Распятие хрупкой бездны

      Пламя пробирается в душу, нежится в ребрах и обгладывает мягкое сердце, растекается в ладонях, вьется слабым трепетом в груди. И если раньше горел лес, если раньше трещали в мольбе ветви, то теперь разъедается стоном беспомощное тело. Оно горит вместе с ураганом, горит болью и всхлипывающим страхом; отчаяние распарывается надеждой. В глубине бездны неизменно мерцают пленяющие глаза.              Лес разбредается, становится единым адом, склеиваясь в пьянящее безумство. С болью сгорает плоть, ловит воздух окровавленным ртом погибающая жалость. И хочется сдохнуть, как сдыхают на помойках бездомные псины и мрут самые ничтожные создания. Кости вырываются из-под кожи. Ребра горят.              И Джисон дышит. Впивается пальцами в чернеющую землю, волочится безобразными конечностями по ошметкам когда-то яркой травы, оставаясь в пламени безвольным существом. Глаза улыбаются. Джисон видит, как сменяется в них надменность на вопящую мягкость. Силуэт плывет. Во всхлипе задыхается желание пытаться жить.              Это все не было его выбором, даже не было тем, о чем он когда-нибудь мог бы попросить. Видеть больше, чем остальные, чувствовать так много в один момент, словно мир сужается и стискивает его своими огромными лапами. Разве это может быть чем-то прекрасным? Разве его можно за это так искренне и нежно любить? Сознание размывается. Мысли сменяются с одной на другую. Терпимость оборачивается в затмевающую самоощущение усталость, и в ней больше не остается ничего, кроме кромешного ада. Он у точки невозврата, на конце обрыва. И если очередной провал, очередное видение, просто уход из реальности – это не пропасть, тогда Джисон лучше навечно в своем мире расщепится. Трехчасовой сон кажется пятью минутами и еще примерно двадцатью пятью часами невыносимой работы, где пришлось пахать без малейшего перерыва. Он будто не спал. Дверь в комнату становится бесформенным пятном.              Стрелка часов долбит по черепной коробке с такой силой, что приходится закрывать уши; слезы размазываются по опухшему лицу. Он не знает, почему все стало таким громким, не знает, что могло произойти с ним всего лишь за одну ночь, когда ему ежедневно приходится заталкивать в себя таблетки, чтобы позволить себе еще хотя бы немного пожить. Наверное, нормально, что его снова кроет. Наверное, нормально, что часы, эти адские, отвратительные часы заставляют захлебываться в истерике и размякать в собственных руках. Плохо, когда голоса становятся громче. Еще хуже, когда вместо мыслей и родных серых стен получается слышать и видеть лишь неразборчивый шум и гнущуюся реальность.              В нормальности даже близко нет ничего приятного, его словно расчленило на тысячи мелких кусков, перекрутило в перемазанной мыслями мясорубке и выбросило в жестокую действительность, оставило умирать в собственных страхах и накрывающих желаниях. Баночка с таблетками выпадает из рук. Для начала стоит хотя бы умыться.              Джисон находит в голове, среди звенящих ужасом голосов, только одно воспоминание: он собирался пойти в магазин вместе с Феликсом ближе к обеду. За бусинами и какой-нибудь веревочкой для браслета, потому что ему тоже хочется сделать Минхо приятно. Когда Джисон сказал об этом Феликсу пару дней назад, он не то чтобы удивился, но нечто странное проскочило в выражении его лица, будто Джисон вот так легко сдал себя с потрохами и раскрыл то, чего никогда не должен был. И каждый из мальчишек, с кем он виделся, постоянно обращал внимание на браслет и, к счастью, не задавал вопросов, но почему-то ему кажется, что они и так обо всем знают. Знают о нем, о Минхо, о том, что происходит не только в его черепном ящике, но и у него с этим до потрясения очаровательным парнем. Минхо чудесный, правда, самый прекрасный человек на свете, и Джисону ни за что бы не хотелось портить его жизнь, пусть и Минхо сам разрешает себе, должно быть, слишком много, наклоняясь ближе, чем обычно, или «незаметно» приобнимая его за разговором с Чаном. Минхо до жути тактильный и ласковый, и Джисон просто не может ему не разрешать. Поэтому хочет показать свою преданность, заключенную в мягкой симпатии, в чем-то таком, к чему Минхо сможет прикоснуться. Поэтому не придумал ничего интереснее браслета, прямо такого же, как и у него, только другого цвета.              Нет сомнений в том, что Минхо он подойдет. Минхо настолько красивый, что ничего не сможет его испортить, даже какая-нибудь грязная и дырявая одежда или присутствие Джисона рядом. Душа разлагается. Часы ползут по стене кривой стрелкой и показывают всего лишь восемь утра. Он помнит, как мама гремела на кухне в пять и помнит, как пялился в потолок всю ночь, потому что таблетки вдруг стали давать обратный эффект. Паршиво, в общем.              Из-за угла выглядывают кровоточащие глаза; в стене засасывает в бездну дыра, и Джисон с неуверенностью в нее шагает. Ванная комната встречает тусклостью света и плесневелым углом прямо над раковиной. В зеркале отражается раздробленное убожество.              У него нет рта, нет лица. Вместо него торчат кости, выпирает расплющенный нос, и натягивается синеющая кожа. Это видение, очередная галлюцинация, которая долбит по сознанию сильнее остальных. Не страшно видеть, как погибает вокруг мир, страшно перестать видеть себя и навечно потеряться.              В пропасти все иначе: картинка не та, реальность другая, ненастоящая. Он будто во сне, где-то на лезвии между сном и явью, в ощущениях удушающей смерти. Когда кроет сильнее обычного, нужно пытаться заземлиться. Когда выхода не остается, его все равно нужно продолжать искать, если действительно хочется продолжать жить. А Джисон хочет. Хотя бы ради мамы или ради Феликса. В конце концов, ради мальчишек и своего нежного ангела в этом кромешном аду. Ангел.              Минхо вполне мог бы им быть.              Где-то на подкорке, внутри кричащих голосов и завывающей тревоги Джисон слышит, как стонет ревущая надежда. И если надежда – это и есть свет, то ему больше ничего не нужно. И плевать даже, во что ему остается верить, чтобы выбраться из огня и боли, в которой он скитается изо дня в день. Плевать уже, каким становится отражение в зеркале, когда приходится считать вдохи и окунаться в ледяную воду.              Все хорошо. Он жив, и каждый вопль – это обыкновенная иллюзия. Ничего нового. Кости обрастают плотью. Джисон не хочет видеть, насколько сильно изменилось его тело под влиянием болезни. И пусть он никогда не был упитанным или хотя бы нормальным, сейчас он выглядит гораздо хуже, чем раньше. Есть не хочется. Без таблеток окончательно свихнется. Губы рвутся в натянутой сердцевидной улыбке, и никогда еще Джисон не был так рад своим неизменно круглым щекам.              Хочется надеяться, что никто не замечает в нем изменений, даже мама, которая в последнее время в его сторону даже не смотрит. Они поругались пару дней назад. Снова. Джисон нечаянно сказал ей, что сам может решать, когда он будет выходить из дома и чего хочет, что ему не пять и не десять лет, чтобы все еще существовать под ее вечной опекой. Ответ был таким же, как и обычно. Последствия: хлопнувшая дверь, разбитая тарелка и мамины слезы. Меньше всего Джисону хотелось видеть, как она плачет. Ледяная вода смывает кровавые разводы с костлявых запястий.              Изображение в зеркале – несуразный ребенок с выкатившимся глазными яблоками и потрескавшимся ртом, бесполезное создание с червями, прожравшими своими нескончаемыми разговорами мозг. Ненависть вскипает отвращением. Джисон сдирает с хлипкого крючка полотенце с торчащими отовсюду нитками и жмется к дверному косяку – вот-вот свалится с ног.              Это ощущение тяжелой усталости несравнимо ни с чем, даже с изнуряющей работой. Он просто измучился, так заебался, что держать себя в руках – это последнее, что у него выйдет сделать. Каждый день обречен на страдания, каждый день – мýка, ожидание улучшения и очередное огорчение. Таблетки помогают, да, но самую малость, они словно перестали действовать так, как раньше, стали чем-то привычным для организма, без чего невозможно обойтись, и что теперь не приносит никакой пользы. Нужно попросить маму взять новые, а вообще, по-хорошему, сначала с ней помириться. К черту. Горсть проталкивается в горло и заливается сверху холодной водой. Зубы болят.              Потолок плывет вместе с мыслями, тонет воспоминаниями о сне и горящим телом. В пожаре сияют глаза. В заземлении Джисон плюет на отсчитывающие минуты часы и хватает трубку телефона, набирает заученный наизусть номер. Знает, что на той линии, должно быть, совсем недавно проснулись. Упирается виском в стену, следит за гудками.              – Джисон? – ну конечно. Минхо всегда угадывает, что звонит именно он, потому что кто, если не Джисон? Сердце мягко прижимается к ребрам.              – Привет, – совсем тихо. Джисон поджимает губы, подбирая слова, и Минхо не торопит – терпеливо ждет продолжения. – Мне плохо, – со рваным смешком, всхлипнувшим вздохом.              Минхо не нужно объяснений, не нужно больше ничего, чтобы понять. Он отвечает коротким мычанием, наверное, несколько секунд хлопает пушистыми ресницами и тоже к чему-нибудь аккуратно прижимается. Минхо весь будто бы осторожный, с резкими линиями, мазками выделяющихся скул и горячими ушами. На той стороне втягивают носом воздух и коротко прощаются с уходящим на работу Чаном.              – Ты кушал? – Джисон бы зарылся с головой в его голос.              – Потом, – отмазка. Минхо, возможно, неодобрительно качает головой и хмурится. – Мне немного не до еды, – новый смешок. Джисон сглатывает ком, впечатывается глазами в вырисовывающуюся бездну. – Таблетки перестали действовать. Возможно. Я не знаю, что происходит, и почему все обернулось в это, но… слишком много всего, слишком трудно и, знаешь, тебя будто разрывает, перемалывает, и ты начинаешь распадаться, терять какие-то части. Я-я не видел в отражении своего лица, точнее, – часы давят. – Видел, но только скелет и глаза. Это не страшно, это просто похоже на ужас или… смерть? Я понимаю, что все это не по-настоящему, что нужно было заставить себя спать или сжирать все таблетки, которые есть в доме, но вдруг будет хуже? Вдруг накроет сильнее, чем сейчас, и что тогда? Я словно умираю, Минхо, схожу с ума, исчезаю, да что угодно! Мне так надоело, – выдох.              Минхо молчит с минуту, собирается с мыслями, кусает губы, прикрывая глаза. И лучше бы он оказался рядом.              – Милый, – шепот срывается нежностью. Джисон почти не дышит. – Ты не умираешь, не говори так никогда, ладно? Все хорошо, пока это галлюцинации, и пока ты отличаешь их от реальности, просто… нужно переждать и… Я не знаю, Джисон, – и слышно, как тяжело ему дается каждое слово. – Хочешь, встретимся? Или я приду к тебе?              Сердце разгоняется.              – Сегодня не получится, – Джисон отковыривает выпуклый узор на обоях. – Я пообещал Феликсу встретиться, там ему что-то надо, – ложь красиво ложится на язык. Джисон боится вот так легко вывалить, что он, между прочим, собирается сделать ему подарок.              – Тогда завтра?              – Да, давай, – и тишина.              Нет потребности в том, чтобы продолжать. Комфорт растекается по телу, остается вздохом и тихим шуршанием на той стороне. Джисон думает, наверное, слишком много, разглядывая потолок, и Минхо занимается тем же вместе с ним, вдруг едва слышно смеется, плотнее прижимая трубку к уху.              Тишина расклеивается.              – Я соскучился, – так тепло.              Джисон в смущении розовеет щеками. Они не виделись больше недели – это кажется чем-то убийственным, сравнимым с целой вечностью, – и не разговаривали несколько дней, и никогда Джисон не сможет сказать, насколько сильно ему не хватает мягких ладоней в своих и согревающих объятий. Он тоже скучает, так много, постоянно воображает, как бы прижался к нему и неожиданно поцеловал, как бы столько-столько всего ему рассказал. Минхо хочется сжать, затискать, покусать, спрятать где-нибудь в шкафу, чтобы мама не нашла, и просто бесконечно разделять с ним одну планету на двоих, жаться к груди и липнуть губами. Минхо прелестный, а еще жутко наглый.              Джисон чувствует, как быстро бьется сердце.              – Отстань, – совсем тихо. В стеснении разгорается желание его зацеловать.              Проходит еще несколько минут, прежде чем Минхо с ним прощается и просит позвонить вечером. И в его голосе столько трепета, столько неозвученных, кипящих нежностью чувств, что Джисон почти может прикоснуться к ним кончиками пальцев и нечаянно сгореть. Бездна разваливается перед глазами. Джисон утопает взглядом в дымящемся чае и ненамеренно обжигается, когда подносит кружку к губам. Выпадать из мира не хочется, но он в очередной раз остается без возможности решить хоть что-нибудь самостоятельно. Черви выбирают за него. В голосах слышится мамин шепот.              Это непривычно – слушать знакомые голоса и различать в них смех Чонина. Непривычно, что браслет, красиво переливающийся на запястье, рассыпается перед ним и собирается заново, становится бордовым месивом, впивается мнимой болью в кожу. Раньше такого не было, раньше в принципе галлюцинации не казались настолько правдоподобными и будто бы слишком реальными. И мерзко не от ощущений, а от себя. От вопящей в грудной клетке беспомощности.              Сердце бьется в унисон с мыслями. Джисон глотает воздух и давно остывший чай, наблюдает за тем, как за окном, прямо на подоконнике, переговариваются о чем-то два маленьких воробья. Они свободны, они просто живут и ни о чем не заботятся. Пол скрипит под ногами. И Джисон не помнит, когда оказался среди подушек и одеяла, замотанный в накрывающую панику и желание спрятаться.              Наверное, и не было никаких воробьев.              В сознании распарывается самообладание, теряются чувства, эмоции, воображения, и пропадает связь с миром. Сон давит тяжестью на голову, ломает дрожащее тело и становится кромешной тьмой перед глазами. Джисон понятия не имеет, сколько часов проспал, может, вовсе минут пятнадцать, но настойчивый звонок в дверь и слепящее глаза солнце намекнули, что пора, наконец, приходить в себя. Насколько бы отвратительно ему не было, он все-таки обещал. И Феликс, должно быть, поможет ему вернуться и хотя бы немного ожить. По крайней мере, так происходит всегда, и Джисон верит, что и сегодняшний день не будет исключением. Голова раскалывается. Шорты натягиваются на кости, гремит на руке сверкающий браслет.              Феликс делится улыбкой и кроткими объятиями, привычно шмыгает носом на пороге, ожидая, когда Джисон еще раз умоется и наденет поверх растянутой футболки такую же длинную, слегка выцветшую кофту с рукавами, прикрывающими половину ладони. На улице жарко, палят жарящие лучи, но уговаривать Джисона снять кофту – это нечто невозможное. Феликс уже пытался, но все без толку, потому что Джисону ужасно холодно, а его друг просто не понимает, как в такую теплоту можно мерзнуть.              И если бы Джисон действительно замерзал из-за погоды.              У Феликса кепка козырьком назад, черная футболка с потрескавшимся изображением машины и висящие на худых бедрах бордовые шорты, красиво подчеркивающие позолотевший оттенок когда-то бледной кожи. Короткие, но постепенно отрастающие волосы торчат из-под кепки почти смешным одуванчиком; Феликс со вздохом надувает огромный пузырь из розовой жвачки.              – Джисон, – и звучит он серьезно. От его взгляда приходится отвернуться. – Все нормально? – лица Феликса не видно, но Джисону не нужно смотреть, чтобы почувствовать, как хмурятся его брови и пушатся белые ресницы.              – Да, – много говорить не хочется. – Я просто не выспался, – плевать, что Феликса не обманешь.              – Всю ночь думал над тем, как будешь делать подарок Минхо? – он, кажется, расслабляется и фыркает в усмешке. Джисон все еще не смотрит. – Ну чего ты! – Феликс аккуратно толкает в бок, заглядывает голубыми озерцами в самую душу и в улыбке поджимает губы. – Минхо точно будет в восторге, только представь, насколько сильно он обрадуется, когда ты возьмешь, встанешь перед ним на одно колено и-              – Ты что говоришь! – щеки горят. Джисон в ужасе его перебивает и разгоняется сердцем.              Он догадался? Что он знает? Ребра вспыхивают.              – Я просто хотел немного тебя взбодрить, – Феликс нежно смеется. Джисон ни за что не поверит, что его слова – глупая шутка. – И у меня получилось, – странный.              Почему Феликс не осуждает? Почему он просто шутит, пытается подколоть, а не задеть тем, что Джисон так мягко, до отвратительного жалко и искренне влюблен в мальчика? Сердце разбивается о кости; грудь оплетает страх вперемешку с теплым доверием. Феликс щелкает жвачкой, пиная попавшийся под ноги камень.              – Не говори так больше, – лучи отражаются в глазах напротив.              Феликс только пожимает плечами и сует руки в карманы. Это ведь неправильно. Все неправильно. Он должен осудить, надавить, ударить. В конце концов, он должен сказать, что это противно, хотя бы так. Но почему Феликс молчит и чешет нос, почему продолжает пинать камни, почему вздыхает, когда должен говорить о том, какой же Джисон ничтожный? Мысли путаются. Феликс нащупывает в кармане пачку сигарет. Мысли вздрагивают грудью. Феликс зевает.              – Может, мне тоже какое-нибудь украшение сделать? Подарю маме, она точно обрадуется. Этот учебный год, наверное, добавил ей седых волос… Особенно начало, – камень отлетает куда-то в траву. Джисон возвращается на планету и прикусывает губу. – Интересно, сколько бусины стоят?              – Недорого, – пыльная дорожка искажается. Мимо ползут разморенные солнцем машины. – Я заглянул в магазин, когда мы в последний раз виделись, – в легких скребется.              – Если что, – Феликс вдруг становится каким-то слишком веселым. – У меня есть дома ниточки: мама когда-то собиралась чинить бабушкины бусы и забыла о них, а все, что нужно было, осталось и валялось у нас там, еще в прошлом доме, на комоде, около года, если не больше. По-любому сейчас где-нибудь в одном из ящиков валяется, так что, – жвачка лопается и цепляется за сморщившийся нос. – Можешь купить только бусинки.              Феликс яркий. В нем забота и язвительность, ласковость, в которой искрится трепетность души и желание обниматься со всем миром. Он добрый, не такой, как остальные, особенный. Джисон открывает дверь в маленький магазинчик и дергается под негромким звоном колокольчика. От разнообразия пестрящих тканей, ниток и бусин со всем-всем подряд разбегаются глаза. Тревога плывет вместе со стеллажами. Женщина за прилавком отрывается от газеты и поправляет толстые прямоугольные очки.              – Здрасте, – черт, наверное, нужно было сказать иначе. Феликс рядом прилипает к стеклу и рассматривает яркий бисер. – А можно посмотреть бусины? Такие же, – он снимает браслет с руки, показывает улыбчивой продавщице. Она, покачнувшись, выходит из-за прилавка вместе с ключиками.              – Хочешь сделать подарок маме? – у нее теплая улыбка и медленные, неторопливые движения. Феликс едва не смеется и старается не смотреть на Джисона, чтобы не заржать на весь магазинчик. Дурацкий. – Вот, выбирай. Тут точно такие же, но есть поменьше и побольше. Какой цвет она любит? – эта доброжелательная женщина просто хочет помочь.              Джисон в ступоре старается хоть что-нибудь сообразить.              – Розовый, – вылетает как-то резко. Джисон одергивает рукав кофты и надеется, что продавщица на него не смотрит. – Вот эти красивые, – и тычет пальцем в нежно-розовые бусины. Это глупо. Все глупо.              Он точно не умеет общаться с людьми, и женщина должна думать о том же. Хорошо, что Джисон больше никогда сюда не вернется. И хорошо, что продавщица продолжает улыбаться и говорить о том, что его маме точно понравится такой подарок.              – Хотела бы я, чтобы и мой сын был таким, – она набирает бусинки в маленький мешочек и возится с замком стеклянного шкафчика. – А то вы все, мальчишки, сигареты да машины… Ты молодец, – и берет деньги, снова поднимает газету.              Феликс смеется за дверью магазинчика и давится дымом, как только они прячутся в ближайшем переулке. Джисон готов его придушить.              – Ага, маме подарок, – у него сверкают голубые глазки и дрожат от смеха плечи. – Ты бы видел свое лицо! Тебе повезло, что она на тебя в тот момент не смотрела, так бы пришлось говорить, что подружке, – Феликс весь светится. – В принципе, даже почти и не обманул бы.              Джисон закатывает глаза. Легкие наполняются горькостью никотина; в груди расползается желание скорее увидеть реакцию Минхо. Розовый. А что, если он не любит розовый? Это же вообще девчачий цвет. Феликс хмурится, когда замечает, как он начинает волноваться.              – Я же этот розовый просто, ну… на эмоциях выпалил. Вдруг ему не понравится? – мешочек вынимается из кармана, неуместно, но так правильно переливается в серости и пыли маленькими бусинками. Неправильно и красиво. Джисон отрывает засохшие корочки с губ, пока Феликс снова чешет нос.              – Думаю, ему понравится все, что сделаешь ты и что связано с тобой, так что можешь не переживать, – слишком легко.              Феликс говорит так, словно в этом нет ничего мерзкого, словно это нормально. Джисон выдыхает в сторону и прикрывает глаза, когда стены вновь начинают плыть. Сегодня точно не его день. Сердце прижимается к костям.              Солнце плавится во всепоглощающей жаре, и вместе с ним растекается на кровати горящий и взмокший Феликс. Он о чем-то рассказывает, пока пытается оторваться от подушки и подняться на ноги, завязывает волосы, вечно залезающие в глаза, в забавную пальму и шарится в ящиках в поисках той самой ниточки или чего-то еще, что ему там вообще нужно. Болтает о бабушке, о девочке, в которую врезался тогда, в школе, и которую недавно встретил на улице. Предлагает Джисону сесть за стол, а сам располагается на кровати с альбомом и карандашами, говоря о том, что в последнее время не может перестать рисовать. Джисон отчего-то смеется и прикусывает изнутри щеку; бусины красиво сочетаются с теми, что блестят на его браслете.              В тишине слышно лишь, как щебечут за окном воробьи и водит по бумаге карандашом Феликс; дыхание сбивается. Джисон не взял с собой таблетки.              Все, что было сегодня утром, вспоминается слишком резко и сдавливает грудь неприятным страхом. Это не повторится, по крайней мере, не должно. Он не перестает принимать таблетки, но видит, как искажается реальность, концентрируется на чем-то одном, на нежно-розовых бусинах и мыслях о Минхо, но уплывает грузящей паникой. Считает зеленые бусинки на своем браслете и отсчитывает точно столько же розовых. У Минхо ладонь чуть меньше, чем у него, правда, он не настолько худощавый и тонкий запястьями. Джисон вообще, кажется, никогда не видел его без футболки, и Минхо представляется ему… не слишком крепким, нет, просто стройным и красивым. Странно думать о нем в таком ключе, даже немного стыдно. Ниточка с нанизанными на нее бусинками выскальзывает из пальцев и рассыпается по столу. Приходится начинать все заново.              Феликс в какой-то момент исчезает и появляется с чаем и конфетами – чай, кстати, оказывается только у Джисона, – чихает, снова принимаясь рисовать. Он молчит всего несколько минут, пока собирается с мыслями, а потом начинает рассказывать о том, как недавно кормил кошек за домом и гулял с еще больше порыжевшим Чонином. Джисон представляет огонь вместо его волос, и Феликс в тот же момент сравнивает их с пожаром, с улыбкой гоняя во рту сосательную конфету. Концы браслета аккуратно завязываются в узелок. Звезды на потолке гнутся.              – Чонин, кстати, опять у Чана живет, – альбом и карандаши остаются валяться где-то на краю кровати. Феликс переворачивается на живот и подпирает голову руками, наблюдает за тем, как Джисон нервно теребит рукава кофты. – Не знаю, что у него там в семье происходит: он не говорит, но ему и у Чана не очень сладко. Рядом же лес, а Чонин из-за этого боится, там еще вечно кто-то ошивается. И Чан теперь никуда его в одиночку не пускает, только если в обед или утром, до темноты, но Чонин сам не особо противится. С ним сейчас вроде бы Минхо должен сидеть, ну, как сидеть, – Феликс звонко чихает. – Он же у тебя работает ночью, а так весь день у Чана, если не у себя. Вот я и пошутил над Чонином, что у него теперь нянька есть, – луна, подвешенная на люстре, раскачивается от дуновения ветра. – Он почему-то не оценил, кстати. И я тебе еще не говорил, но Чонин звал погулять на этой неделе. Не понимаю, в чем проблема делать это каждый день, Сынмин вообще странный, ему вот лишь бы дома посидеть, – и есть в нем что-то забавное и до жути родное. Джисон греется улыбкой и морщится от того, насколько громко начинает звучать его голос. – Обидно, что сейчас даже вечером допоздна не погулять, хотя у леса постоянно малявки ходят, их милиция уже не успевает разгонять. Хорошо, что сейчас все тихо… – монолог прерывается глубоким вздохом. Феликс поджимает губы.              И он все еще переживает. Его паранойя лишь иногда прикрывается счастьем и неожиданным приливом энергии и веселья, словно нет и не было убийств, словно все хорошо, и не существует ничего, что могло бы нарушить мнимое спокойствие. Феликс тоже измучен перепадами и качелями, и ему тоже больно понимать, что ничего не может быть хорошо. Только не сейчас. Он трет глаза, задумываясь, шмыгает носом, когда Джисон продолжает молчать. Нужно сменить тему.              – Красиво? – и он показывает голубоглазому чуду розовый браслет. Феликс мягко улыбается.              – И вот как ты можешь думать, что Минхо не понравится? Глупость такая, – что-то нежное проскальзывает в его взгляде. – Когда планируешь дарить?              В черепной коробке всплывает утренний разговор и голос Минхо. Минхо. Джисон так ужасно по нему скучает.              – Завтра. Мы созванивались сегодня и договорились встретиться, – немного неловко. Феликс на него не смотрит.              – Классно, – и почему-то Феликс меняется в настроении, мрачнеет, падая лицом в плед. – Ненавижу жару.              И, может, дело даже не в жаре.              В болтовне растворяется волнение и воспламеняется липкое ощущение присутствия чего-то рядом. Это привычно, это не то, с чем он не смог бы справиться, просто до мурашек жутко от того, что он чувствует то, чего не существует на самом деле. Джисон знает, что оно смотрит, знает, что это очередное воображение болезни, и Феликс, на мгновение замолчавший, точно не понимает и не поймет всего, что он сейчас испытывает. Больно. Не от того, что Феликс попытается утешить и пожалеть, а от того, что он, как и никто другой, никогда его не поймет. Очередной рассказ становится гулом в голове и перебитой чужими голосами кашей из несвязанных слов. Феликс смеется.              Если представить вакуум, то все не кажется таким уж страшным. Если сбежать, исчезнет все, что так давит и желает его размазать. Это лучше, чем растягивать рукава кофты и почти слышать, как трещат нитки, лучше, чем находиться здесь, рядом с и без того беспокойным Феликсом, который точно будет еще больше переживать и виться вокруг него, будто он чем-то сможет помочь. Бред, тупой, скомканный бред. Он бы проклял себя за таблетки, забытые дома, проклял бы за болезнь, за тревогу, за влюбленность и за свое существование в целом. Бездна вырисовывается в стене и зовет прыгнуть внутрь, расслабиться, отдать себя на растерзание мыслям и желанию себя уничтожить; новый мир раскрывается пятнами и кровью на запястьях. Шум заполняет комнату, становится единым с воздухом, со вселенной, пролезает в вены, в дыхание, сдавливает глотку и вылизывает треснувшие ребра. Где-то слышится подлетевший голос Феликса.              Кости ломит, сжимаются челюсти, и хочется спрятаться, укрыться от терзающих душу глаз и мокрых ладоней. Они маленькие и точно принадлежат Феликсу. Феликс. Джисон никогда в жизни не хотел, чтобы он застал его в таком состоянии и увидел все, что с ним происходит. Плевать даже, что он обо всем знает и наверняка рылся в библиотеке в поисках хоть чего-нибудь, что сможет это объяснить. Плевать, что Феликс уже видит и касается рук и щек, что-то говорит, всхлипывает, испаряется. Он боится, и это последнее, чего Джисон желал.              Картинка возвращается, собирается по кусочкам, складывается несуразным пазлом с недостающими деталями, составляющими из себя дыры в потолке и сознании. Кожа горит там, где в нее впивались пальцы и ногти, и разгорается дрожащее, распарывающее плоть отвращение. Феликс ставит перед ним стакан воды и хлопает мокрыми ресницами. Блять. Он снова его напугал.              – Извини, я не знал, что нужно делать и… – Феликс мнется, грызет губы, теребит подол футболки, в нервах старается взять себя в руки.              – Все нормально, – выдох. Голос не слушается.              – Ты серьезно сейчас? – внутри Феликса что-то звучно щелкает; лопается попытка сохранять самообладание. – Д-да я думал, что ты умрешь, а ты говоришь, что все нормально? Ты в своем уме? – хрусталь сыплется с его белых ресниц. – Сука, Джисон, это вообще не нормально!              Тошнота застревает комом в горле. Вода стекает по подбородку и остается мокрым пятном на груди. Феликс размазывается.              – Извини, – единственное, что получается из себя выдавить. Глаза слезятся. – Давай просто помолчим? – вымученно. Джисон давит улыбку и расползается на столе, содрогается грудью, грузно падает на собственные руки. – Я забыл таблетки, – из-под ребер рвется тихий смешок. – Сегодня утром мне было не очень хорошо, точнее, совсем хуево, но я надеялся, что этого больше не повторится. Прости, правда.              Феликс рядом. Феликс в ладонях и щекой на спине, он маленький и нежный, до всхлипа мягкий. Вьется руками вокруг груди, дышит глубоко – успокаивает – и целует в плечо, потому что теплый и потому что волнуется. Стакан воды убирается подальше от края стола; Джисон боится с края сорваться.              Больше не страшно и не больно, просто противно и все еще тошно. Он напугал Феликса и чуть не разбился сам, испортил вроде бы хороший день, снова окунулся в болото самоуничтожения и затаил дыхание. Если поставить жизнь на паузу, то, может быть, что-нибудь изменится. Если все продумать до мельчайших деталей, то он не будет больше совершать ошибок, возможно, наконец, хоть раз поступит правильно и никому не навредит. Вены рвутся. Джисон натыкается носом на белую макушку и поджимает губы. Феликсу тоже нужна ласка.              Он точно такой же требующий заботы и внимания ребенок, такой же щенок, жаждущий любви. Это нечестно: уродцам всегда достается то, чего так ждут прелестные птицы. Джисон бы жутко хотел видеть его счастливым сейчас, завтра и в далеком будущем. Феликс заслуживает больше и лучше, целый мир, но лишь тот, который примет его с объятиями и кучей конфет в кармане. Мир без него. Глаза слезятся; Джисон прячет взгляд и потирает кончик носа, собирается с остатками шумящих мыслей, прижимаясь к Феликсу в ответ. Дети с гвоздями в сердце и мечтами глубоко в груди. Бескрылые птенцы. Феликс совсем крошечный.              Они путаются в пледе на кровати, Джисон разглядывает плывущие звезды. Больно только в ребрах, в остальном – пустота и нарастающая тревога, стихающая каждый раз, стоит Феликсу переплестись с ним пальцами и хлюпнуть носом. Хочется спать и удавиться, а лучше – вдохнуть и как-нибудь нечаянно испариться, словно его никогда не существовало. Феликс слишком долго молчит и проваливается головой в подушки, пушится одуванчиком на наволочках и электризуется расстроенным сердцем. В нем что-то тихо пощелкивает вместе с часами на кухне, но это слишком громко и навязчиво отражается в скорлупе. Джисон встречается с голубым бисером и останавливает себя от попытки закрыть уши. Грудь вибрирует.              Бездна растет на месте, где только что лежали разноцветные карандаши и альбом с рисунками. Игнорирование обращается в задыхающийся вздох. Когда это уже закончится? Феликс снова тянется обниматься и обещает его спрятать. Слезы прожигают мягкие глазницы.              Крыша едет конкретно, не помогает даже концентрация на бесконечном потолке и раскачивающейся из стороны в сторону луне. Джисон почти ловит ее руками – она бы точно уместилась в ладони. Голоса заменяют мысли и просачиваются в сознание, смешиваются с кровью, переплетают вены и чешутся запястьями; фантики шуршат под подушкой и отражаются гулом в черепной коробке. Феликс сопит под ухом.              Наверное, нужно было бежать домой и прятаться в углу комнаты в обнимку с одеялом и какой-нибудь первой попавшейся на глаза книгой, наверное, вообще нужно было попросить Феликса принести ему хотя бы успокоительное из аптечки, чтобы он не сдох у него на глазах. Даже не смешно. Джисон растирает веки, когда в очередной раз переворачивается на другой бок в попытке заснуть, разгрызает заусенец на большом пальце, натыкаясь взглядом на заснувшего белобрысого щенка. Феликс отблескивает веснушками и отчего-то хмурится, начинает выпутываться из одеяла, когда, кажется, становится совсем жарко. В четырех стенах даже с открытым окном душно. Джисон снова пялится в потолок под пристальным наблюдением бездны.              Розовый браслет греется на столе под лучами упавшего на него солнца, дрожит, рассыпается по поверхности, становится единым с кожей. Джисон мягко смотрит за тем, как зеленые и розовые бусины перекатываются на запястье и стукаются друг о друга с едва слышным цоканьем. Ему хотелось бы взять Минхо за руку и прижаться губами к ладони, приложить к щеке, прикрыть глаза, уткнуться в шею и глубоко вдохнуть. Минхо всегда приятно пахнет и красиво – это прекрасное слово – контрастирует с грубыми, наверное, почти выветрившимися сигаретами. Сердце разгоняется почти что нежными ударами. Паника заменяет влюбленность.              Джисон начинает ерзать на кровати, ищет удобное место, перебирает в руках плед и дергает рукава, весь сжимается, когда понимает, что все, от чего он так упорно пытается сбежать, снова возвращается, словно он никогда в своей жизни со всем этим дерьмом не пытался бороться. Плохо до кома в горле и капающих с кончика носа соплей; слезы душат. Чтобы не сдохнуть, приходится как можно тише, запнувшись о магнитофон на полу и чуть не уронив кассеты, бежать в ванную и пихать руки под ледяной поток. Он все еще в себе, хорошо, значит, сможет справиться и без таблеток.              Пол в узком коридоре скрипит. Феликс прислоняется виском к дверному косяку и поджимает губы.              – Опять? – и смотрит беспокойно.              – Проводишь меня до дома? – «я больше не могу» остается на растерзание голосам. – Или, нет, спи, я сам дойду, – пальцы болят от холода, прижимаются мокрые ладони к щекам и лбу. Заземление не работает.              – Может, все-таки побудем пока у меня? На улице жарко, вдруг тебе еще хуже станет... Я видел в аптечке таблетки, сейчас принесу и-              – Не надо, – Джисон измученно опускается на корточки и накрывает лицо руками. Дышать, просто дышать. – Я дома приму все, что мне нужно, только, пожалуйста, перестань волноваться, я не умираю, – плевать, если даже это так и есть.              Феликс хлопает на него ресницами и не находится с ответом, выдыхает лишь смиренное «ладно», ловя его глаза и помогая ему подняться. Ребра кипят. Джисон мерзнет в подъезде, пока Феликс возится с замком, и замерзает под палящим солнцем, когда они только-только выбираются из-под узкого козырька над подъездной дверью. Феликс постоянно на него поглядывает – проверяет – и решает ничего не рассказывать и молчать весь путь. Джисон искренне ему благодарен. За все.              Феликс выглядит виноватым и подавленным, словно состояние Джисона – это только его вина. Даже если в этом вообще никто не виноват и никогда не будет. Что-то звучно трещит в груди вместе с желанием продолжать ползти под сумасшедшим, прожигающим кожу солнцем; холодно. Джисон лопается капиллярами померкших глаз и нервно все тянет и тянет рукав кофты – она вот-вот разойдется нитками и разорвется и без того растянутой тканью. Носки потрепанных кедов бесконечно задевают асфальт и собирают все мелкие камешки. Феликс рядом шмыгает носом. Феликс оборачивается в бездну.              Тошно.              Дверь скрипит, из щели сыплется песок, и из подъезда выбегает грязная пузатая кошка. Джисон останавливается перед лестницей, когда обнаруживает на ее месте темнеющее пятно, и хватается за перила, теряясь дыханием и сглатывая вязкий ком в горле. Феликс, кажется, придерживает его за локоть, когда он с третьей попытки попадает ключом, сначала застрявшим глубоко в кармане, в замочную скважину. Два браслета стукаются друг о друга в нелепом движении руки. Он забыл бусины у Феликса, но они, наверное, больше не пригодятся. Голова гудит.              Часы ударяются о кости и грудную клетку, звенят в ней нарастающей паникой и желанием срочно куда-то бежать и как можно скорее где-нибудь прятаться. Феликс подталкивает в сторону кухни и едва не падает, когда залезает на столешницу, чтобы достать с верхней полки скрипнувшего ящика черно-белую кружку и налить в нее воду. Горло леденеет. Темнота в глазах рассеивается.              – Такая жара на улице, а ты в кофте, так еще и мерзнешь. Организм истощен, он в ужасе с того, что происходит и что делаешь с собой ты, – Феликс с чего-то вдруг начинает читать лекции, будто Джисон сам ни черта не понимает и не знает, что с ним происходит. Нервы кипят. – Таблетки где?              – Я сам, – рука Феликса сбрасывается с запястья. Джисон ищет в выдохе намек на успокоение, но выходит только хуже.              – Нихуя ты сам не сможешь! Кофту сначала сними, здесь душно невозможно, тебе только херовее станет, – и хватается за подол. – Руки подними.              Часы в коридоре; отсчет подходит к нулю. Джисон не боится – вскипает мыслями и распарывается напряжением. Стрела впивается в плоть души. Ноль.              – Да прекрати ко мне лезть! Я, блять, сказал, что сам справлюсь, что здесь непонятного?! – минус один. Пальцы рвут ткань рукава.              – Я просто хочу тебе помочь! – Феликс размазывается. – Тебе плохо, Джисон, ты думаешь, я этого не вижу? Да я все время за тебя волнуюсь, кручусь вокруг, наплевав на твои поступки, а в ответ получаю вот это? «Прекрати ко мне лезть»?! Я тебя, сука, простил за все, что ты сделал и когда-то сказал, я тебя защищаю, да я даже глаза закрываю на твои отношения с Минхо, а ты вот так отвечаешь? Это и есть твоя благодарность за мое беспокойство? Спасибо, друг! – задевает плечом, воспламеняется обидой. – Да пошел ты нахуй, Джисон, – возится со шнурками в коридоре, шмыгает носом, когда открывает дверь. – Справляйся со всем «сам».              Гремит вместе с сердцем. Джисон растирает глаза руками, стараясь не заплакать и снова не скатиться в самоуничтожение, снимает кофту, бесконечно мерзнет, пытаясь найти таблетки среди скопившегося в комнате хлама. Тяжело даже прибраться. Мысли о Феликсе перебиваются другими. Он вспомнит о нем потом, завтра, послезавтра – неважно. Плевать, что он сказал, плевать, что это, наверное, должно было оказаться обидным. Запястья горят. Вода проливается на одеяло и вздрогнувшую грудь. Господи.              Пока плетется до ванной, проходит около минуты: он все время смотрит на часы и наблюдает за тем, как ползет стрелка. Концентрируется на чем угодно, но только не на голосах. Иногда это помогает. Иногда позволяет сбежать. Ванна наполняется мучительно долго, словно издевается над ним, тянет секунды, ждет, когда Джисон снова начнет раздражаться. Шорты сдираются вместе с плотью, вслед за ними в потрескавшийся старый тазик летят трусы. В зеркале – нечто. Джисон сравнивает свое отражение с тем, что видел утром, ищет в нем все что угодно, но не реальность, стискивает зубы, когда понимает, что все это – он. Щеки и темнота, залегшая под глазами. В них нет жизни, нет ничего, и так однажды сказала мама, когда увидела его при нормальном освещении, и так теперь думает он сам, потому что не может представить другого. Не может увидеть в них что-то кроме затягивающегося узла уничтожения. Запястья чешутся. Джисон смотрит на них через зеркало и теряется.              Это не он. И, наверное, он все-таки себя предал.              Предал, когда скатился в самоповреждение, предал, когда начал срываться на близких, предал, когда стал неугодным даже матери. Предал, ведь всегда представлял себя счастливым старшеклассником, у которого могла бы быть девушка и успешное будущее. Предал, ведь стал ничтожеством и поддался бездне. Он готов распять себя самостоятельно, вколотить в кровоточащие кости гвозди, повеситься на собственном безобразии и никогда, никогда больше не становиться тем, кем стал сейчас. Черви проникают в душу. Джисон забыл снять браслеты.              Под водой безопасно, почти как в вакууме. Он не слышит часов, не видит плесени в углу и потрескавшихся плиткой стен. Он растворяется точно также, как расплывается разводами кровь, задерживает дыхание, тонет, пропадает, забывается. Голосов нет, когда смерть постепенно начинает сдавливать горло. Голоса возвращаются, стоит ему начать задыхаться и продолжать топить себя в ледяном сумасшествии. Мама назовет его отвратительным, назовет грешником и самым грязным человеком на земле. Мама разочаруется, растерзает его гитару, перевернет всю комнату, будет плакать на похоронах и будет счастлива позже. Мама освободится, но навсегда останется жалкой тварью в глазах знакомых. Сын-самоубийца – клеймо на всю жизнь. Бабушка расстроится.              Пусть даже они никогда не воспринимали его серьезно и ждали от него чего-то невероятного, чего он никогда бы не смог сделать. Пусть даже бабушка все еще любит его, и любит мама, которая и без того от него и от всего устала. Может, она просто разучилась выражать любовь и обречена на страдания до момента, пока не сможет сбежать из этого города и избавиться от обузы в лице сына. Может, слова Феликса похожи на ее, а он не заметил этого, когда в последний раз прокручивал в голове его фразы. Джисон не умеет извиняться и не умеет благодарить, не умеет ничего, что могут нормальные люди с существующим будущим. Они не гниют в болезни, не приходят к самоуничтожению, они живут и наслаждаются жизнью. Джисон не научен ничему, либо просто разучился и пришел к опустошению души. Это страшно. Страшно не представлять из себя ноль, к которому снова приближается несуразная, искаженная стрелка.              Он не знает, почему из сотен других людей, девушек, ангел выбрал именно его. Не знает, почему Минхо дарит ему все то, чего он не заслуживает и никогда не сможет заслужить. Это неправильно, это смешно, что настолько прелестный человек может найти в нем частичку себя. Такого не бывает. Но он никогда не поверит, что Минхо его обманывает. Ребра сжимаются.              Там, где начинается лес, воспламеняется пульсирующая боль, и она ломает тело, обращается в ад и ненависть, становится концом всего. От нее нельзя спрятаться, уйти в вакуум, она заставляет дышать и захлебываться в воде, она тащит на поверхность и звенит тревогой в прожранной червями голове. Боль становится тем, без чего он не может прожить ни дня, и тем, что однажды его убьет, но она ласкова и беззащитна, как котенок или сгусток выплюнутой в раковину обиды. Тошнота стискивает внутренности. Он мог бы сдохнуть, но зачем-то вернулся. Джисон не хочет видеть лопнувшие капилляры и выпирающие кости. Минхо бы точно его не простил.              И Джисон, вроде бы, обещал ему позвонить. Ледяные капли скатываются с обнаженного, продрогшего тела. Голоса затихают и становятся бормотанием где-то на фоне, за пределами, оставаясь давящим напоминанием о беспомощности. Сплошная тоска. Джисон морщится, когда шершавое полотенце неприятно скользит по коже, задевает запястья, давится икающим вздохом, осознавая, что плакал все время, что лежал в ванне. Браслеты звенят. Джисон заматывается в одеяло и лезет под подушку за другим блистером. Все равно, который сейчас час, все равно, что он точно не должен смешивать таблетки, зная, что позже поедет крышей сильнее, чем сегодня. Фантомные прикосновения ощущаются почти приятно. Джисон вжимается носом в подушку и окольцовывает руками подогнутый край одеяла, жмурит глаза, дышит, снова утопая мыслями где-то в глубине трещащего леса. За черепной коробкой звонит телефон. И ему удается всего на немного провалиться в беспокойный, прерываемый голосами сон.              Он слышит, как хлопает входная дверь, и как скрипят половицы, когда мама идет мимо его комнаты. Она не заглядывает и не проверяет, лишь что-то бормочет себе под нос и, кажется, ругается, видя сваленную в таз одежду. Мама устала, мама вряд ли выдержит, если зайдет и увидит, что происходит здесь, внутри комнаты и внутри него самого. Джисон знает: мама лучше оставит его на произвол судьбы, чем будет тащить его дальше. Либо хочет знать и вот так думать – какая разница? Она матерится и молится. Джисон отчетливо слышит молитву, всю ту же, что мама читает каждую ночь, и он, наверное, знает ее наизусть, просто не может сейчас воспроизвести ее по памяти, потому что слишком вымотан, чтобы даже пошевелиться. И все-таки телефон точно звонил несколько часов назад. И, наверное, это был Минхо. Браслеты впиваются в кожу. Розовый – подарок. Зачем он его носит, если подарок для Минхо? Приходится достать руку из-под одеяла и снять с нее браслет, аккуратно положить на тумбочку рядом с таблетками и пустым стаканом. Он, должно быть, не слил воду в ванне.              Сон возвращается ужасом и паникой, неестественной, раздробленной картинкой, собранной из разных частей, но до тревоги напоминающей реальность. Джисон не знает, куда идет в этом сне, не знает, почему вновь вязнет ногами в чем-то противном и скользком. Он слышит крики, слышит, как его зовут по имени, тонет в глазах, наблюдающих за ним в темноте. Бог застрял в распятии. Его нет, он не поможет, не спасет и не вытащит из того, вот что Джисон влез сам. Мама молится тому, чего не существует в этом сгнившем городе, тому, что когда-то жило в душах расчлененных тел невинных детей, тому, что повисло над ним напоминанием о невозможности. Это снова все тот же бред. Джисон впивается пальцами в землю. Ад начинается там, где навсегда перестает иметь значение Бог.              Картинки сменяются, он оказывается в пожаре, дышит дымом, задыхается в стоне и крике. Наверное, кричит не он, наверное, кричат дети, которые не смогли отсюда выбраться. Божественное создание, нежный ангел смотрит на него, он прямо перед ним, к нему можно протянуть руки, в нем хочется утопиться. Джисон видит его губы, глаза, бездонные, разочарованные, но любящие глаза. Ангел опускается перед ним на колени. Все снова исчезает.              Психика скачет вместе с чувствами; Джисон дрожит промерзающим телом и ловит ртом удушающий воздух. Вакуум сжимается. Рыжий, ярко-огненный Чонин пылает перед ним ярким пламенем, рвет горло в лесу, растекается черными глазницами, захлебывается собственной кровью. Его пронизывают ветви, его насаживают на них, как на оленьи рога, и он застывает с распоротым ртом. Чонин не сводит с него раздавленных глаз, становится сплошным черно-красным месивом из вывернутых на изнанку органов и торчащих костей и продолжает смотреть, вылизывать плоть душой пустых глазниц. Джисон пытается отвернуться или хотя бы дернуться с места, постараться сбежать.              Его руки окольцовывает долговязый, вытянутый силуэт с длинными пальцами и редкими, свисающими вниз с наклоненной головы волосами. Глаза не перестают за ним наблюдать. Силуэт наклоняется ближе. Картинка искажается.              Он видит свет, видит горящий лес, видит, как задыхаются люди, Феликс. Откуда-то из глубины выходят мальчики, у них нет лиц, нет частей тела – они волочатся по земле; ангел стоит прямо за спиной. Все, происходящее сейчас, напоминает несвязанный, вопящий безрассудством бред. Он сходит с ума, впивается ногтями в лицо, падает в грязь и снова тонет в ужасе. Мамин голос на подкорке. Ангел зарывается пальцами в волосы.              Черви, земля, лужи чего-то темно-коричневого и холод камня под коленями. Кожа сдирается о шершавую поверхность, дрожат локти, разъезжаются окровавленные ладони. Из запястий течет. Джисон ловит глазами зеркало на покрытой дырами стене. Ангел улыбается ему с той стороны, за границей, за стеклом, разделяющим реальность и сумасшествие; Джисон тянет к нему руки. Пока ты не захочешь выбраться сам, никто тебя не спасет. Джисон ищет спасение в чужих – до трепета родных – ладонях.              Пот стекает по виску и впитывается в постель. Горло сохнет. Красные, горящие и слипшиеся слезами глаза растираются краем одеяла. Это был всего лишь очередной сон. Сердце пробивает глотку.              В комнате впервые за долгое время становится тепло, почти жарко, но она кажется настолько маленькой, что трудно не наступить на учебник по физике, лежащий на полу, и упавшую в какой-то момент гитару. Тесно и душно – Джисон открывает окно и одергивает висящую на плечах футболку. Ощущение странное, будто он все еще где-то во сне, блудит по склизкой тьме, натыкается на силуэты и задыхается в дыме. Солнце остается отпечатком на кухонном ящичке и отдается радужным бликом на костяшках пальцев. Вода с привкусом металла или крови. Ободранные обои в ярком свете приобретают светлый оттенок. Часы.              До коридора семь шагов, Джисон отсчитывает их, хватаясь рукой за дверной косяк.              Два часа дня или около того. Время плывет. Крайность обращается другой; три часа сна сменились шестнадцатью. Он помнит, как ворочался и пытался заснуть, помнит маму, помнит, как внезапно закрыл глаза и провалился. Помнит вчерашний день и внезапную ссору с Феликсом, браслеты, воду, смерть. Помнит, как рвался к жизни и хотел распотрошить ее вечером, помнит, как тонул и снова дышал, заталкивая в себя таблетки. Наверное, выпил слишком много. Наверное, сегодня ему стало лучше. Бездны не маячат перед обзором, не темнеет реальность, и не шумят голоса. Спокойно. Джисон наблюдает за неспешным ходом стрелки и прижимает к груди пылающее запястье. Он чесал его ночью; кровь собралась под ногтями.              В зеркале нет ангела или ожившего мертвеца, Джисон видит себя, настоящего и цветущего краснотой лица. Улыбка сама лезет наружу. И как же все заебало.              Нет смысла высматривать дыры и искажения, когда их нет, и все вернулось к тому, с чего он начинал. Хотя бы на один день. Хотя бы на несколько минут. Джисон прикасается к теплой шее, надувается ребрами при вдохе и рвется губами, когда слишком широко улыбается. Позже все равно станет хуже. В коридоре раздается звонок телефона.              Он не ответил вчера, когда слышал его звон, но вспоминает, что это повторялось еще пару раз, где-то за пределами сна, оставаясь мелодией на фоне. Пять шагов до телефона. Джисон поднимает трубку и опирается плечом о прохладную стену. Теплые носки на обнаженных ногах выделяются ярко-желтым цветом. Край футболки оттягивается пальцами.              – Джисон? – это Чан. Беспокойство вскипает заведенным сердцем.              – Привет, – голос хрипит, футболка трещит по швам.              Если звонит Чан, значит, что-то случилось. Это странно. Все странно. И день сегодняшний, и сон, и ощущения. Нужно будет обязательно помириться с Феликсом.              – Все хорошо? Минхо звонил тебе раз шесть, может, больше, но ты не брал трубку. Знаешь же, что за тебя все переживают… – Чан, должно быть, жмурится или трет переносицу. Джисон замирает во вздохе.              – Я спал, – выходит как-то слишком резко. Кожа чешется.              – Так, – Чан глубоко вдыхает, и это слышно довольно громко, почти оглушающе. – Ладно. Феликс сказал, что вы поругались, и что тебе снова было плохо, но он ничего не смог с этим сделать… Минхо ушел к тебе минут десять назад, только, Джисон. Не ври больше. Никогда. Ты всегда говоришь, что все в порядке, но остальные все видят и пытаются тебе помочь, просто научись говорить правду и признаваться в том, что тебе правда паршиво. Я знаю, ты говорил это Минхо вчера утром, но Феликс тоже хочет быть рядом, у него тоже есть чувства, и есть то, к чему ты привел его сам. Я не твой родитель, Джисон, но ко многому, от чего тебе не становится лучше, ты пришел самостоятельно. Феликс желает тебе только добра, – отвечать не хочется. Чан прокашливается. – Давно проснулся?              – Нет, – тело снова ломит.              Чан прощается скомкано, что-то еще говорит Чонину, который спрашивает о чем-то на фоне, и бросает трубку. Гудки отражаются в черепной коробке. Джисон все-таки запинается об учебник по физике и путается в одеяле, когда наспех заправляет кровать. Хлам, состоящий из исписанных тетрадей за прошедший учебный год, блокнотов с записями, фантиков от конфет и одежды, сгребается в ближайший угол. Зеленый браслет скатывается вниз по запястью. Джисон надевает первые попавшиеся шорты и расчесывает волосы пальцами. Тошнота давит на горло.              Часы сопровождают его привычным тиканьем, отсчитывают секунды, когда он проворачивает ключ в замке и открывает дверь в холодный подъезд. Тяжелая дверь гремит; кто-то пролетает через несколько ступенек вверх.              Минхо.              Он останавливается на лестничном пролете, всего в нескольких шагах. Он дышит с тяжестью, дрожит грудью, слезится блестящими блюдцами глаз, смыкая губы в тонкую линию. В нем столько невысказанных слов, столько страха и одновременно облегчения, что Минхо выглядит так, словно вот-вот расплачется или просто возьмет и уйдет обратно. Джисон цепляется за четкость скул и неправильно побледневшую для жаркого лета кожу. Раскрывает дверь шире, ожидая, когда он, наконец, отомрет. Разговаривать не хочется. Минхо резко, несвойственно для него рвано двигается с места и подходит ближе; сердце прибивается к ребрам.              Хочется, чтобы он сказал что-нибудь обидное и правдивое, чтобы обвинил в предательстве или отчитал за безответственность, но Минхо продолжает молчать и ломать пальцы. Он хранит в себе душу, чувства и трепет, льнет прямо здесь, на пороге квартиры, прижимаясь губами к шее, и что-то тихо-тихо шепчет, вьется руками, щекочет длинными ресницами кожу. Минхо плюшевый и хрупкий, нагретый под солнцем и холодный ладонями. Дверь захлопывается за спиной. Минхо отстраняется и качает головой.              – Как же ты меня напугал... – и пусть Джисон прекрасно об этом знает. Вина разрастается под венами. – Феликс сказал, вы поругались, и ты снова себя плохо чувствовал... Джисон, нельзя так, – и никогда он не видел его настолько встревоженным и в то же время милым.              Запястья горят вместе с сердцем. Джисон заводит руки за спину.              Он бы объяснился перед ним, вылил тысячи слов о том, насколько виноват перед каждым: перед Феликсом, перед мамой, перед Чонином, Чаном, Минхо, перед всем миром, в конце концов. Виноват в паранойе Феликса, в страхе самого младшего из них, в срывах матери и ее обреченной на несчастье жизни. Он бы развалился перед ним, расщепился в ничтожестве и разочаровании, обнажил свою растерзанную грудь и подставился под ненависть, сделал все, лишь бы Минхо его понял. Джисон путается в его взгляде и наступает на развязанный шнурок его потрепанных кед. Минхо и без исповедей и вывернутой наизнанку души понимает инопланетное сокровище. Тишина смешивается с тиканьем стрелки.              – Я не знаю, что со мной вчера произошло, но, – приходится собираться с мыслями. Без перебивающих голосов до тоскливого непривычно. – Я заснул после того, как принял таблетки. Там, наверное, было больше чем нужно – хотя, может, и нет, – и я проспал до обеда, причем, знаешь, – Минхо улавливает нервозность в движениях, в том, как тянется край футболки, и хмурится. Джисон прячет глаза. – Это был ужасный сон… Просто полнейший бред с кровью, лесом, пожаром и… в общем… ты понимаешь, да? – понимаешь же?              – Наверное, – он перехватывает рвущую одежду ладонь и переплетается пальцами, бросает взор на запястье. – А сейчас? Как ты себя чувствуешь? – вздох застревает между ребер.              Джисон набирает полную грудь воздуха.              – Странно, – расслабление растекается по коже. – Это как вернуться во время, когда я жил лишь паникой и непонятными мыслями. Они постоянно путались, их было так много, но они будто бы… не подходили друг другу? Сейчас почти то же самое, только я слышу просто тишину, – Минхо поджимает губы. Джисон жутко хочет его поцеловать. – Ее давно не было в моей голове.              Минхо мягкий и аккуратный, несмелый в привычных касаниях и до нежного обеспокоенный. Они не виделись слишком долго, почти вечность, и он скучал, так сильно ждал момента встречи, но не такой. Без боли в круглых бусинах, измученного, исхудавшего вида, который когда-то казался живым. Джисон молчит о вчерашнем безумном и глупом желании, молчит о том, как ощущает почти жизненную необходимость его зацеловать и заобнимать. Минхо почему-то продолжает мяться и думать, хмуриться, снова и снова возвращаясь глазами к запястью и зеленому браслету.              – Мама знает? – все, что он произносит.              – Нет. Мы поругались и больше не разговаривали. Не вижу смысла снова о чем-то ей рассказывать, когда она не хочет меня слушать, – прядь волос заправляется за ухо. Минхо поглаживает костяшки пальцев. – Она никогда не сможет понять.              В прихожей тесно и темно, деревянный старенький шифоньер со сломанной дверцей заставляет едва ли не прилипать к стенке, а тумбочка, на которой зачем-то стоит желтый и давно не работающий светильник, мешается под ногами, когда Джисон во внезапном порыве решает, что ему срочно нужно показать Минхо себя, свое крошечное укрытие от мира и реальности, комнату, заполненную всем, чем только можно, но раскрывающую весь его бушующий хаос. Дверь легко поддается под дуновением ветра. Минхо заходит следом за ним.              В ней нет бардака, в ней Джисон, его представление действительности, шум, шторм, изображение всего, что творится у него внутри. Минхо замечает гитару в углу, сваленные в одном месте тетрадки, две посеревшие пушистые игрушки на полке, таблетки и кружку на тумбочке, полный хаос на письменном столе и раскрытые ящички. Он видит и чувствует, боится, что Джисон начнет этого стыдиться и оправдываться перед ним. Неловкость застревает в желудке. Джисон отходит к тумбочке и берет кое-что, ненадежно спрятанное за кружкой.              Сердце разгоняется. Джисон снова суетится, убирает руки за спину, бегает взглядом и много-много думает над тем, что мог бы прямо сейчас сказать. Минхо недоумевающе хлопает на него ресницами.              – В общем, – плохое начало. Джисон готов поклясться, что едва смог остановить себя от того, чтобы начать перекатываться с пяток на носочки. – Я ничего не смог придумать, точнее, я не знаю, понравится тебе или нет, и хороший ли это подарок, но… вот, – браслет блестит нежно-розовым в ладонях, протягивается поближе, и Джисон старается не смотреть на реакцию удивленного Минхо. – Если тебе не нравится, то-              – Блять, Джисон, – Минхо неожиданно шмыгает носом и заставляет обратить на себя внимание. – Как ты можешь думать, что мне не понравится? – он смеется, делится искренней улыбкой, роняет голову набок, слезясь глазами и так смущенно краснея ушами. Он весь мягкий и растроганный, похожий на ласкового котенка. Минхо принимает украшение и аккуратно надевает его на руку, прижимает ладонь к чужой пунцовой щеке, искрясь благодарностью и чем-то сахарным и теплым. Сердце с трепетом разгоняется. – Чудо, – маленький вздох заполняет тишину.              Джисон ластится к прикосновениям, поддается ближе, к чувствам и несмелым, словно новым и волнительным ощущениям, прижимаясь к губам и растворяясь в касаниях и неспешности, вдыхает поглубже, стоит Минхо слегка надавить и зарыться пальцами в волосы. Он не торопится и ведет медленно, почти тягуче, скользит рукой по талии, становится всем, позволяя Джисону вдруг ступить дальше и мазнуть по губам языком. Разнеженный и ласковый, податливый сладким мучениям.              Ангел издает тихий взволнованный звук, когда позволяет ему углубиться и толкнуть спиной к захлопнутой двери, задыхается на границе между целомудренностью и чем-то бóльшим, страстным и разгоряченным, утомленным длительной разлукой и желанием в нем расщепиться. Джисон жадный и заведенный, уничтоженный. Джисон тает в руках и отрывается, утыкается лбом в плечо и дышит, ищет успокоение в ладонях на лопатках и дрожащем сердце, пылает щеками, зная, что Минхо испытывает то же самое. Он ощущает поцелуй на виске, чувствует, как Минхо вьется вокруг него и снова аккуратно обнимает, отстраняется, чтобы заполучить его губы и утопиться в нежности.              Переменчивость играет с эмоциями и касается кожи под футболкой, остается следом на шее и пожаром в груди. Джисон нестабилен и раздроблен, Джисон собран по частям из мелких осколков, он тряпочный и острый, кровоточащий костями и требующий нежности. Минхо готов отдать ее целиком.              Поцелуй на ключицах и ладони на бедрах; Минхо кусает губы и твердо перехватывает руки. Дышит через раз, трещит ребрами и качает головой. Показывает, что Джисон заигрался. Приходится прогнуться и собраться с самообладанием воедино, напоследок поцеловать в щеку, чтобы наверняка успокоиться. Смешок оборачивается в защитный механизм.              – Извини, – стыдно. Джисон отходит и садится на кровать, цепляется взглядом за розовый браслет на запястье. – Я не знаю, что происходит, это все… неправильно.              Шторка взмывает вверх вместе с чувствами. Минхо пожимает плечами.              – Ты не принимал таблетки? – снова это беспокойство. Джисон старается не раздражаться.              – Я и сам могу разобраться, – бормочет едва слышно. Минхо видит, как в нем снова сменяется настроение, садится рядом, почти вплотную. – Феликс вчера тоже начал со всеми этими таблетками и с тем, что я ничего не смогу сделать сам. Я, что, по-вашему, совсем беспомощный? – Минхо вздыхает на его слова. – Но нет, – остывает. – Еще не принимал. Потом. Я глаза только открыл, а ты мне про лекарства.              Минхо молчит несколько секунд, ищет слова в глазах напротив и вновь переплетается пальцами, укладывая ладонь поверх чужой. Он утыкается в пол. Джисон искренне хочет перебить его мысли каким-нибудь внезапным комплиментом, но держится. Сердце в руках.              – Никто не считает тебя беспомощным, – ангел поджимает губы. – Просто мы беспокоимся из-за твоего состояния, потому что оно нестабильное. Ты ведь заметил, да? То, как сначала ты ведешь себя спокойно, а потом резко начинаешь злиться или волноваться. В этом виновата болезнь, не ты, и каждый из тех, кто о тебе заботится, хочет быть рядом в моменты, когда тебе тяжело. Все хотят тебя понять.              Инопланетный ребенок падает головой на плечо; волны плещутся в его душе.              – Спасибо, – все, что получается сказать. – Я просто… боюсь причинить вред тем, кто будет рядом, когда меня снова накроет. Особенно Феликсу, – вздох заглушается в ткани футболки. Минхо пахнет стиральным порошком и печеньем, чем-то домашним, родным и нежным. – И тебе.              Минхо целует в макушку и мягко улыбается, когда он отрывается, чтобы получить еще один поцелуй. Ненасытный.              – Мы со всем справимся.              Джисон розовеет щеками, мысленно выделяя теплое «мы». Губы жмутся к родинке на щеке и мажут по скуле. Минхо как-то внезапно утверждает, что Джисон голодный, и ему ничего не остается, кроме как похлопать глазами и неловко помяться на месте. Вот опять с ним, как с маленьким. От предложения пойти к Чану Джисон не имеет права отказаться.              Тонкая кофта с дырочкой на рукаве натягивается поверх футболки, шорты остаются висеть на костях, и ноги неуклюже влезают в кеды. Джисон несколько раз проверяет карманы на наличие таблеток и сигарет, нервничает перед выходом и ныряет обратно в комнату, потому что забыл ключи. Что-то мешает расслабиться и перестать перебирать в голове мысли. Возможно, так действует очевидная едва ли не передозировка лекарством, возможно все как обычно, просто кое-что на мгновение исчезло из его жизни, и поэтому она кажется неправильной и непривычной. Неполноценность без голосов. Джисон старается – не специально – воспроизвести их самостоятельно, но натыкается на мысль о том, что он полный идиот. Проворачивает ключ в двери и сквозящем вакууме, сталкиваясь с темными глазами. Минхо прекрасно его читает.              На улице слишком ярко и жарко, солнце палит так, словно это последний раз, когда оно вышло из-за редких облаков. Джисон оттягивает ворот кофты и грузно вздыхает. В футболке все равно здесь, перед людьми, ходить не будет. Отчего-то стало некомфортно. Минхо оглядывается несколько раз, прежде чем всего на пару секунд берет его за руку. Минхо ловит его взгляд и молча просит успокоиться и перестать думать хотя бы сейчас. Сердце в глотке. Джисон боится, что их увидят. Пальцы в последний раз касаются чужих, прежде чем Минхо отпускает руку и убирает с лица волосы. Душно.              – Сынмин недавно решил сам приготовить ужин и выгнал меня с кухни, – Минхо улыбается, и под его глазами появляются маленькие морщинки. Сердце мягкое. – Ты бы видел, что он там натворил… К нему еще Чонин минут через двадцать присоединился, ведь, цитирую: «Чонину пора становиться взрослым и учиться готовить что-то кроме бутербродов.» Что Сынмином двигало, когда он захотел засрать всю кухню, я не знаю, но он настряпался на год вперед и сказал, что никогда в жизни таким заниматься больше не будет. Все, что могли, они пересолили, кстати, но получилось съедобно. Они, знаешь, – Джисон представляет, насколько плачевно выглядела кухня, когда Минхо в нее зашел. Представляет, как смеялись мальчишки во время готовки. Представляет Минхо, домашнего и удивленного, там, с ними за столом. Ангел сталкивается с ним взглядом. – Напомнили мне то время, когда я только начинал жить у Чана. Мы были спокойными, да, но если оказывались вместе за готовкой, то это был сущий ад. Мука была даже у меня за шиворотом!              – Страшно представить, что случится, если мы с Феликсом… – что-то с болью ударяется о сердце. – Решим попытать удачу на кухне. От нее ничего не останется, – смешок и улыбка. Феликс, если бы об этом сейчас услышал, мгновенно стал составлять план уничтожения квартиры и ставить дату на ближайший день. Ему только дай повод. Ребра гнутся. – Я вчера ужасно с ним поступил.              – Он поймет, – Минхо слабо толкает его в бок, заставляет взглянуть на себя. – Кажется, Феликс способен простить даже убийство, так что обычная ссора явно не то, о чем стоит волноваться. Тем более, он уже тебя простил.              – Но я ведь противен ему! – то, о чем он старался не думать, вылетает слишком внезапно. Джисон вновь оттягивает рукав кофты и натирает тканью запястье. Больно.              Минхо ни черта не понимает.              – С чего ты это взял? – он весь хмурится, видит, как Джисон снова терзает себя.              – Феликс сказал, что закрывает глаза на мои отношения с тобой. Это ведь… Это ведь значит только одно: я ему противен, он остается со мной только из-за того, что я стал его другом, но-              – Джисон, хватит, – запястье горит, когда Минхо перехватывает его руку. – Прекрати нести бред. Если бы ему было противно, он перестал с тобой общаться, да он бы послал тебя! Ты ведь видел его реакцию на это? Ему не нравится, я бы даже сказал, что он против этого, но он остается с тобой. Ты его лучший друг, Феликс не откажется от тебя только из-за того, что ты другой. Феликс понимающий, он ни за что не скажет, что ты вызываешь у него отвращение, он слишком для этого хороший, – Джисон поджимает губы. – Джисон, – вздох, – посмотри на меня. Перестань мучить себя, просто выдохни. Хотя бы сегодня.              Глаза в глаза. Минхо напоследок осторожно касается плеча, прежде чем Джисон останавливается и чешет запястье.              – Прости.              – Тебе не за что извиниться, – Минхо хмурится.              – Нет, правда. Я столько чуши несу и приношу столько проблем, как ты только можешь меня… – сердце разгоняется. – Как ты только меня терпишь? – жар разрастается в груди. – Я, наверное, опять-              – Джисон! – ладони прижимаются к щекам. Он изо всех сил борется с тем, чтобы не свалиться в его объятия. – Все хорошо, слышишь? – Минхо решает не говорить о том, что Джисон весь горит. – Давай зайдем в магазин? Я кое-что возьму, и там должно быть прохладнее. Потом дойдем до дома, поедим мороженого и… просто отдохнем.              Нежность во взгляде. Минхо отстраняется и делится успокаивающей улыбкой, указывает в сторону ближайшего магазинчика, и Джисон делает глубокий вдох, следуя за ним. Нестабильность играет с ним злую шутку. В помещении действительно оказывается прохладнее.              Минхо покупает две шоколадки с орехами, какое-то разноцветное драже и жвачку, все поглядывает на Джисона, который снова проваливается в мысли. В этом нет ничего необычного, все как всегда, но он был уверен, что Джисон чувствует себя лучше. Оказалось, что ничего подобного и быть не может. Он просто не слышит голосов и не мучается от галлюцинаций. Минхо засовывает одну шоколадку в карман его шорт.              – Нести тяжело, – он подталкивает Джисона в спину, когда тот в изумлении не может ничего ответить и сообразить, а после и вовсе начинает с него откровенно смеяться.              И вот что с ним таким делать?              Солнце в волосах. Джисон не знает, что отвечать и что говорить, розовеет щеками, несколько раз открывает рот, чтобы отблагодарить, но Минхо только подносит палец к губам и делится маленькой улыбкой. Ну и что это все значит? Грудь теплеет. Минхо мягкий и касается плеча, Минхо смущенный, и Джисон прекрасно это видит. Поэтому просится покурить.              Поэтому заводит его в ближайший переулок и несколько раз оглядывается перед тем, как достать из кармана смятую пачку. Зажигалка выпускает язычок пламени только с четвертой попытки. Джисон быстро целует в щеку и мгновенно отворачивается, будто это был не он. Глупость на глупости и сердце в переплетенных пальцах. Минхо морщится, когда чувствует табак, перемешанный с духотой, повсюду, глубоко – по ошибке – вздыхает, видя, как Джисон снова пропадает. И до чего же паршиво каждый раз замечать, с какой силой он борется с тем, что играет с его психикой изо дня в день, издевается над телом, пробивает кости и заставляет его погибать. Не физически, нет. Джисон выглядит далеко не здорово, но все равно в нем есть отблески жизни, у него блестят круглые глаза-бусины, он улыбается, он рвется к чувствам и старается вырваться из бездны. Может быть, Минхо так лишь кажется. Может быть, он все это выдумал, и Джисон все еще сходит с ума и продолжает тонуть. Во всяком случае, он больше не хочет вспоминать тот день, когда Джисон захлебывался в приступе и умирал у него не руках. Не потому что ему просто страшно, а потому что он не хочет и думать, что однажды это снова может произойти с прелестным чудом. Слащаво и тупо. Минхо не может представить его другим словом.              Чудо.              Джисон похож именно на него. Свалился на голову, перевернул все вокруг и довел каждого из мальчишек до нервного срыва. Разве не чудо? Нет, тотальный ужас, но Минхо не хочет думать о чем-то другом, помимо этого мягкого слова. Джисон особенный, Джисон другой, чудесный. Он совмещает в себе страх и отчаяние с умом и целеустремленностью, он тянется к любви и ласке, он пытается спастись и сбежать от бездны, но Джисон все еще остается собой, пусть и Минхо не знает и половины того, что он пережил. Может лишь представить, увидеть человека, который был обречен изначально, с самого первого дня жизни. Представить того, кто надеялся на лучшее и каждый раз падал, потому что у него не было другого выхода. Он крошечный, и ему нужна защита, но он продолжает от нее отказываться, ведь он сильный, и Джисон хочет оставаться таким до момента, пока все не изменится. Минхо не знает, что будет завтра, не может вообразить будущее, будущее с Джисоном, и отчего-то желает верить, что он останется с ним, и они сбегут как можно дальше.              Слишком легкомысленно и неправильно, как бы точно выразился Джисон. Но Минхо знает, что, если бы однажды он сказал ему о будущем, Джисон бы поклялся ему быть вместе до конца. Потому что он тоже, блять, в этом всем погряз. Они похожи. Внутреннее. В них живет одно и то же совсем маленькое чувство, и они оба за ним бегут. У них схожий интерес, схожее желание узнать, пусть и Минхо кинул его после своей последней попытки, которая была прервана Джисоном. Он стал для него тем, кто заставил остановиться и попытаться спасти не только себя, но и кого-то другого. Стал тем, без кого не получается представить ни дня, потому что он слишком в него втрескался, чтобы теперь сдавать назад. Джисон потеет спиной и ладонями в этой дурацкой кофте, но Минхо понимает, почему он ее не снимает и вряд ли снимет позже. Знает, что он боится. Знает, что Джисон для всех представляет только угрозу, но хочет показать им другую его сторону. Да он бы все что угодно сделал, лишь бы Джисон не переставал улыбаться и так нежно краснеть, стоит ему сделать что-нибудь слишком мягкое. Они оба инопланетяне на этой огромной планете. Минхо наблюдает за тем, как блестят розовые бусины под солнцем.              Лес растекается перед глазами, становится единым огненным адом и шумом в ушах. Джисон не помнит, как они вышли из переулка и дошли до границы. Пальцы впиваются в чужое запястье. Минхо ловит его страх ладонями.              Это не галлюцинация, просто картинка, просто видение, просто ничего. Деревья не искажаются, не плывут, он не видит бездны, не видит ничего, что было бы похоже на очередной эпизод. Джисон не слышит голосов – лишь противный писк и бешеное сердце в глотке. Он словно на мгновение оказался во сне. Минхо проводит руками по взмокшей шее и просит дышать, что-то шепчет о том, что до дома осталось совсем немного. Выдох растворяется в плече.              – Опять? – Минхо действительно не видит ничего лучше, чем просто сказать это.              Джисон молчит. Лес темнеет перед глазами, становится пятнами, тошнотой и нарастающей тревогой. Сердце звенит в ушах.              – Просто показалось, – голос подлетает.              Он бледный и мокрый, он вот-вот свалится, а все из-за того, что Минхо тупой и не купил воду или что-то холодное. Помнит же, что Джисон ни черта не ел, и видит, во что он одет. Господи… когда это все закончится?              Бог остается поцелуем на влажном виске.              И снова приходится его спасать, снова приходится становиться тряпкой руках и беспомощностью в ребрах. Все повторяется вновь, круг замыкается; Джисон слезится глазами и показывает палец вверх. Минхо лишь качает головой.              Страдания на страданиях. Он давно должен был всем надоесть, стать обузой, тем, к кому больше не хочется приходить, и кто вызывает неприязнь, но почему-то выходит иначе. Почему-то Феликс о нем беспокоится, почему-то Чан говорит, что переживает, почему-то Минхо все еще с ним и берет его за руку, словно в этом нет ничего запретного. Лес провожает внимательным взором. Кожа цветет холодом.              Дверь громко захлопывается; откуда-то едва слышно сыплется. Минхо держит его за руку, когда они поднимаются на этаж, спрашивает, все ли в порядке, когда нажимает на кнопку звонка. На той стороне, кажется, Сынмин орет, чтобы Чонин сходил и посмотрел, кто там. Джисон невольно смеется, пока Минхо в удивлении на него пялится, потому что, а что здесь смешного? Ты только что чуть не умер! Чонин распахивает дверь.              – Налей воды, – Минхо на него даже не смотрит.              – Привет? – зато Чонин на них смотрит, – а в особенности на Джисона – и ни черта не понимает.              – Не надо, все нормально, – снова упрямство. Джисон натыкается взглядом на вышедшего из-за угла Сынмина. – Привет, – и глядит то на одного, то на другого. Минхо, кажется, сейчас взорвется.              И не только Джисон это замечает. Сынмин вскидывает брови, но глаз не отводит, лишь опускает их ниже, на переплетенные пальцы и одинаковые браслеты. Пазл в очередной раз складывается. Чонин все-таки уходит на кухню.              Минхо отпускает его руку и снимает кеды, порывается за тем, чтобы помочь Джисону разуться, но получает твердое «нет». Вроде бы, из них двоих разум он, а не Джисон, только, видимо, Минхо так не думает. Сынмин исчезает из поля зрения, будто его здесь и не было. Джисон борется с желанием упасть на табуретку на кухне и просто отрубиться, потому что становится уже невыносимо. Ему жарко, мокро и немного плохо. Он боится снова словить приступ или что-то вроде того, прямо здесь, перед Чонином, который и так стал переживать обо всех и всем без повода. Таблетки достаются из кармана вместе с растаявшей шоколадкой. Минхо отправляет ее в холодильник и сует Чонину в руки еще одну, такую же мягкую, на что тот закатывает глаза, но с улыбкой благодарит. Джисон прячется в ванной, чтобы умыться.              Сдирает с себя кофту, потому что становится слишком жарко. Вылезает из оболочки, из футляра, вакуума, растворяясь в ледяной воде и желании остаться здесь навсегда. Желудок скручивается. На кухне кто-то гремит тарелками и греет чайник. Мысли смешиваются.              Минхо без стука и лишних слов входит в ванную, протягивает сухую футболку, надеясь, что хотя бы сейчас он откажется от кофты. Останавливается в шаге от него, когда Джисон начинает снимать футболку. Это интимно, слишком близко. Минхо видел его раздетым, да, но это не было так. Джисон не обнажался перед ним, Джисон мучился и задыхался перед ним, и у Минхо не было времени на лишние мысли, не было времени ни на что, кроме бескрайней заботы и цели его спасти. Он не просит отвернуться или выйти, он ничего не говорит, лишь задирает ткань и все еще стоит спиной к тому, кто на мгновение задерживает дыхание и тихо, почти неслышно дышит.              На спине вырисовываются выпирающие позвонки и мелкие родинки, Минхо видит в них созвездия и молчаливую, вопящую боль, видит, как дрожат его руки, когда футболка оказывается на полу. Смуглая кожа обтягивает торчащие кости, поблескивает в желтом свете изредка мигающей лампочки, и Минхо соврет, если скажет, что не хочет прикоснуться. Джисон втягивает воздух. Лопатки содрогаются в выдохе. Минхо не просит его повернуться, не спрашивает, стоит ли ему уйти. Он просто смотрит, цепляется за небольшое родимое пятно на боку, половина которого скрывается за резинкой шорт, поднимает глаза и сталкивается с чужими. Джисон боится повернуться к нему грудью. В ней разгоняется сердце и трепещет душа. Минхо не разрывает зрительного контакта.              Стрелка часов бьется в горле.              Джисон не знает, что делать дальше, не знает, сможет ли обнажиться перед ним целиком и показать свою душу, он может лишь надеяться, что Минхо его понимает. Сухая футболка перекрывает спину. Минхо прижимается к ней и обвивается руками вокруг талии, целует шею, утыкается носом в волосы. Минхо много, он повсюду: в ладонях, в голове, во взгляде – снова целует и упирается глазами в те, что смотрят на него в отражении зеркала. Жар разрастается под сердцем.              Он понятия не имеет, что делает, когда продолжает его целовать и смотреть, не знает, что будет дальше, когда чувствует, как под губами кожа покрывается мурашками. Джисон напрягается всем телом и слегка отклоняет голову назад, впивается в запястье руки, пробравшейся под футболку. Минхо не знает, правильно ли это, проводя кончиками пальцев по ребрам, не знает, почему Джисон позволяет ему вести дальше и задыхается, прижимаясь плотнее. Тихий звук срывается с его губ; Джисон замирает сердцем и завязывается пламенем везде. Родимое пятно очерчивается мягким касанием. Джисон нагревается душой.              Он бы обнажился перед ним, он бы позволил ему больше. Джисон ощущает, как Минхо горит, слышит, как бьется его грудь, и подставляется под новый поцелуй. Бездна разрывается. Джисон рвется самообладанием.              Отражение в зеркале подталкивает к краю, становится отчаянным прыжком и откровением, взглядом, который вылизывает шею и утыкается носом в плечо. Джисон понимает, что он тоже едва держится, понимает, что это конец. Конец нормальности, конец рассудка, конец надежды об ошибке. Минхо тянется к нему сам, Минхо убирает руки из-под футболки, он старается снова начать дышать, пока Джисон разбивается в осознании, даже если и понял тогда, в ту ночь, после ночевки у Феликса, что он с головой увяз в том, от чего хотел убежать. Минхо делает пару шагов назад и ждет, когда он повернется к нему лицом.              – Прости, – Минхо упирается глазами в пол. – Это было странно, да?              Джисон одергивает футболку и заводит руки за спину. Душно.              – Нет, – вдох, – все нормально, правда. Это было просто… непривычно, – неловко получается. Джисон ощущает, как желудок начинает бороться с водой и таблеткой. Тошнота застревает в горле. – Мы можем поесть? – как же жалко. Джисон ловит его взгляд.              – Да, конечно, – Минхо отчего-то усмехается и раскрывает дверь, и Джисон только сейчас замечает, насколько красные у него уши.              Прелестно. Джисон проверяет отражение и не находит там ничего, кроме размазанного мальчишки, который выглядит так, словно его только что заставили наворачивать несколько кругов на стадионе или… Джисон растирает пятно на шее и отводит взгляд. Кажется, это была месть. Приплыли. Минхо уже о чем-то разговаривает с Сынмином.              Мысли сливаются. Он не знает, куда деть руки и всего себя, когда появляется на кухне и стоит в проходе, подходит поближе к окну. Джисон чувствует, как на него смотрят, но искренне игнорирует любое внимание со стороны Сынмина, потому что Минхо снова куда-то исчез, и кто-то кроме язвы в прямоугольных очках его испепелять прямо сейчас просто не может. Жар от солнца разливается по коже. Джисон поворачивается и ждет, когда Сынмин соизволит заговорить.              – От следствия так и нет никакой информации, – он встает рядом и смотрит явно не туда, куда следовало. Джисон поправляет ворот футболки в надежде спрятаться. – Уже кажется, что мы массово сошли с ума, и никто никогда не умирал. Разве можно настолько долго искать маньяка, который, судя по всему, живет в лесу? Туда ежедневно носятся пацаны, ночью то ходит милиция, то полная тишина, и ничего не меняется. Те части, которые были найдены, ни к чему не привели. Ноль. Либо это тупик, либо скоро что-то произойдет, и это будет концом всего, – очки сползают на кончик носа. Сынмин переводит взгляд на вошедшего Минхо. – Что думаешь?              Минхо пожимает плечами.              – Разве не пригласили следователей из Москвы или откуда-то оттуда?              – Пригласили, но, как видишь, – Сынмин снова что-то замечает и в удивлении вскидывает брови.              – А знаешь, – Минхо заставляет его смотреть себе в глаза, а не куда-то там, куда не надо. – Пусть делают все что угодно, главное, чтобы это не коснулось нас.              Желудок липнет к костям. Джисон слышит, как он тихо скулит, стоит Минхо начать накладывать разогретую еду. Чонин орет Сынмину, что он должен сыграть с ним еще одну партию в шахматы. Слишком громко. Обрывки мыслей превращаются в кашу. Джисон отрывается от подоконника.              Поесть все-таки стоило еще несколько дней назад, плевать даже, что именно, и плевать, что он чувствовал себя ужасно плохо. Минхо предлагает пряники и сует под нос чай, обещает мороженое после обеда, на что Джисон только скатывается под стол. Мороженое в него точно уже не влезет. Минхо смеется над его несчастным выражением лица и расплывается, когда Джисон говорит, что ему срочно нужен тихий час. Мороженое откладывается на потом.              Чонин из-за чего-то ругается на Сынмина и доказывает, что он точно жульничает; часы в комнате показывают шестнадцать тридцать. Тиканье остается где-то за пределами вакуума, там же, где застыли голоса и исчезла бездна. Минхо целует его в щеку, чтобы вернуть обратно на планету, жмется губами к виску, потому что скучал. Плюшевое сердце прикасается к чужому. Джисон занимает всю кровать и раскидывает руки с ногами, показывает жутко возмущенному Минхо язык и ни о чем не жалеет, когда он грозится его защекотать.              – Эй, погоди, я только поел! – Джисон пищит и отталкивает от себя напавшего на него зверя, все-таки жалеет, что начал эту игру.              – Что, правда? – хитрость расцеловывает его лицо.              И Минхо настолько же упрямый, насколько и он.              Пальцы плетутся; Джисон врезается губами в губы и сжимает их в тонкую линию – вредничает. Минхо дразнится в ответ, лишь едва касаясь дыханием чужого, вьется над ним, издевается, проводя ладонью по груди. Змей, самый настоящий змей. Никакой он вовсе не ангел. Джисон тихо смеется над этой мыслью и резко тянет за ткань футболки на себя, закидывает руки на шею, ластится. Губы повсюду. Минхо вязнет в нем, как в сладком киселе, утопает кончиками пальцев и чувствами, вдруг заявляет, что позже, когда станет чуть прохладнее, сводит его в заброшенный особняк, в который их обещал отвести Хенджин. Руки связываются.              Джисон перебирает его пальцы, гладит костяшки, тонет в смущении, стоит ему столкнуться с пропастью в глазах. Они похожи на океан, на стихию, на пропасть, она там, внутри, глубоко и на самом дне. Она не изучена, не разгадана, и не никто никогда не узнает, что находится там, в ее непроглядной чаще. Бездна. Минхо пушится ресницами. В его глазах нет звезд, в них плещется что-то другое, тайное, что-то, что он упустил. Минхо прижимается щекой к подушке и гладит по спине. На односпальной кровати тесно и жарко, но Джисону хорошо. Он не знает его. Не знает, что скрыто в глубине, и почему Минхо все еще здесь.              С ним.              Если они оба разделяют общую сокровенность на двоих, то это не из того, что он мог бы упустить. Оно намного глубже, оно никогда, возможно, не раскроется, но Джисон хочет знать ответ. Хочет понять, потому что Минхо искренне старается разгадать его шифр и говорить с ним на одном языке. Даже если он всегда был для него родным. Инопланетные дети с дырой под душой. Джисон прикрывает глаза. Если бешеная сонливость – это чудодействие таблеток, то он готов больше никогда их не пить, ведь он точно пропускает что-то важное.              Минхо целует в лоб. Где-то на фоне смеется Сынмин.              И впервые за долгое время ему снилась тишина. В ней не было ничего, хотя, может, он слышал, как шелестят листья и потрескивает огонь. Джисон уверен, что выдумал это, когда открыл глаза и по привычке потянулся к прикроватной тумбочке, которой никогда в комнате Минхо не было и нет. Ровное постукивание-тиканье часов отрезает по секунде. Джисон щурится, стараясь разглядеть стрелки, и понимает, что уже прошло два часа. Хотя бы не полдня. Чтобы подняться, приходится сначала собрать себя по частям и вернуться в сознание. Шкаф раскрывает перед ним свой огромный рот. У Минхо точно должна быть кофта.              В комнате прохладно. Везде холодно. Джисон знает, что это действие таблеток, но надеется, что так просто изменилась погода. Может, вообще не нужно было пить их и оставить все как есть, посмотреть, что будет, если пропустит день и проведет его в постоянных перепадах. После передозировки, наверное, и вовсе не стоило их принимать. Джисон ни черта не понимает в этих таблетках, ему даже не давали инструкции, просто сказали принимать каждый день, чтобы поддерживать стабильное состояние, но что, если оно никогда не было стабильным? Ничего, абсолютно ничего в его жизни никогда не было стабильным, так почему тогда какие-то таблетки должны вернуть его в равновесие? Рукава натягиваются на запястья. Снова чешутся. Джисон игнорирует единственный – свой – голос в голове и говорит себе, что это просто нервы. За дверью оглушительная тишина.              Она открывается с тихим скрипом – он кажется слишком громким в пустоте коробки. Джисон зачем-то считает до трех, прежде чем выходит из комнаты, трет глаза, когда чувствует, как они снова начинают слипаться. В гостиной с глухим звуком что-то падает на пол; жужжание холодильника на кухне бьет по мозгам. Засыпать действительно было огромной ошибкой, и Джисон думает об этом, заходя к мальчишкам, которые сначала даже не обращают на него внимание. Сынмин смешно расположился в кресле чуть ли не ногами кверху и читает книгу, Чонин что-то рисует на склеенных между собой листах бумаги, и Минхо сидит рядом с ним. Вздох разрезает грудь.              Сынмин отвлекается от книги лишь на мгновение, чтобы взглянуть на вошедшего. Минхо с тихим кряхтением – очевидно, преувеличенным – поднимается с пола и идет к нему. Джисон отрывает корочки с губ.              – Доброе утро, – Минхо выглядит до странного обеспокоенно, цепляется за его кофту, висящую на Джисоне, поднимается выше и слабо улыбается. – Выспался? – мягко.              Джисон пожимает плечами и сталкивается с глазами Сынмина. Все-то он понимает и слышит. Сердце на мгновение подскакивает к горлу.              – Джисон, смотри, – Чонин звучит звонко и воодушевленно, весь светится ярко-огненным, когда поднимает свой рисунок. – Я решил нарисовать Феликса в космосе! Круто, скажи же! Он недавно приглашал меня в гости, и у него така-ая красивая комната, и он сам очень любит звезды и все в этом роде. Феликс ведь дарил мне рисунок, а я ему – никогда. Похож ведь?              И Чонин правда красиво рисует. Феликс не совсем похож на себя, но узнаваем, и мило, что Чонин так старается над тем, чтобы передать его красоту и волшебство. У Феликса звезды на щеках и большой скафандр на теле, где-то за ним пока что не раскрашена летающая тарелка с инопланетянами, и светится планетка. Чонин изобразил Феликса таким, каким он был раньше. Бойким, озорным, веселым. С длинными волосами и черными прядями, зубастой улыбкой и с конфетами в руках. Может быть, Чонин видит его таким в будущем, через время, когда все закончится. Может, он не наделяет это никаким смыслом и просто рисует то, что ему хочется. Он и сам есть на рисунке рядом с Феликсом, но пока легкими линиями карандаша, словно сомневается, что вообще должен быть с ним, и что он вписывается. Джисон старается перестать искать смысл в том, где его, возможно, вообще нет. Он просто рад, что никто не имеет доступ к его голове.              Минхо ловит его в объятия, когда они снова оказываются наедине в комнате, не понимает, почему Джисон настолько холодный ладонями, беря его за руки. Приходится объяснять, что это, скорее всего, побочный эффект, и он не умирает. Минхо смеется, накидывая на себя кофту на молнии.              – Точно хочешь пойти, а не посидеть тут, дома? – и вмиг становится серьезным. Джисон по привычке тянет рукав.              – Все нормально, Минхо, я хорошо себя чувствую, если ты снова к этому ведешь, – глаза в глаза. – Сегодня у меня точно все в порядке, я давно не был настолько… живым? Не знаю, но пойми, что со мной не нужно постоянно носиться. Я скажу тебе, когда будет плохо, ладно? – выдох. Джисон ищет ответ в бездне.              – Ладно, просто, – Минхо подбирает слова и поджимает губы, становится совсем маленьким и смущенным перед ним. – Ты мне важен, и я… не хочу, чтобы тебе было больно или тяжело, – поцелуй в щеку. Джисон с улыбкой отходит к двери.              – Больше никаких нежностей! – а сам весь горит. – Мы идем развлекаться и маяться дурью!              Минхо закатывает глаза.              Облака расплываются на небе непонятными изображениями; солнце изредка прячется за ними и светит лучами прямо в глаза. Минхо постоянно проверяет карман, боясь, что шоколадка, вынутая из холодильника минут десять назад, вывалится по пути, и они останутся без нее. Зачем вообще Минхо взял ее с собой в такую жару – даже если Джисону нисколько не жарко, – непонятно, но теперь замечать, как он вечно ныряет рукой в карман, немного забавно. Джисон срывает по пути ромашки.              Минхо гладит кошек, когда они останавливаются перед оградкой маленького деревянного дома, вероятнее всего, какой-нибудь старушки. Минхо перебирает розовые бусины на браслете. Минхо рассказывает о том, как Чан однажды пригласил на свидание девочку, но опозорился, когда упал прямо перед ней с велосипеда, и больше никогда не подходил и не здоровался. Рассказывает, как хотел бы побывать в столице, как снова хотел бы поговорить с мамой. Джисон срывает какой-то неизвестный белый цветок – самый обычный, просто он не знает его названия, – выискивает глазами длинную травинку, чтобы завязать из нее бантик на своем букете. Минхо напрягается, когда видит толпу подростков и сворачивает на другую улицу. Браслет скрывается под рукавом кофты.              Джисон понятия не имеет, куда они зашли, потому что он еще не был в этой части города, но Минхо уверяет, что осталось еще немного до заброшенного особняка, и что Джисону не о чем волноваться, пока не повылезали местные «зомби». Минхо, кажется, старается изо всех сил не обращать внимание на букет, который Джисон таскает минут как пятнадцать и все еще выискивает какие-нибудь цветочки помимо ромашек и этих непонятных «безымянных». Изломанный асфальт заканчивается. Минхо ведет на поляну и перешагивает перед поваленное дерево.              – Вон, смотри, – и указывает куда-то вдаль. – Видишь, там остатки забора? За ним сад, а дальше – особняк. Он полуразрушенный, но что-то еще сохранилось. И там водятся призраки, только в них Хенджин и мелкие верят, – Минхо сталкивается с ним взглядом и глупо улыбается.              Джисон совершенно по-дурацки прячет букет за спиной.              – Вижу, – совершенно непринужденно.              Будто Минхо действительно этот букет ни разу не замечал и вовсе не знает о его существовании. Высокая трава сминается под ногами. Джисон чуть не наступает в муравейник и орет, когда в его сторону летит пузатый шмель, несется вперед, в сторону сада, уверенный, что он все еще летит за ним. Минхо смеется до тех пор, когда к ним двоим не привязывается оса.              Это странно. Странно вот так по-детски себя вести и ни о чем не думать, странно просто отдаваться моменту и ржать до больного живота и кашля, просто потому что они оба испугались насекомых и еще сильнее засмеялись, когда увидели лица друг друга. Странно, потому что Джисон никогда не испытывал подобного в детстве, но вспомнил лишь момент, когда они с Феликсом неслись от пацанов в самом начале учебного года. Странно, что он все еще счастлив. Страшно, что по щелчку пальцев его настроение изменится и он начнет портить его Минхо. Огромное двухэтажное здание разевает перед ними рот. Джисон не может поверить, что в такой громадине можно было жить небольшой семьей. Он бы свихнулся. Слишком много места.              Крыши давно, как сказал Минхо, уже нет. Ее зачем-то начали разбирать по частям много лет назад, а потом окончательно разломали или что-то вроде того. Особняк собирались сносить, но в итоге оставили вот таким, без крыши, с выбитыми окнами и граффити внутри. Джисон несколько раз спрашивает, не упадет ли на них потолок, когда они входят внутрь и бродят по первому этажу. Минхо лишь пожимает плечами и все еще делает вид, что букет за спиной у Джисона – это элемент его сегодняшнего образа. Как сумочка или украшение, которое он зачем-то пытается спрятать, хотя сам идет на несколько шагов впереди и все крутит этим букетом у него перед глазами. Откуда-то сыплется.              – Отсюда почти все вынесли, но на втором этаже еще осталась мебель, – Минхо обгоняет его, чтобы вскочить на первую ступеньку лестницы. – С другой стороны еще есть винтовая лестница, которая ведет в подвал, но туда мы не пойдем: опасно. Короче, – две ступеньки вверх и взгляд назад. – Сейчас выйдем, и дальше будет кабинет главы семейства, потом несколько спален, гостиная, ванные... Здесь жили настоящие буржуи, которых то ли болезнь выкосила, то ли кто-то их траванул – это все в тайне. Самое интересное здесь – балкон, – Джисон осматривается, как только они входят в одну из комнат. От широкой кровати остался лишь каркас, шкаф рядом без дверей, а тумбочка без двух ножек наклонена набок. Слишком пусто. – Мы с пацанами часто сюда ходили, правда потом сюда охрану поставили. Сомневаюсь, что она и сейчас есть. Года четыре назад тут чуть больше вещей было, но, видимо, растаскали. Чан рассказывал, что еще при жизни его бабушки этот особняк начал охраняться, и никто не мог отсюда ничего выкрасть, хотя ей дед принес какое-то красивое зеркальце, – комната сменяется другой. Минхо выводит его из гостиной прямо на балкон. – Хенджин здесь книгу нашел и по пути, когда мы неслись от банды хулиганья, чуть ее не посеял. Не знаю, что за книга, и уверен, что он ее ни разу не открывал, но да... теперь она у него есть.              Джисон все без конца мнется перед ним.              – Красиво, – все, что он отвечает, прежде чем достает букет из-за спины. Минхо изо всех сил старается не смеяться. – Это тебе, – щеки светятся красным. – И не надо так смотреть, я просто не хотел тебя прерывать и не мог подобрать подходящий момент.              – О чем ты? Я правда не видел его! – Минхо все-таки смеется и принимает подарок, розовеет ушами, совершенно осторожно и мягко целует в губы, зная, что Джисон мгновенно растает. – Спасибо.              Солнце постепенно катится к горизонту.              – А почему нельзя в подвал? – они снова бродят по первому этажу. Джисон дергает ручку первой попавшейся двери и толкает ее, когда она вдруг не поддается.              – Там, вроде бы, очень сыро, и есть полностью затопленное помещение, что ли. Ну и плесень, всякая живность, тебе там не понравится. И эта дверь – обманка, если что, – Минхо выглядит забавно с шоколадкой в одном кармане и букетом – в другом. Джисон тихо вздыхает.              – Представь, жить здесь вдвоем... Это же целая отдельная планета, столько свободного пространства! Может, раньше не было так пусто, но, наверное, нужно было еще целое состояние потратить только на мебель, чтобы все обставить, – огромная, судя по всему, кухня встречает изломанными тумбами и столешницами. Перевернутый стол почему-то в углу. – Ты бы хотел здесь жить?              – Нет, – Минхо даже не думает над ответом.              – Я тоже. Мне бы... понравился маленький домик где-нибудь на поляне, немного в стороне от остальных людей. Но я бы никогда там не убирался, так что как вариант только однокомнатная квартира, – смех отскакивает от стен. Минхо ловит его за руку, когда Джисон идет прямо в сторону дырки в полу.              – Там погреб был – не знаю, с какой целью, если есть подвал, – только дверь оторвали и теперь вот такая дырка, которую постоянно все закрывали, чтобы ночью никто не провалился, – Минхо умалчивает о том, что Джисон собирался, видимо, в нее шагнуть даже при тусклом, но все-таки освещении. – Маленький домик был мечтой моей мамы, – воспоминания врезаются в коробку. Джисон переплетается с ним пальцами. – Она всегда хотела огород, сад и какое-нибудь хозяйство. Она раньше в селе жила, пока отца не встретила, и хотела купить там домик, но он настоял на том, что город – это шанс выжить. В итоге сам же влез в долги и все пропил. Здесь-то, конечно, даже возможностей больше – вон сколько людей, можно и притон организовать из «зомби», – обида. Джисон слышит, как вздрагивает его голос, вздыхает, когда они снова поднимаются на второй этаж и возвращаются к балкону. – А знаешь, – Минхо вдруг отпускает его руку и идет в комнату, расположенную напротив гостиной. Джисон снова плетется за ним. – Я бы тоже хотел жить где-нибудь вдали от людей, но точно не один. Так и с ума сойти запросто, – он тащит какую-то, по виду тяжеленную, продолговатую тумбу, похожую на низкий столик, и Джисон не сразу соображает, что нужно ему помочь.              Тумба приземляется прямо около перил. Минхо достает из карманов букет и шоколадку и кладет на край, снимает с себя кофту, чтобы постелить на тумбочку.              – Твоя мама... Она ведь была хорошей, да? Я видел ее на фотографии, и вы так похожи, просто ты немного другой, точнее, ну, ты, вообще-то, мальчик, но ты более, – Джисон замолкает на мгновение, чтобы подумать. – Более четкий, вот!              – Четкий – в смысле..?              – Ну, у тебя более острые черты лица, я об этом, – чтобы не выглядеть нелепо, приходится отвернуться. Минхо снова смеется. – Не сказал же бы я, что у тебя четкий зад! – и снова поворачивается, чтобы увидеть совершенно удивленное выражение напротив.              – Ты уже это сказал, – у Минхо смешно ломаются брови, и дрожат губы, когда он сдерживает смех, слезятся глаза, потому что он все-таки начинает ржать. – Господи, какого черта ты вообще упомянул это, если речь шла обо мне и моей маме?              – Что ты говоришь?! Я только про твою задницу! – ужас накрывает с головой.              – Джисон... Ты придурок, – Минхо никогда еще не был с ним так искренен.              Солнце прячется за деревьями; бездна вырисовывается среди ветвей. Джисон лишь закатывает глаза и достает пачку сигарет, бормочет что-то о том, что Минхо, между прочим, сам его выбрал. Улыбка цветет на губах. Минхо раскрывает шоколадку и ломает ее на кусочки.              Счастье искрится во взглядах и склеивается пальцами, растекается трепетом под ребрами и разгорается касаниями. Это так по-новому – ощущать столько всего в один миг и при этом ни о чем не думать, просто плыть по течению, зная, что все будет хорошо. Минхо мягкий и теплый, Минхо тот, с кем Джисон купил бы домик на полянке и провел в нем всю жизнь, и это так глупо звучит, что Джисону становится стыдно. И он не догадывается, что Минхо подумал о том же. Наверное, по-детски безрассудно думать о будущем вот так, надеясь, что они проведут всю жизнь вместе, что никогда не разойдутся, и эта влюбленность останется с ними до конца. По-детски воображать утренние объятия и поцелуй на ночь, думать о том, как приятно было бы засыпать в объятиях и ужинать вместе, не беспокоясь о лишних взглядах и осуждении. Даже если у них нет шанса, даже если это не навечно, Джисон хочет думать, что это не так. Минхо кормит его шоколадом и слегка хмурится, когда он достает сигарету и поджигает кончик, вздыхает, видя, как Джисон снова уходит в мысли.              Минхо его понимает и ждет, когда он вернется. Минхо тот, кого Джисон так сильно хочет забрать себе и целовать днями напролет, просто потому что может. Он сталкивается с ним глазами, когда внезапно зависает и в неожиданности издает тихое «ой», смущенно мнется, ведь Минхо очаровательно ему улыбается и продолжает молчать.              И до чего же он все-таки волшебный.              Выдох в сторону. Минхо не спускает с него глаз и над чем-то задумывается. Сердце в горле. Минхо забирает у него сигарету и подносит ее ко рту. Джисон в ступоре пялится на его напряженное лицо.              Глубокий вдох и глаза в глаза. Что-то с тревогой начинает стучать прямо в ребрах, когда он касается ладонью щеки и делает шаг вперед, вплотную.              Джисон размазывается мыслями и самообладанием, когда Минхо прижимается к губам и надавливает пальцем на подбородок, выдыхает в поцелуй, врезаясь языком в чужой. Руки вьются вокруг шеи. Джисон теряется в ощущениях и задыхается в дыме, зарывается пальцами в волосы, безобразно кусая его за губу.              Минхо – как шоколад и сигареты, как робость и пожар в костях и тихом выдохе. Минхо наглый и грубоватый в движениях, Минхо до предельного нежный, когда снова затягивается и ждет действий от Джисона, проводя ладонью по талии. Он чуть не сталкивается с ним зубами, чуть не спускает контроль, стоит Джисону сжать волосы у корней и мазнуть языком по нижней губе. Джисон жадный и голодный. Джисон забирает у него сигарету, потому что не докурил. Небо затягивается тучами.              Минхо цветет мурашками от ветра и ощущений в сердце, целует в уголок губ, как только Джисон тушит сигарету о перила и восхищенно на него смотрит.              – Не расскажешь, что это было? – Джисон по-щенячьи наклоняет голову набок.              – Нет, – кофта застегивается и чуть не кусает за шею. Минхо сует ему в рот кусочек шоколадки. – Ты не замерз?              Вместо ответа Джисон совершенно глупо улыбается и оттягивает рукав, жмется спиной к перилам, чувствуя, как за шиворот начинает капать дождь. Только этого не хватало. Минхо тихо выдыхает.              – Надеюсь, мама еще не вернулась домой, – губы рвутся. Джисон дергается, когда холодная капля снова падает на шею. – Еще и дождь начинается… – приходится нырнуть с балкона внутрь особняка. – Если мама дома, то получится немного паршиво: она точно не будет рада, когда узнает, что я шляюсь где-то вечером. У нее вообще ко мне противоречивое отношение, она то говорила, что волнуется за меня, и что бескрайне любит, а теперь только и делает, что постоянно орет. Мы ругаемся и, думаю, продолжали бы собачиться каждый день, если бы виделись чаще. Когда она возвращается, я либо сижу в комнате и не высовываюсь, либо сплю, а утром мы почти не пересекаемся, – Минхо прячется следом за ним. Откуда-то снова сыплется. – Ей, конечно, не все равно на меня – это хорошо, да, ведь она, в конце концов, мама, но она помешана на контроле. Я ее разочаровываю. Постоянно. Мама пыталась раньше говорить мне, что я нормальный, внушала самой себе, что у меня нет никакой болезни, только теперь все вылилось в это, – браслет скатывается по запястью вниз. – Она уверена, что диагноз – помеха буквально во всем, и что я никогда не смогу жить без кого-то, кто будет меня опекать. Представь, какой бред, правда?              – Мне кажется, – Минхо рассовывает все по карманам. – Она успокоится, когда Лесника поймают. Не будет же она вечно за тобой бегать, рано или поздно твоя мама поймет, что ты не маленький и можешь справляться со всем сам, – направляется к лестнице и пинает какой-то камешек по пути. Джисон игнорирует темнеющие пятна на стенах.              – Надеюсь…              Пятна плывут перед глазами, принимают угловатые, несуразные формы, растягиваются по заплесневелым и грязным стенам, стекают тенью вниз. Джисон лезет руками в карманы в поисках таблеток. Лестница трещит под ногами.              Забыть их у Чана не так страшно, как если бы он потерял их по дороге, хотя Джисон не помнит, брал ли таблетки вообще. Говорить об этом Минхо не хочется: он начнет суетиться, если придется упомянуть об их существовании, ведь он сразу все поймет. Поймет, что к нему возвращаются галлюцинации, поймет, что ему опять становится плохо. Странно, что в голове пусто. Джисон слышит, как снова что-то трещит и сыплется. Минхо ни черта не понимает, когда он вдруг замирает на последней ступеньке.              – Все нормально? – слишком громко.              Джисон подставляет палец к губам и морщится, надеясь, что ему не померещилось.              – Я что-то слышал, – шепот размазывается по стенам. – Как кто-то двигался или… не знаю, но мы здесь не одни, – и снова звуки, доносящиеся из ближайшей комнаты.              Минхо в недоумении хмурится и берет его за руку. Сердце прибивается к позвоночнику. Треск обращается в шаги. В голове щелкает переключатель, когда Джисон срывается с места в противоположную от выхода в сторону и крепко сжимает руку Минхо, не оборачивается, потому что знает, что их уже заметили.              Низкий прокуренный голос неразборчиво орет им вслед.              Джисон влетает в первую попавшуюся комнату и захлопывает дверь. Минхо смотрит на него так, словно он совершил самую огромную глупость в своей жизни. Темнота разрезается остатками света из окна. Закрытого, блять, окна. Паника бьется в ребрах.       Возможно, прямо сейчас они умрут, потому что шаги за дверью становятся все громче, а голос снова о чем-то кричит. Лающий кашель раздается слишком близко. Минхо толкает полуразобранный шкаф, прислоненный к стене, прямо к двери, цепляется рукавом кофты за торчащий гвоздь, когда ладонь соскальзывает с пыльной поверхности. Тупо было поддаваться чувству и нестись сломя голову, не помня, в какой стороне находится выход. Еще тупее было залетать в комнату и захлопывать дверь. Джисон кидается к окну и дергает старые заржавевшие ручки, пытается их покрутить и сделать хоть что-нибудь, чтобы они начали двигаться. Даже если их поймает этот мужчина, он же ничего не сделает. Может, только отругает за то, что они сюда ворвались. Он ведь даже не какой-нибудь маньяк! По крайней мере, Джисон хочет в это верить.              Минхо сдвигает шкаф несколькими грубыми движениями, в ужасе пялится на дверь, когда по ней начинают долбить. Голос орет о том, чтобы они выходили, иначе вызовет милицию. Угрожает тем, что она уже едет. Сердце разбивается в горле. Джисон снова дергает за ручку.              – Не открывается! – паника застревает под грудью. Если сейчас действительно приедет милиция, то мама точно от него отречется.              Надо же было так глупо поступить и...              Минхо просит его отойти и пытается разобраться с ручкой сам. Что-то крутит, дергает на себя несколько раз, надеясь, что окно поддастся и все-таки откроется. За дверью становится тихо. Джисон ищет глазами хоть что-нибудь, что сможет разбить окно. Голос вновь начинает угрожать им милицией.              На полу, в самом дальнем углу, лежат части от шкафа и какие-то детали от мебели. Толстое, увесистое дерево тянет вниз. Джисон улыбается, когда сталкивается со взглядом Минхо. Если сейчас все получится, то они смогут сбежать. Если даже это не поможет, то придется сдаться.              Минхо поднимает, кажется, кусок от ящика и делает глубокий вдох. От всей абсурдности ситуации хочется смеяться и плакать. Так, чтобы до боли в животе и лопнувших капилляров. Джисон не сводит глаз с двери, когда она содрогается от нового удара. Бездна расползается по полу.              Угол плашки врезается в окно; ладони проезжаются по грязной, необработанной стороне. Стекло с шумом трескается от удара и сыплется на подоконник. Сердце канет в пропасти. Второй слой разлетается на осколки.              Минхо задыхается в адреналине, ударяет по стеклу еще несколько раз, чтобы сделать дыру больше. Смех вылетает из груди. Джисон в изумлении пялится на него, прежде чем Минхо хватает его за руку и тащит к подоконнику.              – Аккуратно лезь, – он подстраховывает его сзади, когда Джисон как можно осторожнее поднимается на усыпанный стеклом подоконник. Осколки растекаются адской смесью сумасшествия и счастья под кожей.              Джисон спрыгивает вниз, в мокрую траву, убирает с лица влажные от пота и теперь еще и от дождя волосы, глядя на то, как Минхо просовывает тело через дыру в окне. Он цепляется волочащимися шнурками за стекло, чуть не выпадает наружу, и Джисон готов был словить его, но почти свалился вместе с ним, когда Минхо прыгнул. Запястье горит, стоит Минхо схватить за него и рвануть вперед. Дождь хлещет по спине и макушкам. Где-то сзади снова начинают кричать.              Грудь разрывается от кашля и смеха, разгорается желанием дышать и продолжать бежать, даже если их больше не преследуют. Джисон оборачивается назад, туда, где темнеет особняк, и видит, как мужчина, который находился в нем, начинает нестись за ними.              – Он бежит за нами! – голос подлетает. Минхо сворачивает в сторону кустов и запинается о ветви.              Кеды промокают насквозь, начинают мерзнуть ноги. Джисон пылает телом и врезается в чужую грудь, когда они внезапно останавливаются в первом попавшемся переулке. Дыхание смешивается. Минхо отдергивает руку от его запястья и хочет извиниться, но вместо этого может лишь сорваться на глубокий рваный вдох. Все вокруг начинает покрываться черными пятнами-вспышками.              Джисон, мокрый и взъерошенный, как щенок, прижимается спиной к стене и старается начать дышать. Улыбается так безумно и искренне, что начинают болеть скулы и слезиться глаза. Дождь обращается в ливень. Минхо становится рядом и чуть не ударяется затылком о шершавый кирпич.              – В следующий раз, – он усмехается и впечатывается глазами в две огромные бусины напротив. – Не срывайся так внезапно... Представь, если бы забежал в комнату без окна! Что бы мы тогда делали? Стену ломали? – грудь дрожит от смеха.              – Почему нет? – Джисон шмыгает носом, падая виском на его плечо. – У нас бы получилось.              Отовсюду течет. Минхо отрывается, но лишь для того, чтобы прижаться к его лбу своим, снова смеется, переплетаясь пальцами и оставляя поцелуй на уголке губ. Ему жарко и холодно, до нелепого хорошо и спокойно от мысли, что сейчас они одни. Одни под дождем. Одни в переулке. Одни в крошечном мире, распятом чувствами и нежностью. Джисон качает головой, когда Минхо начинает таять перед ним и так по-дурацки смущенно улыбаться, касается ладонями его щек, дышит, молчаливо признаваясь в преданности и вечности. Челка липнет ко лбу, холодные капли затекают за шиворот. Минхо принимает его признание и ластится к прикосновениям. Где-то за зданиями, в стороне леса, начинает греметь.              В темноте видно лишь два сверкающих блюдца и блестящие в свете мигающего фонаря браслеты.              Минхо говорит, что до дома Джисона не слишком далеко, но они идут, по ощущениям, уже минут пятнадцать, и знакомых улиц до сих пор не видно. Лишь фонари и лужи под ногами, не перестающий лить дождь, который не затихает ни на секунду и продолжает клеиться одеждой к телу. Минхо не беспокоится о том, что их заметят, когда держит Джисона за рукав и рассказывает о том, как однажды провел всю ночь под дождем из-за того, что ему некуда было пойти, ведь это случилось еще до встречи с Чаном и все, что с ним произошло после. Он не был взрывоопасным ребенок, наоборот, Минхо был спокойным и тихим, но если что-то шло не по планам или он ругался с родителями, то иногда приходилось показывать и другую свою сторону. Джисон ловит его глаза, замечая кое-что еще, о чем Минхо ему не рассказывает. Он словно продолжает скрывать от него нечто важное, но Джисон не может понять, чем это может быть и насколько оно имеет значение. Вдали виднеется магазинчик, который он встречал по дороге в школу. Значит, остается еще немного.              О букете, оставленном где-то то ли в особняке, то ли на поляне, Минхо вспоминает с маленьким чувством вины, хотя Джисон на это лишь смеется и обещает подарить ему еще сотни цветов, ведь он заслуживает намного больше и лучше, чем этого уродца из ромашек и «безымянных» цветочков. Минхо что-то бормочет в ответ и нагревается щеками, хмурится, когда замечает толпу под козырьком у ларька. Гром раскатывается по небу, и Минхо едва заметно вздрагивает. Пьяные псины громко разговаривают, и их голоса смешиваются в непонятный шум из дождя и развязного, заведенного лая. Рукав приходится отпустить. Джисон не вглядывается в лица и не поднимает головы, но явно слышит знакомый тембр, принадлежащий кому-то из одноклассников. Минхо шепчет, что придется свернуть на другую улицу и на немного удлинить путь. Вздох разрезает шум.              Джисон теряется равновесием и мыслями, когда Минхо ощутимо отстраняется и поджимает губы, потому что не хочет, чтобы их поймали. Впечатывается взглядом в лужи под ногами, зная, что они никогда не смогут вести себя открыто даже при родных. Это не странно. Это привычно, но все равно больно. Минхо легко касается его предплечья и делится улыбкой, убирает с лица мокрые волосы, оповещая о том, что они почти пришли. Позвоночник вздрагивает под промокшей кофтой.              Подъездная дверь открывается с громким скрипом.              Несколько шагов и следующий – на ступеньку. Во тьме едва видно, куда нужно идти, но Джисон движется по привычке, как помнит, хватает Минхо за руку, расслабляясь, когда он вдруг начинает тихо смеяться. В подъезде давно сломался свет, и, вроде бы, на это даже жаловались, только никакого результата. Всем плевать. Этаж встречает ароматом блинчиков откуда-то сверху. Джисон достает ключ из кармана – и как он только не выпал? – и с третьей попытки вставляет в замочную скважину.              Ключ упирается во что-то и входит не до конца. Он пробует снова, переворачивает ключ, пытается крутить, но замок будто сломан или...              Дверь щелкает с внутренней стороны. Свет разрезает ступеньки и врезается в глаза. Джисон упирается в мамины глаза и не видит в них ничего, кроме недовольства и усталости.              – Это Минхо, – все, что он говорит, прежде чем оборачивается на застывшего сзади парня. – Он побудет у нас недолго, – Джисон не просит разрешения и не смотрит в глаза, просто информирует, перешагивает через порог, стягивая с себя насквозь промокшие кеды.              Минхо тихо здоровается перед тем, как мама уходит на кухню. Знакомство явно не задалось, но у них не было выбора. Джисон несколько раз оборачивается к нему и ведет в свою комнату, смотрит на тарелку часов. Почти десять вечера. Мама должна была вернуться позже.              Джисон роется в вещах и находит футболку Минхо, которую не специально когда-то забыл ему вернуть, вручает ее гостю так, словно взял первую попавшуюся. Минхо, кажется, узнает свою вещь, но ничего не говорит. По спине течет с волос. Джисон мешкается несколько секунд, поправляет браслет на запястье, прикрывает его рукавом, надеясь, что бусины не слишком выделяются под мокрой тканью. С другой стороны, какая разница? Разве маме не должно быть все равно на это? Ее явно волнует абсолютно другое.              Бездна рисуется на полу. Джисон аккуратно перешагивает через нее и впечатывается во внимательные глаза, молчит, потому что знает, что Минхо не нужно никаких объяснений: он обо всем догадался. Понял, что Джисон снова видит, понял, что он пытается это спрятать, но в очередной раз проваливается. Минхо в напряжении наблюдает за тем, как он открывает дверь и делает глубокий вдох. Мысли рассыпаются, стоит захлопнуть за собой ворота в крошечный мир. Заземление греет зеленым блеском на запястье и падает каплями на ковер. Джисон даже не уверен, будет ли мама с ним разговаривать.              Пару шагов вперед и несколько – по стенке. Джисон чувствует, как сыплется осколками и желанием все-таки закрыться в комнате и просидеть там с Минхо до момента, пока его обувь не высохнет и не закончится дождь. Плевать даже на маму и ее мнение. Она запрещает слишком много, чтобы Джисон продолжал ее слушать, если он вообще когда-то это делал. Часы вдалбливаются в черепную коробку настойчивым тиканьем, отмеряют секунды, стучат минутами. Джисон слышит, как на кухне льется вода и видит маму у раковины. Поседевшие волосы, собранные в неопрятный пучок, свисают у лица и небрежным движением убираются за уши. Пахнет гречкой и яйцами, в нос ударяет резким запахом лука, который Джисон ужасно не любит. Мама нечасто готовит вечером, иногда даже и вовсе ничего не варит, и видеть ее сейчас здесь, на кухне у плиты, кажется чем-то странным. Может, она кого-то ждет? Мысли бьются стеклом в сердце.              Мама не оборачивается, когда он стоит в проходе. Не оборачивается и после того, как Джисон проходит глубже и останавливается у стола. Странное ощущение дежавю. Он будто застрял на одном моменте и не может никуда сдвинуться. Мама выключает воду и вытирает руки о полотенце. Ее домашнее платье в цветочек покрывается брызгами от капель.              Джисон молчит слишком долго. Мама не выдерживает и поворачивается к нему лицом, и Джисон не сразу решается поднять на нее глаза. Страшно видеть выделяющиеся в желтом свете скулы и грубые морщины, бледную, покрытую пятнами кожу, и ее трясущиеся руки. Страшно осознавать, как сильно она изменилась из-за жизни здесь, в бедности и серости вечно пыльного и разваленного города, без опоры, без любимого человека рядом. Когда-то она была другая. Мама хмурится и подходит ближе, сжимает челюсти, стараясь оставаться в себе. Ей тоже тяжело, и она тоже хочет жить как все нормальные люди.              Стрелка часов разносится в сердце. Джисон рвет губы и ощущает, как начинают чесаться запястья.              – Где ты был? – ее голос тихий и хриплый, наполненный непониманием и хрупкой обидой. Джисон мечет глазами по маминому лицу. – Где ты снова был, я тебя спрашиваю! Десять вечера, Джисон, десять! Я бы молчала, если ты вернулся раньше, но ты нарушил все правила, которые мог! Я просила тебя не уходить или хотя бы возвращаться вовремя, просила слушать меня, но что я получаю в ответ? То же, что и всегда! – мама сжимает полотенце в руке и врезается ладонью в край стола. Вены плетутся сине-зеленым под тонкой кожей. – Ты хочешь сдохнуть?! Хочешь снова шататься по врачам?! Я все пороги оббивала, только чтобы узнать, что ты не болен, таблетки твои, как дура чокнутая, искала, но для чего? Чтобы ты их пачками жрал и просил новые?! Ты наркоман, ты зависим от них! Ты ненормальный, Джисон, как ты этого не понимаешь? Я тебя контролирую ради твоего же блага, чтобы ты не свихнулся окончательно со своим лесом и друзьями, которых ты таскаешь домой, пока меня нет! – мама всхлипывает. Холод обжигает спину. – От тебя прет сигаретами, и ты смеешь таким появляться передо мной, перед матерью?! Что у тебя на шее?! Сука, чем ты занимался все это время? И тот пацан, которого ты привел, кто это такой?! – что-то с треском падает на пол. Джисон чувствует слишком много, чувствует, как начинает щипать в носу, чувствует, как горят ребра, чувствует, как разрывается бездна. Мысли смешиваются с маминым криком. Истерика вьется в ногах. – Я не давала разрешения, чтобы он входил, но ты опять сам все решил за меня! Молодец, сынок! Пусть теперь слушает о том, какая ты мразь! Как у такого, как ты, могут быть друзья, когда ты настолько неблагодарный?! Что с тобой стало? Разве я таким тебя воспитывала? Разве ты хотел стать таким же, как и твой папаша?!              Люстра мигает вместе со вспышкой за окном; мама расчленяется перед ним на тысячи пропастей. Слезы растекаются по ее щекам. Лопаются сосуды-лампочки.              – Чего ты добиваешься? – разочарование разъедает грудь и слезится глазами, остается зудом под кожей. – Что тебе от меня нужно? Чтобы у меня не было друзей так же, как и у тебя? Чтобы я остался один и страдал также, как и ты? Я не виноват в том, каким ты меня родила, да я даже не виноват в том, что ты мне не веришь и продолжаешь нести этот сумасшедший бред, будто мне все еще десять, и я не могу и шага без тебя сделать! Почему, мама? Почему, за что ты меня ненавидишь? – сердце рвется; слезы капают с рукава и трещат нитками.              – Уходи, – мама отворачивается и бросает тряпку на столешницу. Ждет, когда он сдвинется с места. – Ты меня не слышал? – голос тише.              Джисон срывается мыслями.              Находит среди хлама портфель, бросает его на кровать, ищет кофты, футболки, шорты, вываливает из шкафа носки и нижнее белье. В хаосе растворяется желание продолжать хоть немного терпеть и стараться жить. В портфель заталкивается обида и блистер со снотворным, хранившимся под подушкой. Минхо молчаливо стоит у двери.              Нет смысла пытаться его успокоить, как и нет смысла в том, чтобы начать с ним разговаривать. Джисон не ответит и снова вспыхнет, может, пошлет, может расплачется. Ему больно и тяжело, ему до расчесанных запястий, до взорванного сердца обидно, что самый близкий человек в его жизни никогда не сможет встать на его сторону и сказать, что он рядом. Минхо тихо вздыхает и сталкивается с его глазами, когда Джисон закидывает набитый портфель на плечо. Прилипшая к телу одежда очерчивает ребра.              – Хватит смотреть, пожалуйста, – слишком жалко.              Джисон проходит мимо и направляется к выходу из квартиры. Сжимает зубы, слыша, как плетется за ним стрелка часов. Больно. Минхо ловит его за руку, стоит ему начать терять равновесие, наклонившись, чтобы завязать кеды. Минхо не ждет от него слов, не ждет, что он начнет плакать или шептать о том, что больше не может. Он знает и видит, чувствует, как он бьется внутри, следует за ним, когда Джисон вырывает руку и захлопывает за ними дверь. Так, чтобы мама поняла, что больше их здесь не будет. Отрезает реальность от нежности. Пролетает через пару ступенек вниз и рвется под дождь и грохот. Минхо снова рядом.              Фонарные столбы загораются и затухают заново, отражаются в лужах, в глазах и под вспышкой. Джисон втягивает носом воздух, просовывает руки в карманы, нащупывая ключ и насквозь мокрую пачку сигарет. Наверное, теперь ее остается только выкинуть. Минхо напряженно смотрит лишь под ноги, когда небо снова грохочет. Вина складывается в угловатую, неприятную картинку. Минхо боится. Боится грозы, под которую он его вытащил и даже не заметил, как Минхо вздрагивал каждый раз, когда вновь начинало сверкать. Пальцы плетутся. Джисон ускоряет шаг и внутренне себя проклинает за свою отвратительную невнимательность.              Минхо наступает в лужу и пачкается в грязи, щурится от капель, попадающих прямо в глаза, и сильнее сжимает его руку, стоит небу загореться. Это странно – быть беззащитным перед ним, когда помощь и поддержка нужна далеко не ему. Странно, что сейчас разваливается именно он, цепляясь за ладонь, как за единственный якорь, спасающий от затмевающей паники. Странно чувствовать себя хрустальным и ненадежным, когда привык быть тем, кто всегда окажется рядом и протянет руку. Быть тем, кто прятался за хладнокровностью и силой, но так нелепо провалился из-за того, что боится грозы, как маленький мальчик. Джисон ищет его взгляд, смягчается заботой и безмолвным извинением, ласково, совсем разбито слезится бисером, стоит Минхо замереть на повороте и вдохнуть поглубже. Дождь становится тише. По небу сыплется грохот.              Они перебегают дорогу прямо перед сигналящей машиной, несутся через дворы, потому что Минхо говорит, что так можно срезать путь. Джисон несколько раз утопает в лужах и неразборчиво матерится, дрожит душой и телом от пронизывающего холода, ощущая, как Минхо промерзает насквозь следом за ним. Гроза проплывает дальше. Джисон набирает в грудь побольше воздуха, как только они оказываются на дорожке, ведущей к дому Чана.              Лес сгорает. Джисон дотлевает вместе с ним.              Земля истерзана огнем, лес струится дымом и трескается ветвями. Лес зовет тихой болью и разрастается перед глазами горящими силуэтами. Лес дышит, и Джисон вздыхает следом за ним. Минхо ощущает, как он замедляет шаг и впивается глазами в чащу. Знает, что он снова проваливается.              Дверь скрипит. Минхо просит его остановиться и аккуратно убирает прилипшие пряди волос со лба и щек, зачесывает их назад, чувствует, как он дрожит в ладонях и почти не дышит, лишь старается замереть под тусклым светом лампочки в подъезде и сохранить себя. Минхо выжимает мокрые рукава кофты, висящей на нем тяжелой тряпкой, шмыгает носом, не спуская глаз со слезящихся бусин. В подъезде чуть теплее, чем на улице.              Минхо стучится несколько раз, прежде чем Чан открывает и в удивлении на них смотрит. Из-за угла высыпается Чонин, а следом за ним – полусонный Сынмин. Джисон развязывает шнурки и сдирает с себя мокрый портфель. Хочется верить, что хотя бы какие-то вещи остались сухими.              – Я поругался с мамой и… – Джисон поднимает глаза на Чана. – Вот... – портфель заваливается набок.              Самый старший из них вдруг с хлопком соединяет ладони и слабо улыбается:              – Чувствуй себя как дома, – так просто и легко.              Джисон вспоминает о том, как Минхо назвал квартиру Чана домом. Дом. Он не ошибся, когда несколько месяцев назад понял, что здесь ему намного лучше, чем где-либо в этом мире. Минхо не скрывает нежности, когда, не задумываясь, словно так и нужно, так правильно и необходимо, вновь берет его за руку и поднимает портфель с пола. Замечает взгляд Чонина, направленный прямо на скрепленные пальцы, когда проходит мимо и уводит его в свою комнату. Они должны знать.              Джисон снимает кофту и тянет за резинку шорт, остается лишь в футболке перед ним, и опускается на колени, чтобы достать из портфеля одежду. Минхо сбивается мыслями и лезет в шкаф, вытаскивает два полотенца, сухие вещи, в неловкости сталкивается с глазами Джисона, вспоминая тот странный момент в ванной. Наверное, стоит дать ему полотенце, а не стоять и откровенно пялиться. Дыхание ни к черту. Минхо негромко говорит о том, что Джисону срочно нужно принять ванну, иначе он скоро совсем околеет и заболеет, возится с ним, когда Джисон просит найти для него какие-нибудь теплые носки. Пальцы электризуются. Горячая вода обжигает кожу.              Он сталкивается с Минхо в коридоре, когда выходит из ванной, чувствует что-то непонятное и необъяснимое, закрывая за собой дверь в его комнату. Словно происходит нечто такое, о чем он не догадывается или догадывается, но не может сказать об этом вслух. Таблетки и стакан с водой стоят на маленьком столике, и Джисон делает глубокий вдох, прежде чем достает лишь одну штучку. Сейчас так тихо и спокойно, пусто. Он теряется в одиночестве и тишине, запивает лекарство и не знает, куда себя деть, пока Минхо нет. Совсем недавно, еще во время ссоры с мамой, он слышал и ощущал слишком много всего, сгибался под мыслями, тонул в рисующихся безднах. Он видел их и в момент, когда они шли под дождем, но искренне старался не обращать внимание, ведь у него была проблема гораздо больше и важнее, чем очередные галлюцинации. Минхо. Но он не проблема, нет, он тот, кого ему хотелось уберечь и защитить, и Джисон не уверен, что смог с этим справиться.              Часы вдавливаются в черепную коробку.              Джисон слышит, как Чонин о чем-то переговаривается с Сынмином в соседней комнате, слышит, как льется вода в ванной. Неприятно думать о том, что он может доставлять Чану неудобства своим присутствием, да и этот резкий, чересчур глупый поступок с его стороны… Он мог остаться там, дома, переждать, перетерпеть и попытаться поговорить с мамой как-нибудь потом. Мог поступить иначе, но все вышло как всегда. Без оглушающих мыслей тоскливо. Текст слишком прямой, монотонный и скучный, чужой. Слишком тихо и страшно. Стрелка часов играет с нервами.              Минхо немного сонный и жутко теплый, розовый щеками и почему-то смешно торчащий влажными волосами во все стороны, как какой-нибудь ежик. Он милый и мягкий, отчего-то смущенный, и Джисон пытается понять, что у него могло случиться, раз он выглядит настолько разнеженным и прелестным. Сердце прибивается к ребрам.              – Там Чан яичницу приготовил… Поедим? – Минхо вешает полотенце на дверь и ждет ответа, касается кончиками пальцев розового браслета на запястье. Джисон впечатывается в его глаза.              – Да, – пол поскрипывает под ногами. – Спасибо, – как-то неловко.              – За что? – Минхо правда не понимает. Ладони соприкасаются лишь на долю секунды.              – Не знаю, – смешок срывается неуверенностью с губ. – Просто за то, что ты рядом и… да, – сердце липнет.              Минхо целует его в нос вместо слов и делится улыбкой, плюшево, предельно нежно наклоняет голову набок и плавится, греется прикосновениями к сердцу, когда Джисон ловит его выдох губами, оставляя крошечный, едва ощутимый поцелуй. Хрупкость ласково трепещет ресницами и розовеет щеками. Это что-то другое, нечто запредельное и неизведанное, непохожее на ту связь, то дурманящее притяжение, которое заставляло распадаться и требовать больше. Это кое-что совсем маленькое и теплое, до тихого, внезапного смеха необходимое.              Они высыпаются на кухню под все таким же удивленным взглядом Чана, тычут друг друга в бока и отчего-то хихикают, садятся рядом, бедром к бедру и стукаются локтями, когда берутся за вилки. Минхо неожиданно перекладывает ее в левую руку и начинает как ни в чем не бывало есть так, словно всю жизнь работал лишь левой. Чан наблюдает за ними еще пару минут, спрашивает, все ли в порядке, стоит Джисону поднять на него глаза и подавиться яичницей, на что получает ответ, что все бесподобно. Минхо вновь толкает его в бок и совершенно бессовестно показывает язык. Чан, кажется, не выдерживает и испаряется. Джисон чувствует, как дрожит сердце.              Переменчивость ютится в ребрах. Он привык к ней, привык к тому, что приходится переживать ежедневно, и что постоянно напоминает о себе какой-нибудь противной дрянью вроде неожиданной смены настроения или пятен перед глазами, но это мешает. Мешает тем, что он ждет стабильности и хочет быть нормальным, ощущать себя таким же, как и остальные, не тем, кто отличается только из-за того, что болен. Минхо снова замечает, как он задумался, и затихает следом за ним, разливает чай по кружкам, говорит о том, что Чонин и Сынмин, бессовестные, похоже, выпили весь фруктовый чай, потому что он куда-то пропал из коробочки. Они не разговаривают, пока едят один пряник, разделенный на две половинки – слишком сладкий, чтобы есть его каждому целиком, – пинаются ногами под столом, балуются, когда Сынмин, к удивлению Джисона, без своих прямоугольных очков, забегает на кухню и утаскивает конфету. Настоящий плут. Минхо закатывает глаза.              Джисон моет за собой тарелку и кружку, забирает посуду и у Минхо, ведь ему нужно хоть что-нибудь делать хорошее в этом доме, раз он так внезапно ворвался и теперь собирается провести здесь… пару дней, может быть, точно. Он не думал о таком, когда собирал вещи, и в принципе ни о чем не думал, потому что это все равно не имело значения, пока он кипел эмоциями и обидой. Не сказать, что сейчас он не расстроен, просто все не так. Он рядом с Минхо, рядом с человеком, который способен его заземлить, и это не позволяет ему проваливаться в пропасть и думать о том, что точно будет беспокоить его позже. Он плывет, набирает полную грудь воздуха, пока находится на поверхности, и чувствует себя полноценным. Минхо зачем-то начинает прибираться в комнате, пока Джисон расправляет кровать и сразу же после укладывается на нее и ютится у стенки. Одеяло придавливает тяжестью к матрасу.              Минхо приоткрывает окно, чтобы не было так душно ночью, выключает свет, возится с водой и стаканами, куда-то уходит, возвращается, и в этом и есть его теплая забота. В том, что он думает над тем, как будет лучше ему, Джисону. Наперед продумывает план о том, что случится, если Джисону станет нехорошо, достает его влажные вещи из портфеля, развешивает на дверцах шкафа и спрашивает, можно ли ему повесить его трусы на стул, потому что они неплохо промокли. Джисон едва сдерживает смех и трет глаза.              Стрелка часов бьется слишком громко. Минхо закрывает окно, когда в комнате становится достаточно прохладно.              Часы разбиваются в сердце.              – Минхо, – слишком тихо. Ангел сияет в крошечной струйке света, тянущейся из щели, ведущей в коридор, и поворачивается к нему. – Можешь снять часы?              Нежность быстро-быстро хлопает ресницами и заторможено кивает. Тарелка оказывается у него в руках и становится еще громче.              – И куда их? – Минхо выглядит прелестно в недлинных мягких шортах, старой, изношенной футболке и с пушистыми волосами. Джисон поджимает губы.              – Унеси их куда-нибудь, пожалуйста. Они давят и…              Минхо действует быстрее, чем Джисон успевает договорить.              Они оказываются рядом, носом к носу. Джисон слышит, как бьется его сердце, когда придвигается поближе и вдыхает, слышит, как Чонин из-за чего-то смеется за стенкой. Губы мажут по шее и замирают поцелуем на подбородке. Джисон готов в нем расщепиться.              – Расскажи мне про часы, – Минхо касается ребер кончиками пальцев и ощущает, как Джисон слегка ерзает. – Они как-то влияют на твое самочувствие или..? Что с ними не так? Ты ведь никогда не жаловался на них, и, вроде бы, все было нормально, – пальцы переплетаются.              – Они, знаешь, будто бы всегда гонят меня куда-то, – вздох застревает, когда Минхо снова прикасается к коже, спрятанной под тонкой тканью футболки. Мурашки цветут приятным щекочущим ощущением. – Они бегут за мной, постоянно находятся здесь, внутри головы, и звучат намного громче всех звуков. Громче голосов и мыслей, громче вообще всего, что может быть, и только иногда часы становятся тише, но для этого нужно перестать на них концентрироваться и переместить внимание на что-нибудь другое. Когда мне становится плохо, ну, то есть, когда снова случается эпизод, стрелка звучит прямо внутри, в голове, и она как... как метроном, из-за нее становится хуже и больнее, может, из-за нее у меня появляется еще больше ненужных мыслей, которые вмешиваются в голоса, но я не знаю, от чего это зависит. Из-за часов я начинаю трескаться изнутри, это странно, наверное, но это именно так. Я всю жизнь с этим живу, даже когда был маленьким и не знал о болезни, постоянно просил маму остановить часы или хотя бы убрать подальше. Они всегда на меня давили, – Джисон льнет ближе, к самому сердцу. – Сейчас так спокойно.              Поцелуй в макушку. Минхо вдыхает поглубже аромат своего же яблочного шампуня.              – А сейчас? Ты их слышишь? Они в коридоре на комоде, – тишина зудит запястьями.              – Нет, я слышу только то, как ты дышишь, – за стенкой что-то опять происходит. – И как Чонином с Сынмином бесятся. Я принял таблетки, поэтому сейчас все должно быть хорошо. В любом случае, – неловко. – Правда, спасибо. Это был один из лучших дней, даже не смотря на ссору с мамой.              –Только не воспринимай ее слова серьезно. Она точно не хотела причинить тебе боль или… не знаю, но, наверное, она просто не задумывалась о том, как это звучит, – Минхо на мгновение прикрывает глаза, и Джисону кажется, что он вот-вот заснет. – Ты не ненормальный и уж тем более не наркоман, – Джисон не сдерживает желание провести кончиками пальцев по его щеке и подлезть поближе, к самой душе. – Ты очаровательный, ну, если честно, – уши горят. Сердце заводится трепетом.              Разговаривать и ощущать, соприкасаться носами, чувствовать, как нагревается грудь под вспышками чувств. Джисон натягивает одеяло повыше, почти на самую голову, мерзнет кожей и полыхает внутри, видит, как на шкафу, прямо за спиной Минхо, разевает рот бездна. Заснуть не получается даже спустя полтора часа ерзаний и попыток отвлечься и перестать думать обо всем подряд. Моменты ссоры с мамой и Феликсом прожигают дыру под сердцем. Джисон растворяется в спокойном дыхании напротив.              Минхо милый и до совершенно восхищенного вздоха красивый, ласковый и жадный до прикосновений, заботливый и нежный. Джисон бы ни за что не смог уместить в одном предложении все его прелестные качества, не смог бы даже назвать их, потому что у него не такой огромный словарный запас, а еще он жутко хочет спать и ни черта не соображает, пока наблюдает за тем, как Минхо жарит блинчики. Заснуть ночью все же вышло, но он понятия не имеет, сколько проспал, хотя, по ощущениям, всего лишь три или четыре часа. Единственное, что обрадовало – ему ничего не снилось. Совсем. Такое случается редко, и Джисон даже рад, что в этот раз он не думает о том, какой бред ему снова подсунула его же голова. Полуспящий, едва открывший глаза Сынмин вползает на кухню, хмурится и что-то бормочет, когда чуть не роняет стакан на пол. Следом за ним приходит и Чонин. Чан еще пару часов назад ушел на работу.              Они ни о чем не разговаривают, пока сонные и опухшие едят блины с вареньем. Чонин выглядит намного бодрее, чем Сынмин, и Минхо сдерживается, чтобы не задать вопрос о том, что они вообще делали всю ночь, раз сейчас не могут открыть глаза. И кто заставлял их вставать, если им никуда не нужно идти, и они могли бы спать дальше. Джисон напрягается, замечая, как начинает расползаться стена. Мысли жужжат громче обычного.              – Чонин – придурок, я его ненавижу, – Сынмин надевает очки, лежавшие все время на столе рядом, и злобно впечатывается в рыжего мальчишку. – Мало того, что он не затыкался всю ночь и выдумывал всякую херню, так еще и храпел и до этого заставлял меня играть в тупые игры, в которые сам же не умеет играть! Я пойду жаловаться милиции под окном, и она тебя, – он смотрит прямо в лисьи огоньки напротив. – Заберет и запрет в детской комнате. Ты ужасно себя ведешь!              – Вообще-то, – Чонин тычет в него пальцем. – Это ты что попало делаешь!              – Ага, если бы. Напомни, сколько желаний ты мне теперь должен, – прямоугольные стеклышки хищно сверкают. Джисон в удивлении вскидывает брови и кидает взгляд на абсолютно спокойного Минхо.              – Одним из твоих желаний было пойти и разрисовать лицо Чана зубной пастой! Он и так почти не спит, а ты хочешь, чтобы он после такого вообще больше никогда не ложился в нашем присутствии? К ним, – Чонин смотрит на еще более изумленного Джисона, – я бы ни за что в своей жизни не пошел! Меня бы стошнило прямо на пороге!              Минхо давится чаем. Сынмин вдруг начинает смущенно кашлять.              Задавать вопросы этим двоим – дело гиблое, поэтому Минхо решает промолчать и лишь смотрит на Джисона, до которого не сразу доходит, что такого сказал Чонин, и почему теперь слышно только то, как гудит холодильник. Ему все время казалось, что невыносимо жужжало только у него в голове. Ребра сжимаются.              Дождь льет на протяжении всего дня, стекает по трубам, долбит по подоконникам. Тоскливо и серо, до противного спокойно и в то же время слишком громко. Джисон чувствует себя странно и неуютно, когда принимает таблетки и укладывается щекой на плечо Минхо, прикрывает глаза, ощущая, как начинает клонить в сон и быстрее биться сердце. Что-то не так. И если это снова обострение, то лучше бы оно было намного сильнее, чем это, потому что он не понимает, как себя вести, и что нужно сделать, чтобы не наступить на мину и не сделать лишь хуже. Есть моменты, воспоминания и действия, которые влияют на психику и заводят механизм самоуничтожения, есть что-то, что заставляет его сгибаться пополам и трескаться, но он не знает, что именно вызывает у него новые эпизоды. Они словно неконтролируемы, хотя не всегда одинаковы и каждый раз вызваны чем-то новым. Чонин уходит в комнату Чана за настольной игрой. Минхо целует в макушку.              Джисон находится где-то внутри, на границе между реальностью и вакуумом, когда из стены вылезает Хенджин и уже во всю болтает с Сынмином, оказывается на полу, на потолке, когда видит Чана, который улыбается и смеется вместе с Чонином. Он двигается сам, без мыслей и эмоций, строит из себя живого, наэлектризованного человека, становится ватным и мягким, чувствуя, как Минхо прикасается к плечу и просит отойти с ним в комнату, пока Хенджин попросил сделать перерыв на перекур. Сынмин двигается слишком быстро. Где-то в прихожей громко звучит щелчок замка. Чонин просит у Чана тетрадку с записанными в ней номерами телефонов.              Джисон впечатывается в глаза напротив.              Было бы неправильно находиться в стороне, когда все веселятся, не вникать и не делать вид, что ему тоже хорошо. Неправильно прятаться в комнате, вызывать беспокойство, вести себя эгоистично и так, словно все непременно должны думать о его самочувствии и разговаривать тише. Вроде бы, скоро должен прийти Феликс, раз Чонин ему набрал. Минхо держит за руки и поджимает губы. Все это время пол был усеян минами, а он их даже не заметил. Механизм начал работу еще с утра. Наверное, перегрузился после ссоры с мамой или окончательно сбился после того, как он поругался с Феликсом и раздробился в бездне. Вчерашний день кажется сном и выдумкой, чем-то ненастоящим, потому что ему правда хотелось, чтобы после него все наладилось и он стал таким же, как и остальные. Нормальным.              Мама кричала. Нормальность уничтожилась еще несколько лет назад, когда отец внушил ему обратное. В воспоминаниях не так громко. В стене, прямо за спиной, его вылизывают руки. Метроном в голове выбивается из мыслей, звучит в сердце, спускается в желудок и стучит по ошметкам органов. Он видел лес в окне и ощущал, как пламя грело ладони. Ужас в коробке вываливается наружу.              Минхо что-то говорит, но его голос больше похож на биение сердца, вздыхает, садится напротив, лицом к лицу, гладит щеки, снова начинает говорить. Он светится белым, связывается с ветром, хлынувшим из окна вместе с дождем, распускает крылья, прижимается губами ко лбу, будто это даст ему понять хоть что-нибудь. Ангел вздрагивает, когда дверь в комнату открывается и Чан останавливается на входе, вздыхает, стоит ему подойти поближе и вопросом врезаться в самую середину. «Снова накрыло?». Джисон даже слышал его через вакуум.              Он помнит, как Минхо оставил его на пару минут, которые обратились в пропасть, – Джисон отсчитывал каждую секунду и тер запястье о ткань штанов на острой коленке, – помнит, как тонул в тишине и следил за тем, как по стенам ползут тени. Помнит низкий голос Феликса, который, кажется, ударил Хенджина мокрым зонтом по голове. Помнит то, как Минхо снова пропал, чтобы поздороваться и о чем-то сказать, как он вернулся и поплотнее закрыл крышку-дверцу контейнера.              Джисон не знает, сколько это длилось, но Минхо мягко говорит, что чуть дольше получаса, хотя на самом деле он вяз в болезни еще с самого утра. Строить из себя нормального оказалось просто. Минхо молчит о том, что заметил его состояние ночью, когда Джисон долго ворочался и не мог заснуть. Молчит о том, что тоже почти не спал, но боится вызывать у него чувство вины.              Выходить из вакуума слишком тяжело. Вокруг чересчур много людей, чтобы продолжать держать себя в руках и не сходить с ума в напряжении, потому что каждый из мальчишек смотрит на него, стоит ему вернуться в гостиную. Феликс машет рукой и неловко улыбается. Короткостриженный Хенджин почему-то сидит с ним в обнимку.              Они не разговаривают о произошедшем, не обсуждают лес, не говорят о родителях. Игра начинается заново, и Сынмин неожиданно говорит о том, что не хватает только Чанбина для полной компании и веселья. Чонин как-то случайно роняет, что, вообще-то, есть еще и хорошая Соен, которая теперь тоже часть их маленькой банды. Хенджин закатывает глаза, и Сынмин, совершенно хитро улыбнувшись, спрашивает о том, как у него обстоят дела с Минни. Феликс садится поближе и касается плеча. Джисон видит в двух голубых бисеринках извинение и тревогу, делится улыбкой и тычет ему пальцем в бок, молчаливо говоря о том, что все в порядке. Минхо целует его на кухне, когда они вместе сбегают, чтобы быстро сделать какие-нибудь бутерброды.              О том, что Минхо должен будет уйти на работу этой и следующей ночью, Джисон узнает лишь к моменту его сборов. Молния трещит за окном. Минхо задергивает шторки и застегивает пуговицы рубашки, выглядит довольно... необычно в рабочей форме. Точнее, абсолютно необычно.              Джисон цепляется за бордовую рубашку, слегка свисающую на нем, черные расклешенные брюки, браслет, который прячется под спущенным рукавом. Минхо говорит о том, что на работе придется надеть фартук, чтобы случайно не заляпаться, очаровательно смеется, когда Джисон откровенно вляпывается и не может оторвать от него глаз. Минхо слишком красивый для того, чтобы существовать где-то, кроме его воображения. Поверх рубашки накидывается олимпийка. Джисон чуть не выпаливает, что хочет пойти с ним.              Это было бы глупо хотя бы из-за того, что он работает не в какой-нибудь столовой или – боже – ресторане, а в баре, где ему, Джисону, точно не место из-за его возраста. Не место, потому что там точно будут вусмерть пьяные рожи и те, кто смогут ему навредить. И это было бы похоже на ревность или что-нибудь такое глупое, потому что Джисон действительно почувствовал нечто неприятное и собственническое, когда взглянул на Минхо и понял, что его могут желать. Вздох растекается по шкафу. Джисон прячет глаза и поджимает губы.              Поцелуй на прощание и переплетенные пальцы. Минхо целует его сотни раз на пороге, надеясь, что никто из мальчишек не додумался выглянуть из гостиной и посмотреть, что вообще происходит. Шепчет о том, что он может лечь спать с Чаном, если ему будет некомфортно, из-за чего Джисон только закатывает глаза, но понимает, что, наверное, так и поступит. Скрывается за дверью, остается теплом на запястье и мягким ощущением под ребрами.              Феликс с Хенджином ушли пару часов назад, и остались лишь Чонин с Сынмином и Чан, который, кажется, по какой-нибудь инструкции Минхо спрашивает у него о таблетках и предлагает поспать вместе с ним. Это странно и немного неловко, но Джисон даже не задумывается об отказе. У Чана, оказывается, мягкая и широкая кровать, а еще большой шкаф, наполненный дисками и книгами. В углу – гитара, стопки тетрадей, даже баян, на который Джисон пялится в невероятном удивлении. Чан оставляет на тумбочке стакан с водой и таблетки, предупреждает о том, что может храпеть, и Джисон обещает, что пнет его, если он начнет это делать. С ним легко и уютно, даже неожиданно тихо. Где-то в коридоре или на кухне происходит какая-то возня. Ночь закутывается в одеяло.              Минхо возвращается утром, когда Чан уже начинает собираться на работу. Джисон точно слышит, как они о чем-то разговаривают в коридоре, и не скрывает улыбки, когда Минхо, немного растрепанный, но все такой же красивый, заглядывает в комнату. Поцелуй в лоб и звонкий хлопок по бедру. Минхо ошеломленно оборачивается и смотрит на него, довольного и ехидного, обещает отомстить, когда он встанет с кровати. Бездна в шкафу разевает перед ним рот.              Джисон мерзнет в духоте, натягивает теплые носки, кофту, умывается горячей водой и напрочь отказывается смотреть в зеркало, ведь знает, что там точно не окажется действительности. Он видит, как по полу сыплются тени, видит, как гнутся ножки стула. Мир кажется хрупким и маленьким, слишком громким для него, и Джисон морщится, когда Чонин хлопает дверцей ящика на кухне. Сегодня тепло и солнечно. Сегодня тот день, когда Сынмин не бормочет себе под нос о том, как ненавидит Чонина, а наоборот лезет к нему обниматься – это было жутко странно – и зовет гулять. Минхо как-то между делом роняет, что у Сынмина, скорее всего, что-то случилось, и ему надо срочно с кем-нибудь поговорить, поэтому он утащил Чонина гулять настолько рано. Поцелуй цветет на шее. Джисон бы проспал весь день.              И возникает ощущение, будто он правда спал все остальные три дня, что провел здесь, дома у Чана. Он играл с Сынмином, рисовал вместе с Чонином, гулял в кофте и пушистых носках в жару и лип к Минхо в самые удобные и неудобные моменты. Наверное, неправильно, что он устал за всю неделю, проведенную в объятиях и заботе, неправильно, что чуть не поругался с Минхо из-за его настойчивости в приеме таблеток. Зачем их вталкивать в себя строго по расписанию, если они все равно не помогают? Зачем вообще нужно продолжать их есть, когда самочувствие не меняется, и он продолжает видеть и слышать даже после их принятия? Губы размазываются по шее. Джисон сбивается дыханием и льнет ближе.              Чонин яркий и горящий, недовольный тем, что Сынмин решил на время вернуться к матери, хотя это было явно отвратительной идеей. Портфель липнет ко взмокшей спине.              Минхо понял, что он устал, еще в тот момент, когда Джисон потерялся и завис в углу дивана, наблюдая за тем, как Чонин рисует. Понял, когда он растерял эмоциональность и просто стал ютиться маленьким приведением где-нибудь в комнате, чтобы его никто не замечал и не трогал. Именно в тот же день Джисон сказал, что лучше вернется домой и попробует поговорить с мамой, побудет один, но обязательно позвонит ему, как только выдохнет и почувствует, что все в порядке. Он не обнимал его на прощание, лишь проводил до двери и отправил вместе с ним Чонина, потому что не смог бы позволить Джисону уйти одному – чересчур опекающе, но Джисон не выразил ничего против, – получил поцелуй в щеку прямо на глазах у самого младшего, ведь они оба случайно проморгали момент, когда Чонин вышел из комнаты. Сердце не билось. Джисон все время в кармане кофты касался пальцами наполовину пустой пачки сигарет, которую подарил ему Сынмин, и рвал губы, не зная, о чем поговорить с Чонином.              Лес разрастается перед глазами и расползается пламенем в листве; Чонин смотрит под ноги и вдруг начинает рассказывать о чем-то совсем отстраненном. Он боится леса, боится того, что в нем происходит, и Джисон может его понять, но хочет снова очутиться среди ветвей и прикоснуться к огню, почувствовать его тепло в груди и окунуться в полноценность. Его вновь манит, но даже если он вернется, это будет последний раз, потому что Джисон больше не хочет беспокоить нежного ангела. Последний раз, когда он зайдет в него, прежде чем навсегда растворится. Последний раз перед тем, как снова начнет дышать. Чонин тянет его за рукав, когда он внезапно останавливается и ищет глазами вход в бездну. Тихое «прости» слетает с губ.              Чонин провожает его до поворота и говорит о том, что через несколько дней приедет Чанбин со своей девушкой. Машет ему на прощание, кричит, что прямо сейчас пойдет к Феликсу, словно дразнится, и Джисон ловит себя на мягкой улыбке. Чонин всегда вызывает в нем только теплое ощущение. Он как младший брат, которого у него никогда не было, но теперь, вот, есть, как солнце, которого ему слишком не хватает в этом мрачном городе, и Джисон думает над этим до момента, пока не открывает дверь в квартиру.              Серость встречает его драными обоями и всепоглощающей усталостью. Он даже не разбирает одежду на полу и не раскладывает по местам вещи из портфеля, лишь достает снотворное, нетронутое за те дни, что он провел у мальчишек. Таблетка тает горечью на языке и заливается водой.              Сон проглатывает распятое тело.       

      

***

             Лгать остальным и самому себе, лезть в бездну, ластиться к самоуничтожению и знать, что дальше будет хуже. Джисон встретил маму в тот же день, когда вернулся. Лампочка мигала в прихожей, и вместе с ней бились часы; мама не злилась и не плакала, она смотрела сквозь и ничего не говорила. Молчала о том, что его ненавидит, молчала о том, как переживала и ждала его возвращения. Пришлось заговорить первым и раскрыть в ладонях виноватое, но не самое искреннее извинение, которое, может, смогло бы скрасить ситуацию в любом другом случае, только не в этом. Мама наказала его молчанием и закрыла за собой дверь в комнату. Джисон чуть не проломил стол и не снес стакан с водой, сорвался на подушке и выбросил ее с кровати, разодрал запястье. Конечно, лучше разговора, лучше сраных нескольких слов будет тишина. В тот день Джисон впервые разрешил себе курить прямо в открытое окно комнаты и сидеть на хлипком, когда-то белом подоконнике. Возможно, можно было решить все иначе, но он не виноват в том, как поступила мама. Не виноват же?              В том, что он наркоман, мама даже не соврала. Во всяком случае, может быть, не соврала. Он стал употреблять слишком много таблеток, чтобы постараться справится с тем, что начало твориться в его голове, и, вроде бы, они помогают, глушат галлюцинации, остаются лишь напоминанием о них в отражении в зеркале или очередных орущих мыслях. Без таблеток становится хуже. С ними – больно. Не физически, но где-то глубоко под сердцем. От осознания того, что мама, наверное, все-таки права, щемит под грудью. Или это очередной побочный эффект. Джисон растирает глазницы ладонями.              Он видится с Феликсом через день, гуляет на улице, ведет себя как раньше, не жалуется на свою никчемную жизнь, ест конфеты, от которых начинает тошнить, смеется с шуток одуванчикового друга и любуется его вспышками-веснушками. Джисон уверен, что Феликс видит его ложь, но ничего не говорит, а продолжает вытаскивать его на улицу и кормить, как это вечно делает Минхо. Ох, Минхо – это вообще отдельная история. Джисон вдавливает глаза в кости.              Минхо звонит ему каждый день, интересуется самочувствием, говорит о том, как соскучился и что может зайти в гости. Минхо гладит его по голове при встрече, целует в щеки и помогает прибраться в комнате. Находит дневник Чонсу, находит множество записей, которые Джисон делал на протяжении всего учебного года втайне от всех. Записи – мысли. Мысли о лесе, о маме, о жизни. Мысли обо всем, что его окружало, и обо всем, что он так усердно вырисовывал в тексте. Криво и несуразно, но с душой. Круглое пятно от дна стакана оттирается мокрой тряпкой.              О том, что Минхо пробежался взглядом по словам и, наверное, не узнал почти ничего, он не говорит, но Джисон замечает в его руках знакомые смятые листы. Он не задает вопросов и не пытается утешить, Минхо лишь засовывает их в ящик и после падает на расправленную кровать, с которой Джисон снял постельное белье пару минут назад. Поцелуй в шею. Джисон цветет мурашками и замирает на вдохе, чувствует, как быстрее начинает биться сердце. Наверное, это таблетки так влияют. Губы размазываются по коже.              Всего пару дней до встречи с мальчишками, и Чонин как-то проговаривается, что им точно будет весело. Чанбин собрался организовать шашлыки на поляне недалеко от речки, пообещал Хенджину алкоголь и музыку, а еще расстроил самого младшего тем, что Соен осталась у родителей и не сможет приехать. Чонин лишь промолчал о самом главном.              Поляна и река находятся у самого леса.              Не то чтобы это слишком безрассудно, но Чонин боится леса, и все об этом знают. От того, что в лесу ничего и никого не могут найти, становится тоже не менее опасно, и это, как минимум, странно, ведь Чан, судя по всему, даже не сказал ничего против. Да, они будут не в самом лесу, а около, да, это намного безопаснее, чем если бы они находились в нем, да, Лесник точно не выйдет перед всеми, и он явно не заинтересуется компанией относительно взрослых парней, но, блять. Так нельзя. Джисон делится этой мыслью с Минхо, наворачивает круги по комнате, смеется со всей абсурдности, и Минхо ловит его за руку, чтобы немного успокоить и вернуть на землю. Говорит что-то о том, что они никого не дадут в обиду, и сейчас стало тихо, говорит, что ни на шаг не отойдет от него, Джисона, и это звучит больно. Настолько, что он начинает закипать и выдергивает запястье, хочет сказать что-нибудь обидное и неприятное, но проваливается в понимании.              Лес опасен не для Чонина. Он опасен для него. И никто не думает о Джисоне, потому что все уверены в Минхо, который, наверное, пообещал, что будет рядом с ним, и Джисон не слетит крышей. Наверное, наплел что-нибудь тупое, ведь другие, должно быть, уверены, что Джисон не справится ни с чем самостоятельно. Минхо не сказал об этом ни слова, даже не намекнул, но Джисону кажется, что все было именно так.              Поцелуй под сердцем. Губы заменяют воздух и растекаются по лицу, впечатывают в подушки и расползаются руками по телу. Так спокойнее, так правильно. Минхо топит его в нежности и шепчет, что все будет хорошо. Джисон искренне хочет ему поверить.              Он видится с Феликсом и не понимает его счастливую улыбку и радость от того, что они будут на этой чертовой поляне около леса. Не понимает, почему он спокоен, хотя Феликс точно был бы против, ведь он ненавидит любое упоминание леса. Не понимает, почему Сынмин лишь вздыхает, когда Джисон решает ему позвонить и немного поговорить. О беспокойстве узнал даже Чан, которому, видимо, все передал Чонин. Наверное, он испортил всем настроение перед встречей. Возможно, ему нужно было запереться дома, потому что он чувствует себя отвратительно в каждый из дней и не может на это повлиять.              Джисон не предупреждает маму перед тем, как уходит. Он не разговаривал с ней и до этого, но иногда коротко бросал о том, что идет гулять, если встречался с ней рано утром или поздно ночью. В любом случае, это даже не имеет смысла. Он бы ушел при любых обстоятельствах, может, спрыгнул бы со второго этажа, но ушел. Голова трескается вместе со стрелкой. Метроном звучит в мыслях на протяжении недели, и Джисон готов был пробить себе череп, лишь бы перестать слышать этот настойчивый звук. Зеркало трескается и собирается заново. Реальность выглядывает в отражении темнеющими кругами под глазами.              Ему снились одинаковые, давно знакомые сны, он видел, как горел лес, воспламенялся вместе с ним и полз по сожженной траве, тонул в слезах и крови, тянулся к ногам ангела. Он видел одно и то же, просыпался в соплях и поту, засыпал обратно в надежде, что это когда-нибудь закончится. Джисон не уверен в том, что однажды галлюцинация достигнет пика и проявится в настоящем, не уверен, что мир, в котором он живет, существует на самом деле. Он не понимает, где граница, разрезается на лезвии, давится таблетками и ради того, чтобы не знать, чему верить. Глазницы текут. Джисон впервые за долгое время опускает взгляд на запястья.              Вены выпирают среди мяса, торчат кости, раздирается кожа. Кровь нежно разливается по ладоням.              Это неправда, но он не видит другого. Марлевый бинт наматывается на безумие.              Феликс болтает ногами и языком, пока сидит на краю его стола и рассказывает о том, как сегодня будет весело. Говорит о том, что Чан возьмет гитару, показывает полотенце и сменные трусы с шортами в пакете. Смеется, нервничает, разгрызает сосательную конфету, наблюдая за тем, как Джисон выбирает футболку. Конечно, он замечает его волнение, замечает выпирающие позвонки и кожу, натянутую на скелет, напрягается, потому что никогда, наверное, и не думал увидеть Джисона таким. Феликс отводит взгляд, когда он поворачивается. Что-то начинает щелкать вместе с метрономом. Джисон берет с собой лишь кофту на замке, которую дал ему Минхо. Бездна вместо лица Феликса разрастается с каждым новым вдохом.              Джисон не понимает, совершает ли он ошибку, доставая блистер с успокоительным из ящика. Он не знает, можно ли мешать что-либо еще с теми таблетками, что ему приходится принимать ежедневно, не знает, как это скажется на нем, не знает ничего. Феликс хмурится, глядя на то, как он заталкивает две таблетки сразу, но ни о чем не спрашивает. Прихожая распадается на геометрические фигуры и плывет тенями под ногами. Кеды завязываются с третьей попытки.              Мысли начинают кричать, и Джисон несколько раз порывается закрыть уши и остановиться посреди дороги, но вместо этого хватает Феликса за рукав и продолжает идти, впечатывается глазами в столб, видит, как он искажается в пляшущий прямоугольник. Голос Феликса за пределами. Солнце слепит.              Он даже не знает, который сейчас час, ведь специально не смотрел на часы: они бы наложились поверх метронома. Спрашивает, наверное, слишком тихо, ведь Феликс переспрашивает и отвечает, что, когда они выходили, было только пять вечера. По спине течет. Феликс снимает кепку, чтобы зачесать назад волосы и убрать их со влажного лба, надевает ее обратно, и Джисон видит, как размазывается в воздухе его рука. Нужно было остаться дома. Феликс бормочет о том, что температура, наверное, уже больше тридцати градусов. Джисон мерзнет под футболкой.              Они курят, как обычно, в переулке за ларьком, чтобы не наткнуться на учителей – даже если им плевать – или старушек, которым точно будет не все равно, и Феликс ни на секунду не спускает с него глаз и задает какие-то слишком странные и тупые вопросы, которые обрабатываются в голове чересчур долго. Джисон ищет ответы среди мыслей, наполняет легкие никотином, жмется спиной к стене, видя, как растекается кирпич перед глазами. Он точно замечает, как кто-то заглядывает в переулок, но там почему-то никого нет. Феликс тушит сигарету и бросает под ноги, зовет по имени, потому что им пора идти.              Джисон не упускает его хмурого взгляда. Минхо будет беспокоиться.              Жарко настолько, что Феликс стягивает футболку, как только они начинают подходить ближе к лесу, отмахивается ей от комаров, высовывает язык, как щенок, и щурится от солнца, скача уже где-то впереди друга. Джисон старается не смотреть на искривленные деревья, старается не видеть и вовсе, пялится под ноги, считает камни, сбивается на трех и начинает заново. Концентрация внимания идет к черту на одиннадцатой попытке. Феликс хватает его за руку и улыбается, пытается развеселить, и у него, вроде бы, даже получается. Джисон давит правдоподобную улыбку, чуть не роняя кофту на землю, и делает глубокий вдох. Нужно расслабиться и освободиться. Вакуум давит на грудь.              Лес склоняет перед ним макушки елей, приглашает, но Феликс ведет мимо. Он говорит о том, что они уже даже опаздывают, ведь все хотели собраться чуть пораньше, сует футболку в пакет, грызет в предвкушении губы и шмыгает носом. Джисон видит его волнение, только не знает, чем оно вызвано. Это странно. Феликс ведь был за эту встречу, тогда почему он беспокоится? Наверное, во всем виноват лес. Наверное, ему вообще кажется. Феликс напевает какую-то английскую песню и смешно выговаривает слова со своим ужасно рычащим акцентом. Впереди сверкает рыжая макушка Чонина и шумит река. Джисон слышит ее слишком ясно.              Он видит огонь. Метроном на мгновение замирает.              Мир расщепляется в чувства.              Чонин несется к ним и влетает в Феликса, звонко сообщает о том, что они, между прочим, чуть не опоздали, смеется вместе с пушистым белобрысым созданием над чем-то своим, и Джисон почти не слушает их, хотя посмеивается и здоровается с ярко-оранжевым лисенком. Впереди – самодельный, сооруженный из чего пришлось, разожженный мангал, большая бледно-желтая кастрюля с, судя по всему, мясом для шашлыка, несколько покрывал, расстеленных на траве, небольшой и низкий деревянный столик, который, должно быть, притащили из дома Чана. Рядом – полуразваленная, но ухоженная машина с открытым багажником, подпертым длинной деревяшкой, чтобы он не захлопнулся. Чанбин смеется и обещает Хенджину, что столкнет его в воду, если он не перестанет ныть о том, что давно пора уже наливать. Чан возится с закусками и расставляет их на столе, чуть не запинается о гитару, оказавшуюся прямо под ногами. Сынмин сидит в огромной соломенной шляпе на пледе и щурится, когда замечает, как они подходят ближе. Чонин кричит о том, что все в сборе.              Минхо нежно улыбается и оборачивается в пропасть. Вены чешутся.              Он ловит его руки всего лишь на мгновение, сияет глазами, шепчет о том, что ждал. Джисон теплеет грудью и теряется в нем, в очертаниях бездны находит его губы, но отвлекается от настойчивой мысли. Поцеловать не получится, пока они не наедине. У него не выйдет даже подержать его за руку, ведь они не могут вести себя так при других. Неважно, что Чонин и Чан уже их видели, что Сынмин обо всем догадался вместе с Феликсом. Минхо видит его взгляд и качает головой, поглаживает по спине, говоря о том, что Чанбин вот-вот начнет жарить шашлыки. Джисон проглатывает вздох.              Снова приходится лгать.              Минхо обращает внимание на его запястья, обращает внимание на поведение, плывущий взор, он видит его, и Джисон чувствует себя еще паршивее, чем до этого. Минхо обо всем догадывается, да что уж там, он замечал его состояние в последние несколько дней, что они встречались, он знает, что Джисону откровенно плохо, и именно он говорил ему, что они могли бы остаться дома вместе, если ему не станет лучше. Чанбин закидывает на его плечо тяжелую руку и сообщает, что Джисону стоит поднабрать вес, а то он скоро так сломается. Это шутка. Просто обыкновенная шутка, но Минхо смотрит на него с осуждением, хотя Джисон вдруг тихо смеется и соглашается. Строит нормальность по кирпичикам и сдирает себя с земли. Чан достает из багажника алкоголь и грозит Хенджину пальцем.              – Пьяными вы купаться, дорогие мои, не будете, – Чан оставляет банку под столом. – Чонину не наливать, Сынмину можно, но только чуть-чуть, если он вообще будет, Феликсу-              – Да все, мы поняли! – голос Чанбина звучит настолько громко, что Джисон вздрагивает.              – Если узнаю, что вы меня ослушались, то-              – Папа Чан, а можно сходить поссать вон туда, в кусты? – Чонин щурится и хитро улыбается, ударяет подавившегося компотом Сынмина в бок, когда он захлебывается в смехе.              – Ой, идите вы все, – Чан отворачивается и продолжает разбираться со столом.              Хенджин хватает Феликса под руку, чтобы пойти купаться, и обещает, что это будет самый веселый вечер в его жизни. Чонин смешивается с пламенем. Сынмин поправляет очки и тоже идет вместе с ним в сторону берега реки. Чанбин просит последить за мангалом и по пути снимает с себя футболку. Джисон слышит, как орет Хенджин, когда, видимо, Чанбин все-таки сталкивает его в воду.              Сердце-метроном разбивается о ребра.              Слишком быстро и странно, нереально. Река разделяет границу между лесом и поляной, выходит одним берегом к шевелящим руками деревьям. Джисон задыхается на границе сознания, делая вид, что у него все в порядке. Чан размахивает какой-то картонкой над огнем и о чем-то переговаривается с Минхо, который стоит рядом и теперь спокойно держит его за руку. Чан поднимает глаза и впечатывается в Джисона, хмурится лишь на мгновение, но почему-то ничего не говорит и продолжает заниматься своими делами. Что происходит? Огонь течет гнущимися треугольниками в небо.              Коробка давит на глотку, раскачивается стрелкой где-то под черепом. Хочется спрятаться и плакать, побыть одному, забыться, но не стоять под палящим солнцем и ждать, когда накроет сильнее. Сердце.              Он садится вместе с Минхо на плед и становится крошечным, укладывается на его коленях, рассыпается эмоциями и дрожит грудью. Минхо рядом. Минхо гладит по голове и напряженно замирает, ничего не понимает, когда Джисон внезапно всхлипывает и тычется в ткань шорт, закрывает лицо руками, прячется. Не понимает и когда помогает ему приподняться и ловит в объятия, целует в висок, что-то тихо-тихо шепчет. Джисон видит лишь бездну и огонь, видит, как поляна разгорается пламенем и оно подбирается ближе, видит слишком много, чтобы это не было правдой.              Сердце разгоняется и долбит по горлу, сердце повсюду: в голове, в ногах, в ладонях – оно липнет к костям и застывает в слезах, срывается негромким хнычущим звуком, стоит Минхо задать какой-то вопрос, который Джисон не слышит. Жарко и тошно, душно, холодно, тяжело, больно. Ощущения ползут фигурами по сожженной траве, касаются плеч, спины, царапают кости. Его рвет изнутри, в глубине, в органах, разрывает на части ошметками бордового и застилает ярко-красным глазницы. Вакуум перекрывает воздух и перекручивает глотку, сжимается у корней волос, тянет в спине. Пропасть держит его за руки. Бездна молчит.              Он слышит голоса-мысли, слышит крики, слышит хлопок и треск. Чувствует, как расщепляется и тлеет, сгибается телом, впивается пальцами во что-то кожаное, дышит-дышит-дышит, задыхается во всхлипе и рвет ногтями ткань на запястьях. Страх вылизывает шею. Под кожей разбивается хрупкое желание жить.              Руки гладят его по спине и касаются лица, губы мажут по лбу, жмутся к ключицам, остаются дыханием где-то на плече. Джисон ощущает, как возвращается, но знает, что это ненадолго, втягивает носом воздух и сопли, запрокидывает голову назад, жмурится. За пределами звучат смешанные голоса. Минхо отстраняется, так нежно, совсем разбито ловит его взгляд и промаргивается. Джисон видит слезы в его глазах, видит, как он мелко дрожит, и не может ничего сделать. Реальность схлопывается.              Они на заднем сидении машины, и Джисон понятия не имеет, когда его привели сюда, и знает ли Чан. Он не понимает, сколько времени длилась галлюцинация, не знает, что вообще происходит вокруг, потому что Минхо напуган и ничего не говорит. Минхо едва ли не плачет перед ним, рвется губами, заламывается пальцами, ломается, бормоча о том, что все хорошо. Он успокаивает не себя, а продолжает успокаивать Джисона, пусть и это работает лишь наоборот. Метроном возвращается на фон и сбивается с гулом. Смех за оболочкой напоминает о том, что все лишь в его голове.              – Что происходит? – Джисон не понимает, насколько громко это было, но Минхо вздрагивает перед ним и держит его ладони в своих.              – Господи, Джисон, – он качает головой, продолжает слезиться глазами и шмыгает носом. Стекло трескается. Минхо бьется на осколки. – Мы стояли рядом с Чаном, я разговаривал с ним, но ты схватил меня за руку и начал задыхаться и шептать о чем-то, т-ты, – глубокий вдох. Сердце под кончиками пальцев. – Ты будто умирал… Я не смогу описать ничего из того, что происходило, потому что это… это не было похоже ни на один из твоих приступов, ты просто отключился на несколько секунд, мы с Чаном отнесли тебя в машину, и он начал искать таблетки, а потом решил вызвать скорую, но… Мы не стали. Если бы позвонили, то тебя бы забрали, – он жмется к ладони, легшей на щеку, целует тыльную сторону и лишь на мгновение прикрывает глаза. – Это длилось чуть дольше пяти минут, – серьезность растекается по венам. – Ты принимал таблетки?              Эхо отскакивает от стенок и разрастается мигающей стрелкой. Джисон хмурится, собирается по частицам, прежде чем снова начинает говорить.              – Да, – голова падает назад, на подголовник сидения. – Сначала те, что пью обычно, и сверху успокоительное. Ты же знаешь, что происходит в последние дни, и…              – Джисон, – Минхо заставляет его посмотреть на себя. Слезы собираются в уголках глаз. – Милый, их нельзя смешивать… Никакие таблетки нельзя смешивать, если ты не знаешь, можно ли вообще так делать. Что, если бы было хуже? Н-нам бы пришлось вызвать скорую, мы бы сами увезли тебя в больницу, но это привело к тому, что тебя бы просто закрыли, Джисон, – сердце трещит. Минхо поджимает губы. – Пожалуйста, не делай так больше. Ты мог умереть, да что угодно могло случиться, и… это ведь может повториться, – Джисон жмется к его груди. – Хочешь, мы уйдем?              – Нет, – вылетает чересчур резко. – Не хочу. Я испортил вечер тебе и Чану, так что если буду уходить, то только один, – губы на шее. – Но не сейчас, может, если снова станет плохо. Мне лучше, правда, я просто переволновался, потому что рядом лес, и я видел его, точнее, – мысли сбиваются. – Когда оно началось, я видел, как мы сидим на пледе, и видел, как начинает гореть лес. Он горел, понимаешь? И я сгорал вместе с ним, меня раздирало изнутри, я ничего не видел, я будто находился на дне бездны, и это так страшно, так реально. Это больше невозможно терпеть, я так не могу, – позвонки вздрагивают. – Я не могу больше так жить, Минхо, лучше бы… Лучше бы я и вовсе не жил, потому что с каждым днем становится все хуже, что бы я не делал. Ничего не влияет на мою болезнь, абсолютно ничего, Минхо. Каждую ночь я вижу одни и те же сны, каждый день схожу с ума из-за одного и того же, я слышу стрелку, этот ебаный метроном, я слышу голоса, вижу непонятно что, и таблетки ничего с этим не делают. Они приносят только вред, мне кажется, что я умру, потому что даже в отражении больше нет меня, я не могу узнать того, кто находится там, напротив, в реальности, я видел, как смотрел на меня Феликс, когда я переодевался, и его взгляд сказал о том, что он тоже больше не знает кто я. Я теряю себя, я гнию, и это необратимо. Я уже на самом дне, я не понимаю, где граница, я не знаю себя, не знаю, что смогу сделать, если снова провалюсь, не представляю, сколько боли могу причинить любому из вас, потому что… меня уже нет, – разложение начинает обратный отсчет. Минхо все еще перед ним. Минхо в ладонях и под сердцем.              Пустота проглатывает душу.              – Но я все еще тебя вижу, – глаза в глаза. За пределами слышится радостный крик. – Слышишь? Я вижу тебя. Ты здесь, ты жив, ты дышишь, и это реальность, а не то, что происходит в твоей голове. Ты здесь, – пальцы касаются дрожащего сердца. – Никто не заберет тебя, ты не сгоришь, потому что мы, – вдох. – Я рядом, Джисон. Пожалуйста, – руки вздрагивают. – Джисон, пожалуйста, не говори о том, что ты хочешь умереть, не убивай себя, живи хотя бы ради нас, ты не слабый, живи назло болезни, назло всем… Я видел твои записи, я видел все, что ты писал, это красиво, ты умеешь выражать мысли по-своему, но, боже, – он снова трещит по швам. – Ты писал не о жизни, ты писал о смерти. Каждый из дней, который ты проживал, твои видения, мысли – они были о смерти, о том, как ты больше не выносишь всего, что с тобой происходит, и это страшно. Страшно, что ты однажды сделаешь с собой, если твои мысли все-таки накроют тебя, страшно, что я однажды не дозвонюсь до тебя и... Я боюсь, что ты сделаешь то же, что и моя мама, – сердце. Джисон чувствует, как оно начинает растворяться. Минхо плачет. – Я не смогу без тебя, слышишь?              Разум тонет за границей. Душа сплетается пальцами и тычется лицом в шею. Душа – это Минхо, ангел. Он дрожит в руках, он рассыпается, сжимает так крепко, что становится трудно дышать. Метроном замедляется. Чувства жмутся к ребрам.              Жить назло. Огонь расползается по венам.              Возможно, они находятся в машине слишком долго, потому что обеспокоенный Чан заглядывает к ним спустя какое-то время и выдыхает, когда видит, что все, вроде бы, в порядке. Джисон не притворяется – дышит и играет с розовым браслетом за запястье Минхо, перебирает бусины, лежит головой на его плече.              Они пропустили момент, когда Чанбин, полностью мокрый и в трусах, носился по всей поляне от Хенджина, пропустили то, как Чонин помогал жарить шашлык и чуть не уронил мангал. Феликс, чуткий и аккуратный, подходит ближе и смотрит в глаза, едва заметно улыбается, прекрасно видя, что Джисон плакал. Он приобнимает за плечо и рассказывает о том, как они с Чанбином и Хенджином притопили Чонина, как почти затащили Сынмина в речку, и как Хенджина потеряли, когда он всего лишь отошел в кусты.              Сердце заводится заново. Чанбин смеется над лицом Чонина, который из-за чего-то очень забавно скривился.              Нет смысла обманывать других, когда они прекрасно понимают, что могло произойти, но Джисон зачем-то продолжает игру и старается расслабиться и принять совершенно естественную и веселую форму, будто в этом вообще есть необходимость. Ложь – это не то, к чему он хотел приходить. Феликс тащит его за шашлыком и вручает целую шпажку, угрожает тем, что если Джисон ее не съест, то пойдет и скинет его в воду. Джисон знает, что он не сделает этого в любом случае, но наигранно пугается и все-таки съедает пару кусочков, ощущая, как сжимается желудок. Таблетки глушат аппетит; наверное, он не ел с самого утра, хотя не помнит, что вообще мог есть утром помимо какого-нибудь хлеба с вареньем. Вообще ничего не помнит. Феликс разговаривает с Хенджином и вдруг давится чем-то очень ядовитым, что налито в их стаканах, кашляет прямо на его лицо, задыхается в смехе, и Джисон чувствует нечто неприятное в ребрах. Словно его бросили, но это не так. Никто его не бросал, ни у кого даже в мыслях этого нет, он уверен, только Феликс снова от него сбежал, и Феликс искренне счастлив без него. Больно.              Во всяком случае, так лучше хотя бы для Феликса. Хенджин нормальный, он не болен, он живет как все здоровые, полноценные люди, и Феликсу нужен именно такой друг, который не будет тащить его на дно и, наверное, сможет его вытянуть с того, в чем они утопились вместе. Хенджин другой, и Хенджин точно станет для него другом лучше, чем он. Рядом мелькает пламенная макушка Чонина. Солнце катится.              Кто-то предлагает переместиться на расстеленные пледы, потому что он уже больше не может стоять, – это со стопроцентной вероятностью говорит Сынмин, – и Феликс, конечно же, садится рядом с Хенджином, почти висит у него на шее, пихая ему в рот кусочки огурца. Может быть, это все вообще ничего не значит, и Феликс скоро к нему вернется и будет о чем-нибудь бесконечно болтать. Может быть. А пока у него по бокам Чонин и Минхо, и Джисон чувствует себя вполне спокойно, удерживаясь от желания прилечь и просто закрыть глаза. Чонин абсолютно не специально «путает» кружку Чанбина со своей, из-за чего-то дуется на саркастичного Сынмина, падает на плечо Джисона и слушает рассказ Чана о том, как они собирались еще совсем маленькой компанией раньше.              Тоже где-нибудь на поляне, только без накрытого стола. Лишь с сигаретами, выпивкой, сменными трусами и полотенцами. Рассказывает, как Минхо учился плавать, но Хенджин моментально отбил у него желание, когда с сооруженного трамплина случайно прыгнул прямо на него. Минхо со смешком отводит взгляд и розовеет ушами, очаровательно шепчет о том, чтобы Джисон в эти сказки не верил, и вызывает искреннюю улыбку, когда сталкивается с его глазами. Минхо прекрасен, и Джисон старается не смотреть на него слишком долго, потому что боится случайно утонуть. Минхо кладет ладонь на его колено и отвлекается на Чанбина. Смех раскатывается по коже.              Чонин тащит Чану гитару, пододвигает к себе тарелку с яблоками, смеется так звонко, что начинает снова звенеть в голове, и Джисон старается не обращать на это внимание, тихо вздыхая под звучание метронома. Чан садится поудобнее, смотрит на уже чем-то недовольного Сынмина и заявляет, что прямо сейчас именно он будет петь, из-за чего Сынмин только больше начинает ворчать, но, вроде бы, ничего против не говорит.              Они словно снова собрались впервые, как в тот день, когда Джисон только познакомился с Чанбином и начинал узнавать мальчишек. Когда постоянно ругался с Минхо. Так странно видеть его сейчас совсем близко, ощущать, как он поглаживает колено теплой ладонью, чувствовать к нему так много всего, будто никогда не было вражды, и он не пытался его избежать. Он даже до сих пор не до конца понимает, что могло так резко все изменить, не понимает, почему Минхо все еще рядом с ним, не хочет, чтобы это когда-нибудь закончилось. Пальцы переплетаются. Джисон разгоняется сердцем и врезается в нежные глаза, смягчается улыбкой, переводя взор на Чана, который, оказывается, все это время смотрел на них. Вздох застревает в груди. Сынмин толкает в бок Чонина.              Джисон чувствует себя странно, потому что никогда не слышал песни, исполняемой дуэтом Чонина и Сынмина, напрягается, вникая в ее смысл, и поджимает губы. Все пересекается с тем разговором в машине, со словами Минхо, и это давит на сердце, проникает в кости, заставляя неуютно поерзать. Песня о жизни и о желании жить, песня о том, как необходимо человеку счастье. Феликс сдерживает смех, когда Чонин вдруг поет мимо нот и мгновенно себя поправляет, Минхо посматривает в его сторону, проверяет, и Джисон старается расслабиться. Чонин по окончании песни ноет, что больше не будет петь и что Сынмин – дурак, который обязан теперь с ним потанцевать. В итоге в пляс идут все, кроме Чана.              Феликс бросает Хенджина и хватает Джисона за руки, поет ему слова новой песни прямо в лицо, смеется, двигает телом вправо и влево, заставляя друга делать то же самое. Он весь светится и сияет, сверкает веснушками, чуть не скидывает с себя кепку, когда крутится и вдруг цепляет еще и Хенджина, чтобы теперь танцевать втроем. Джисон чувствует, как от смеха начинает болеть живот. Веселый и заведенный Феликс – это нечто невероятно страшное, но необходимое всем. Феликс звонко чихает и прыгает на месте, орет с Хенджином припев, поворачиваясь к Джисону и подпитывая его чем-то до невозможного нужным. Чонин расцепляет их руки и лезет в середину. Чанбин говорит о том, что совсем забыл о фотоаппарате в машине.              Счастливые и беззаботные дети без будущего. Нежные птицы. Минхо вылавливает его из танца, когда Хенджин с Феликсом переключаются на Чонина, сцепляется ладошками, притягивает поближе, зная, как именно ему точно понравится. Джисон плавится в его руках, шепчет на ухо о том, что после таких приключений будет спать весь завтрашний день, и Минхо качает головой, но смеется, помогает ему перевести дыхание, немного передохнуть от всплеска, устроенного Феликсом. Переживает, что Джисон нечаянно перегрузится, и он это прекрасно понимает, потому что сам хочет оставаться нормальным до момента, пока не вернется домой. Минхо не оглядывается по сторонам и не боится быть пойманным.              Минхо трепетно целует его в щеку, смеется с его растерянности и прослеживает взгляд, направленный куда-то в сторону. Джисон смотрит на Чанбина и не знает, как сейчас будет перед ним объясняться, переводит взор на не менее смущенного Минхо, который неловко отпускает его руку.              – Вот это кадр! – Чанбин смотрит на фотоаппарат и довольно улыбается. – Потом проявим и посмотрим, что получилось, – он подходит к ним и хлопает Джисона по плечу. Что-то спокойно растекается в груди. – Ты просто волшебник, дружище. Так околдовать Минхо – это еще надо уметь!              Минхо прикрывает лицо руками, что-то жутко стеснительно бормочет и говорит Чанбину о том, что он придурок и вообще должен держать рот на замке всю свою жизнь, потому что он все время его позорит. В шутку с ним дерется, пихает в спину, отправляя фотографировать кого-нибудь другого, и посмеивается со все-таки ошеломленного Джисона, протягивая ему руки для объятий. Мелодия на фоне сменяется. Джисон видит, как Сынмин растягивается на пледе.              Глаза в глаза и поцелуй украдкой. Мимо проносится Чонин, за деревья не спеша опускается солнце. Чан убирает гитару в сторону, и Феликс, запыхавшийся и забавный, валится на плед прямо рядом с Сынмином, щекочет его бока, ржет, когда на него нападает Хенджин. И будто бы все действительно хорошо, так, как и должно быть. Чанбин поднимает кружку с не самым лучшим содержимым и желает счастья каждому из мальчишек, гордо смотрит на смеющегося Чана и косится в сторону спокойного Минхо. Он, как и обещал, не отходит ни на шаг от инопланетного создания, и Джисон даже рад ютиться где-нибудь у него под боком, потому что так оказывается действительно лучше. Лучше быть в безопасности и беречь себя от всплесков, чем едва ли не нарочно лезть под них и подставлять раскрытую грудь. Минхо шепчет на ухо невероятно тупую шутку, и Джисон чуть не давится мясом. Феликс вызывает Хенджина на какую-то дуэль.              Хаотично и быстро; сменяются кадры, кончается пленка. Чанбин фотографирует все подряд и пару раз щелкает Джисона с Минхо, просит улыбнуться, говорит, что они оба противные, но зачем-то продолжает их ловить камерой и запечатлевать самые крошечные моменты. На одном, должно быть, Минхо запускает пальцы в мягкие, слегка вьющиеся на концах волосы Джисона, прилегшего на его плечо, на другом, наверное, Джисон лежит головой у него на коленях и тянется пальцами к острым углам нежных скул, о чем-то тихонько рассказывает, смягчаясь улыбкой.              Маленький далекий мир. Джисон не стесняется назвать Минхо сказочным.              Вопреки всем правилам и нравоучениям Чана, Хенджин все-таки с разбега прыгает прямо в воду, и следом за ним с громким криком летит Феликс. Чан стоит на берегу и внимательно следит за тем, чтобы они случайно не утопились. К ним же присоединяется Чанбин, а после – Чонин, который неуспешно пытается затащить Сынмина. Феликс орет, когда Чанбин ловит его под водой за ногу. Если бы кто-то проходил мимо, то точно подумал, что здесь происходит убийство.              Джисон клеится ресницами и теряется вздохом, все смотрит на барахтающихся в воде мальчишек. Уже не так тепло, чтобы купаться, да и вода, должно быть, холодная, но никого из них это не волнует. Минхо возится с гитарой Чана, которую ему в самом начале лета вернула сестра, и дергает за струны, пытается что-нибудь соорудить из плавных звучаний, не понимая, как вообще этот инструмент работает. Сынмин поправляет сверкающие прямоугольники и подходит поближе, но помогать ему не собирается. В сердце заводится метроном. Джисон растирает глаза, садясь на плед рядом с Минхо.              Поролон в ребрах. Джисон касается его пальцев и зажимает струны, проверяет звучание, слушает как Минхо посмеивается, когда получается какая-то очень странная, но интересная и красивая мелодия. Сынмин делает вид, что его и вовсе рядом нет. Кожа соприкасается, нагреваются уши. Минхо мило розовеет и наклоняется поближе, шепчет на ухо, что Сынмин, между прочим, все время только и делает, что подглядывает. Губы касаются виска. Джисон легко толкает его в плечо.              Мокрый Чонин капает холодом прямо на одеяло и бегает от комаров, светится ярко-ярко оранжевым, натягивая футболку и стуча зубами. Хенджин приземляется рядом и без задней мысли и капли ума прислоняет свою ледяную руку прямо к Джисону, из-за чего он немужественно подпрыгивает на месте и отстраняется как можно дальше, почти валится на теплого и сухого Минхо, морщась и показывая Хенджину язык. Противный, как какая-нибудь лягушка. Феликс кутается в полотенце и напоминает только помытого котенка, завернутого в тряпку. Минхо укладывает гитару на траву, пересекаясь взглядом с Чаном. Чанбин внезапно начинает лезть к Сынмину с тем, что ему нужно очень много есть и заниматься спортом, а еще стоило бы хоть раз искупнуться. Сынмин на это лишь многозначительно прищуривает глаза и шевелит губами, передавая таким образом не самые цензурные слова. Сердце в земле.              Закат расцеловывает веснушки и остается розово-фиолетовым за елями, вспыхивает красным и зеленым, смешивается с мелкими частицами, напоминающими снег, и пляшущими тенями. Джисон закрывает глаза.              Это почти не мешает, нет, просто давит на голову, на тело, на душу, виснет напоминанием о том, что он никогда от этого не сбежит. Джисон старается вести себя непринужденно, когда поднимается, чтобы взять из фруктовой тарелки маленькое яблоко, теряется на ровном месте, потому что видит, как чернеет рядом раскрытый багажник машины, и это лишь сильнее начинает действовать на нервы. Сегодняшний день и так не удался, и Джисон уверен, что то же самое случится и завтра, ведь больше ничего не способно повлиять на бесконечные качели и развитие болезни. Возможно, он мог бы сдаться и сказать маме, что ему нужно еще раз посетить того врача, который ставил диагноз. Может быть, ему действительно стоило бы запереться от всех в четырех стенах и больше никогда в жизни не выходить. Он причиняет вред другим. Он опасен, и Джисон думает над этим слишком много, потому что Чонин касается его плеча и спрашивает, все ли в порядке, когда видит, как Джисон стоит на одном месте около двух минут.              Джисон ненавидел ложь.              Сердце-метроном. Приходится отмахнуться и сказать, что просто заметил в траве какого-то жука. Нереалистично и по-идиотски. Чонин даже не верит, но ничего не говорит и тоже берет из тарелки яблоко, но тащит его Сынмину. Становится намного тише, чем до этого, и Джисон выдыхает: так спокойнее. Он слышит, как в коробке нарастает тиканье стрелки, ищет взглядом Минхо, чтобы вернуться к нему и вновь устроиться где-нибудь под крылом. Чан над чем-то громко смеется и хлопает Минхо по спине; в голове заводится пчелиный рой.              Джисон приземляется около Чонина и Сынмина, неловко мнется, как только они замолкают посреди разговора и пялятся друг на друга так, словно Джисон вообще не должен был сейчас приходить. Сынмин весь морщится, когда кусает ужасно кислое яблоко.              – Пойдешь с нами до ларька? У меня сигареты закончились еще вчера – в последнее время хер купишь, – но сегодня должна быть та тетка, которая мне всегда продает, – прямоугольники сползают на кончик носа. Сынмин переворачивается на живот и болтает ногами в воздухе, продолжая грызть яблоко. Плед мнется вместе с ребрами. – Надо только у Чана сначала спроситься, а то вдруг опять включит мамашу.              – Он ее включает, если я иду куда-то один или когда темно, – Чонин обнимает коленки руками. Оранжевый искрится в его волосах. – С вами двумя точно отпустит.              Сердце. Джисон даже не думает над тем, пойдет ли, а просто молчаливо соглашается. Нужно отвлечься и развеяться, а не сидеть на одном месте или постоянно крутиться с Минхо, который из-за чего-то мучает Хенджина и заваливает его на траву, обещает то ли засунуть полотенце ему в рот, то ли снова скинуть в реку. И вот кто еще сегодня не собирался бросить Хенджина в воду? Джисон теплеет улыбкой и отводит взгляд. Наверное, нужно будет предупредить Минхо, прежде чем уйти. Чонин прилепляется к боку и показывает Сынмину язык, играет с зеленым браслетом на туго забинтованном запястье и вдруг вздыхает. Джисон слышит, как снова начинает звучать гитара.              Метроном смешивается с мелодией, становится с ней одним целым, и Джисон начинает растворяться, переплетается со струнами, натягивается тканью бинтов и бескрайностью чувств. Дышит и расщепляется, вздыхает, тонет, теряется в безднах под костями, растирает кожу там, где образуется черное пятно. Никто не обращает на него внимание, все заняты разговорами, и даже Чонин, сидящий совсем рядом с ним, непринужденно болтает с Сынмином так, словно Джисона не существует. Это не странно, это нормально, потому что он не ощущает необходимости вникать в их разговор и думать над чем-то, что явно не вписывается в шум коробки. За спиной аккуратно зовут по имени. Джисон задирает голову наверх, чтобы столкнуться с наклонившимися над ним глазами.              – Как дела? — Минхо почти шепчет. Джисон бы утопился в его мягкости.              – Не знаю, – честно.              Джисон старается не смотреть на мальчишек, когда ангел садится как можно ближе и едва заметно касается кончиками пальцев тыльной стороны ладони, поджимает губы, зная, что Минхо начинает переживать, и что теперь это будет маленькой проблемой, ведь он искренне не хотел вызывать у него волнение. Сынмин поднимается и сбегает к остальным парням, и следом за ним уходит Чонин. Минхо смеется, говоря, что они их выгнали.              Он не тянется за поцелуем, но ждет ласки, прижимается щекой к теплому плечу Минхо, чувствуя, как его ладонь скользит по боку. Минхо осторожный и внимательный, и Джисон с трепетом жмется ближе, не понимая, куда ему прямо сейчас деть все свое огромное желание просто взять его и зацеловать. Это точно будет неловко, потому что рядом с ними все еще находятся их друзья, но это ощущается как первая необходимость или что-то вроде того. Сердце греется.              – Минхо, – наверное, не нужно было звать его по имени и нечаянно снова заставлять волноваться, ведь Джисон видит, как меняется взгляд двух пропастей. Ребра застывают. – Я схожу с Сынмином и Чонином до ларька? Тут недалеко и... просто хочется немного прогуляться, а они как раз собрались идти за сигаретами, – может быть, глупо просить разрешения, потому что он не просит его даже у мамы, но Джисону думается, что это необходимо.              Бездна в сердце.              – Ты уверен? – Джисон бы не постеснялся сравнить его голос с мурлыканьем. – Ты просто не здесь, и даже Хенджин обратил на это внимание, – поцелуй прямо в макушку. Джисон ковыряет заусенец на большом пальце. – Но сходи. Разве я могу что-то тебе запретить? – Минхо ловит его руку, сцепляется в замок, гладит костяшки, и это ощущается так интимно, что хочется зарыться в нем и спрятаться где-нибудь рядышком с душой. – Только давайте как-нибудь до темноты, ладно?              – Думаешь, кто-то захочет нас украсть? Ты нас видел? Мы кого угодно порешаем, – смех раскатывается в груди. Джисон отрывается от плеча, чтобы загнуть три пальца прямо перед лицом ангела. – У нас целая команда из лиса, следователя-суки и шизофреника. Чувствуешь нашу силу? – губы рвутся в улыбке.              – Ага, – Минхо цокает. – Особенно чувствую силу шизофреника, – усмешка выдает его крошечное веселье. – Господи, надо же было так грубо себя назвать! «Шизофреник» – это же как-то... Не знаю, – метроном за спиной. – Может, волшебник? Просто представь себе именно такую команду, где есть какой-то мальчик, умеющий обращаться в лиса, еще какой-то, который ведет себя безобразно, но имеет гениальный мозг и... какой-нибудь чародей! – глаза в глаза.              – Ну, тогда бы мы точно поймали Лесника быстрее, чем все следователи на этой планете, – Джисон поджимает губы, понимая, что, наверное, ему не стоило упоминать маньяка. Хотя бы не сейчас.              Хрупкий мир рушится. Минхо слегка наклоняет голову набок.              – Это уж точно, – уши красные-красные. Джисон нечаянно засматривается. – Тебя проводить домой, когда будем расходиться, или останешься с нами? – он старается не замечать того, как на него пялятся, и переводит тему, еще больше смущается, потому что Джисон прекрасно все замечает и специально продолжает так пристально и хитро смотреть.              – Останусь. Мама все равно знает, что если вернусь, то точно поздно, – пальцы переплетаются. – И я сказал ей, где именно буду, так что... все нормально, я могу и переночевать с тобой, – звучит немного странно. Джисон отводит бусины в сторону.              – Ну да, не просто так ведь ты оставил половину вещей в моем шкафу под предлогом того, что все тащить обратно будет слишком тяжело, – Минхо явно издевается и тихо смеется.              Мягкость растекается в груди вместе с желанием его прямо сейчас придушить, потому что Минхо как обычно до всего догадывается. Джисон хочет возразить и защититься, но вместо этого закатывает глаза и собирается подняться, говорит, что надо пойти и посидеть с остальными ребятами, ведь они как обычно отделились, а это, между прочим, не очень красиво. Минхо чувствует, что Джисон немного подзарядился и снова готов общаться со всеми, и тихонечко радуется за него, садясь рядом с ним.              В середине – горящий мангал, прямо напротив Чан держит в руках гитару и перебирает струны. Феликс, порядком разморенный, висит на Чанбине, а Хенджин рядом с ним достает из стакана с компотом ягодки вишни, кривит лицо, когда врезается зубами в косточку. Под сердцем стучит стрелка, отсчитывает секунды, льется в крови. Джисон не может вникнуть в разговор, но никто от него этого не требует, лишь Минхо постоянно на него поглядывает и что-нибудь шепчет, поглаживает по спине или коленке, так искренне и красиво смеется, слушая очередной захватывающий рассказ из жизни Чанбина, который чуть ли не каждый день проживает на всю катушку, вытягивая из него самый максимум. Недавно он носился вместе с Соен от милиции, потому что ей пришло в голову разрисовать стену какого-то скучного магазинчика, а Чанбин всегда только за всякие ее новые хотелки. Соен вообще невероятная девушка, и Джисон снова в этом убеждается, когда начинается рассказ о том, как она, в платье и на каблуках, вылезала со второго этажа в окно прямо на улицу, чтобы не получить от грозной вахтерши. Грудь болит. Джисон утыкается лицом в горячую шею и глубоко вздыхает. Чонин с Сынмином начинают переглядываться.              Минхо совсем тихо говорит о том, что мальчишки уже собираются идти до ларька, и приходится оторваться от него, чтобы встретиться с глазами Чонина. Закат горит. Джисон несколько мнется, прежде чем машет Минхо ладонью и отходит вместе с щелкающим зажигалкой Сынмином, теребит ткань бинта на запястье, упирается взглядом в траву, ожидая, когда к ним подойдет Чонин, который о чем-то разговаривает с Чаном.              Куча мелочи и пара бумажек гремят и шуршат в кармане.              – Чан дал денег и сказал еще купить чего-нибудь сладкого, – Чонин убирает с лица огненные кудри и довольно улыбается, идет спиной вперед, совершенно игнорируя развязанные шнурки. – Еще пригрозил тем, что открутит вам двоим головы, если вы будете делиться со мной сигаретами, – Сынмин все следит за тем, как волочатся по земле его шнурки. – Это вообще нечестно! Вы старше меня всего на два года и курите чуть ли не с рождения, а все еще «нельзя» почему-то именно мне!              – Просто мы не родственники Чана, – Сынмин пожимает плечами. – Сзади камень большой, ты сейчас навернешься.              – Кстати, ты мог не говорить нам о том, что он тебе там сказал, и мы бы точно поделились с тобой сигаретами, а Чан со стопроцентной вероятностью даже и не вспомнил бы о своих словах, – Джисон на мгновение бросает взор в сторону леса. Бездна вспыхивает. – Он просто тебя проверяет, а ты ведешься, – Чонин закатывает глаза и разворачивается, чтобы теперь идти нормально.              – Все равно нечестно, – он фыркает и дуется, равняется с Сынмином, и ведет себя так, словно его беспокоит в этой жизни только указ Чана и ничего больше.              Чонин искрится беззаботностью и радостью, все-таки сам же наступает на свой шнурок, удивленно глядит на собственные ноги, видимо, не веря, что они смогли с ним так поступить. Чонин веселый и разговорчивый. Чонин ребенок, и это разогревает грудь, потому что, наверное, Джисону хотелось бы быть таким же, как и он. Хотя бы несколько лет назад, хотя бы на пару минут, но почувствовать, каково это – быть обычным, ничем не отличающимся от других мальчиком. Сынмин специально наступает на развязанный шнурок. Смех рвется из-под ребер.              Они проходят мимо склонившихся деревьев, толкаются на тоненькой заросшей дорожке, когда Чонин пытается вылезти вперед и упирается в спину Сынмина. Джисон ощущает, как режет грудную клетку; холод касается ладоней. Он замечает, как чернеет пустота впереди, опускает взгляд вниз, чтобы не видеть, и от этого становится легче. Легче дышать, воспринимать очередные шутки, смеяться так, словно он не хочет убежать. Это всего лишь качели, переменчивость и мимолетное желание, он должен продолжать веселиться и вести себя беззаботно, даже если начинает становиться тошно. Минхо или Феликс точно бы заметили. Сынмин поправляет очки.              – Если не продаст, то можем кого-нибудь из взрослых попросить. Там обычно рядом все равно кто-нибудь, но ошивается, – что-то трескается в черепной коробке. – В последнее время продавщицы начали сходить с ума. То «иди отсюда, малолетка», то «попроси маму, она точно купит». Я с последнего так охуел недавно, если честно, – Сынмин пинает длинную ветку. – Спасибо, конечно, что напомнила, кто моя мама, я же не знал, – он хмурится, но лишь на долю секунды, прежде чем поворачивается к мальчишкам лицом с широкой улыбкой. – Я ей вечером, в тот же день, прямо в окошко вытряхнул пакетик с лягушками. Вы бы слышали, какой там визг стоял!              Чонин восхищенно хлопает на него пушистыми рыжими ресницами.              – Так, а что, если она сегодня будет? Нам же всем крышка!              – Не, не будет. Я уже знаю, кто в какой день работает: ни разу еще не ошибся, – прямоугольники хитро сверкают. – Но если будет она, то... придется бежать.              Фиолетовый смешивается за горизонтом. Чонин вспоминает о том, как когда-то летом носился вместе с Хенджином от уличных собак, а потом получил от Чана за то, что они оба прошли в квартиру в ужасно грязной обуви и ничего за собой не вытерли. Вспоминает, как Сынмин упал в лужу прямо на глазах у одной школьной шайки и опозорился, как крыл матом учителя, который стоял прямо за его спиной. Сынмин обещает, что сейчас Джисон узнает о всех стыдных тайнах слишком болтливого Чонина, и младший вдруг замолкает и строит самый жалостливый взгляд, просит не рассказывать, ведь он, между прочим, Сынмина очень-очень любит и не виноват, что слова сами вырвались из его ужасного рта. Джисон не может сдержать смеха. Стенки трескаются.              И Чонин, оказывается, тот еще проказник. Он разрисовывал лицо Чана красками и насыпал Минхо в чай соль вместо сахара, специально прятал носки по всему дому, бесконечно много раз выключал Чану свет в туалете, потому что «хватит так долго сидеть». Обливал девочку, которая ему нравится, какао в школьной столовой и рвал штаны на физкультуре. Сынмин молчит о половине того, из-за чего над Чонином смеялись, но рассказывает и о том, как он героически спасал котенка с дерева, хотя в итоге сам чуть не свалился с ветки, а котенок спустился самостоятельно, оставив ноющего Чонина сидеть на дереве. Рассказывает, как зимой Чонин прыгал по крышам сараев, и как он провалился ногой в дырку в шифере и орал, ведь думал, что его кто-то схватил. От смеха болит живот.              Сынмин спрашивает, стоит ли ему продолжать, и Чонин клянется, что, если он продолжит, засунет в его отвратительный рот одуванчик. Джисону внезапно вспоминается, как он сам решил попробовать этот несчастный цветок на вкус, а потом плакал, потому что боялся, что задохнется. Мама тогда назвала его дурачком и обняла.              Сердце.              Джисон начинает перебирать зеленые бусины и чувствует, как зудят запястья. Странно, что сегодня даже никто не спросил о том, почему они вообще забинтованы, хотя, может быть, кто-нибудь задал этот вопрос Минхо. Голова тикает часами и отражает эхом каждый звук. В вакууме холодно.              Впереди вырастает синенький ларек, а прямо за ним виднеются дряхлые двухэтажки и маленькие магазинчики со старыми, местами побитыми окнами. Сынмин щурится, стараясь разглядеть, кто за стеклом в этот раз, и обращает внимание на «Жигули», стоящую неподалеку. Ребра гудят. Джисон все никак не может перестать возиться с браслетом в попытке сконцентрироваться и вернуться в мир. Окошко раскрывается.              – Здрасте, а сигареты есть? – будто бы слишком нагло. Сынмин тот еще черт.              Чонин засовывает руки в карманы.              – Малолетним больше не продаем, – женщина даже не высовывается, чтобы взглянуть на опешившего Сынмина.              Весь план рушится. Сынмин закатывает глаза, ищет взглядом кого-нибудь взрослого поблизости, надеясь, что хотя бы так им повезет.              – Видимо, из-за того, что милиция постоянно здесь ошивается, больше не продают, – вздох и ощутимое разочарование. – Вот же... – Сынмин решает не продолжать и вместо этого многозначительно поджимает губы, понимая, что придется искать новое место, где можно будет спокойно брать сигареты.              Можно было вообще попросить совершеннолетнего Хенджина. Джисон собирается сказать об этом, но его перебивает звонкий Чонин.              – О, смотрите, там мужик стоит! – слишком громко. Джисон прикусывает щеку. – То есть, – он неловко улыбается, когда мужчина оборачивается. – Дяденька, – взгляд в сторону Сынмина.              Метроном горит.              Сынмин подавляет смешок и выглядит максимально серьезно, подходя поближе к долговязому незнакомцу, шарит по карманам, чтобы сразу нащупать деньги, и коротко оборачивается на мальчишек. Джисон читает на его лице неожиданное волнение.              – Здрасте, – снова этот наглый тон. Сынмин, как всегда, в своем репертуаре. Ребра впиваются в мясо. – Можете нам сигареты купить? Просто тетка какая-то злая сегодня, а мне, между прочим, уже есть восемнадцать. Я выпускник! – Чонин едва сдерживает смех.              Мужчина кривовато улыбается и плавным движением руки поправляет воротник темно-желтой расправленной рубашки. Джисон сталкивается с его взглядом.              – Что-то не верится, – голос хриплый. Незнакомец бросает обеспокоенный взор на машину. – Давай сюда свои бумажки, – и принимает деньги, направляясь прямо к окошку ларька.              Сынмин довольно задирает подбородок.              Чонин почти запрыгивает на его спину, радостно сверкает кудрями и каре-зеленым озорством, шепчет о том, что Сынмин – актерище и самый лучший друг в мире. Над головой загорается мигающий фонарный столб; Джисон считает от одного до десяти, чтобы не утонуть.              Мужчина о чем-то беседует с продавщицей, говорит о проблемах с машиной, что ли, – Джисон пытается вникнуть и ловить сразу и волну Чонина, который счастливо пищит, и волну незнакомца, – отдает деньги, просит пачку сигарет и шоколадку, длинными пальцами убирает с лица темные волосы. Джисон, наверное, смотрит на него слишком пристально и долго, потому что мужчина вдруг оборачивается и упирается прямо в него, сразу же обращается к Сынмину, вручая ему сигареты, а Чонину – шоколадку.              – Спасибо, а это... за что? – Чонин непонимающе хлопает ресницами.              – За прекрасную актерскую игру, за что же еще? – он смеется, и Джисон чувствует себя до странного неуютно. – Если бы не знал, что вы все еще школьники, то, может, и поверил, – незнакомец в поисках чего-то хлопает по карманам и смотрит в сторону машины.              – А вы откуда знаете? – Чонин продолжает разговор и вскидывает брови.              Сынмин щелкает зажигалкой.              – Да так, в охрану нанимали, вот и видел вас, – он небрежно отмахивается и отходит к машине, глубоко вздыхает, открывая капот.              Метроном звенит каждым ударом. Джисон достает из пачки, протянутой Сынмином, одну тоненькую сигарету, оглядывается, предлагая зайти хотя бы за ларек, чтобы не курить настолько нагло. Сынмин лишь смеется, но соглашается, жмется к стене, поджигает сигарету, задумываясь о чем-то своем. Холод пожирает кожу. Джисон слышит голос Чонина и то, как мужчина снова что-то ему говорит, хмурится, когда смотрит в их сторону, видя то, как Чонин наклоняется над капотом. Видимо, машина сломалась. Этот незнакомец с самого начала странно себя вел, будто не знал, куда деться, но, вроде бы, все в порядке. Чонин смеется и с улыбкой оборачивается к ним, задумчиво замолкает, не понимая, что с машиной может быть не так. То ли строит вид, что разбирается, то ли правда что-нибудь, но знает. Сынмин ковыряет носком кеда землю. Джисон решает не спрашивать.              Бездна рисуется перед глазами навязчивым пятном, и Джисон запрокидывает голову, чтобы ее не видеть. Легкие натягиваются. Джисон глубоко вдыхает, ощущая, как напрягается тело. Сынмин поправляет съехавшие очки и вдруг усмехается, все еще отстраненно пялится куда-то вниз.              – Даже покурить не просит, надо же, какой покладистый, – и выглядывает, чтобы проверить Чонина. – Чан узнает – только по головке погладит.              – Может, подойдем, спросим, что там случилось? А то он уже чуть ли не целиком в этом капоте сидит, – Чонин действительно забавно наклонился над машиной, что кажется, что он вот-вот упадет в внутрь.              – Я в этих двигателях и прочем нисколько не разбираюсь, – Сынмин переводит взгляд на него. – А Чонина Чан все таскал чинить эту тысячелетнюю машину, и Чанбин тоже помешан на подобном, так что пусть. Мужик, может, еще чем-нибудь отблагодарит.              – Тебе купленных сигарет и шоколадки мало? – Джисон чуть не давится дымом.              – Шоколадка, между прочим, все еще у Чонина!              За Сынмином вырастает тень, и Джисон старается ее игнорировать, но каждый раз упирается взглядом в темноту за спиной друга, хочет сказать ему, что он вот-вот окажется там, внутри чернеющего безумия. Стараться убедить себя в том, что чернота, засасывающая Сынмина – это лишь его большое воображение, кажется чем-то немыслимым. Ребра рвутся. Джисон лопается сердцем и разгрызает губы, видит, как тело напротив растворяется в бездне.              Крик отскакивает эхом от стен. Мысли смешиваются с реальностью.              Джисон стоит в ступоре несколько секунд и пялится на ошарашенного Сынмина, понимает, что ему не показалось, и сейчас действительно кто-то кричал. Метроном визжит.              Сынмин размазывает сигарету по грязному кирпичу. Кровь вскипает вместе с желанием бежать, чешутся кости, вены, долбится с нарастающей паникой где-то в горле. Бездна пожирает тело. Пальцы впиваются в чужое запястье.              Он видит, как Чонина заталкивают в машину, видит его туго пережатый тряпкой рот. Видит, как бежевая «Жигули» дергается на месте. Три. Джисон чувствует, как начинает задыхаться.              Ощущения сдавливают глотку, спускаются вниз, перевязывают желудок и сковывают позвоночник. Тошно, больно и страшно. До ломоты в костях паршиво, потому что Джисон понимает. Глаза смотрят на него в последний раз, прежде чем машина трогается. Два. Распятие разрывает мягкую плоть.              Сынмин что-то кричит, вырывает руку и оборачивается в прямоугольное, острое пятно, смешивается с воздухом, с накрывающей духотой. Метроном вдалбливается стрелкой в душу; его хватают за шиворот футболки.              Хочется верить, что это очередное видение, что ему просто кажется, мерещится дрожащий голос Сынмина, воображается кровавое месиво в рвущейся груди. Джисон дышит рывками, не ищет лица – смотрит в разодранный, сочащийся черным и бордовым туннель и чувствует, как начинают гореть ноги.              Дышать.              Он не понимает, что бежит, не понимает ничего из того, что происходит, лишь полыхает легкими и продирается сквозь фонарные столбы, растирает кровоточащее лицо, перемазывается ладонями, слезами, ужасом. Этого не должно было произойти. Слишком глупо. Слишком нереально. Сынмин звучит за гранью. Стрелка близится к единице.              Кожа сдирается о камень, выпирают кости, рвутся в тревоге и беспамятстве забинтованные пропасти. Джисон вязнет коленями в черноте. Кто-то зовет его по имени. Сердце.              Ангел здесь, ангел рядом, осталось еще немного, всего несколько метров, несколько вдохов, чтобы упасть в его руки и рассказать о новом видении. Два, три, четыре. Пять, всего пять секунд, чтобы врезаться в него и впиться пальцами в футболку. Четыре, чтобы окончательно сойти с ума.              – Чонина! Чонина... з-затолкали в машину и куда-то повезли! – Сынмин.              Сынмин заикается и кружит прямоугольником. Сынмин тоже это видел. Ребра. Сердце. Вдох.              Джисон не видит и не чувствует, расщепляется телом, стонет расцарапанной кожей, слыша все слишком громко и четко. Чан в панике начинает кричать и спрашивать, что происходит. Хаос проворачивается лезвием. Чьи-то ледяные руки, держащие его запястья, крупно дрожат. Сумасшествие рвет нервы. Прямоугольник распадается в темную фигуру; ангел перед ним сжимает челюсти и глубоко дышит, ждет, когда Джисон начнет повторять за ним.              Бордовый смешивается с темно-желтым. Глаза кровоточат. Кошмар жмется губами к виску и умоляет вернуться, срывается во всхлип, холоднеет дыханием. Сердце клеится к рыдающей душе. Кто-то заводит машину и вжимает педали. Ангел в касаниях.              Метроном ускоряется с каждым вдохом, давит на череп, сдавливает глазницы и вжимается в белок. Джисон видит, как Минхо отходит ближе к Чану и хватает его за предплечье, что-то пытается говорить, успокаивать, запускает пальцы в волосы, втягивает носом воздух. Сынмин жмется к Хенджину. Джисон даже не знает, куда пропал Феликс. Нужно действовать быстрее. Сердце в горле.              Голос вздрагивает.              – В лес! Н-нам нужно в лес! – щеки обжигает. Минхо не поворачивается. – Пожалуйста, Минхо! М-мы пойдем в лес, я знаю, куда надо идти, – в глазах мутнеет. Ангел качает головой и не отпускает ладонь Чана. – Я был там, я знаю! – поролон разрывается в истерику.              Холодно.              – Мы не пойдем ни в какой лес, – Минхо делает шаг к нему. Сознание разъедается. – Слышишь меня? Ты помнишь, чем это кончилось? Лес каждый день прочесывают, нет там никого! – ангел. – Ты, блять, помнишь, о чем мы говорили!?              – Послушай меня, – кожа раздирается. – Я-я видел там... Я все видел, пожалуйста! Мы должны его найти, понимаешь? Он его убьет! Это был он! Он! Понимаешь? – темнота сжимает кровоточащие запястья, перемешивается с ярко-красным, впечатывается в грудь ангела, упирается в глаза, в сердце, в душу. Метроном выпирает колом из раздробленных ребер.              Всхлип заглушается в ладони.              – «Он»? – Чан.              Чан звучит слишком тихо. Чан растирает лицо и ищет хоть один ответ в пылающей бездне.              – Лесник, – сердце падает. – Это был он.              Кровь собирается под ногтями и отзывается металлом во рту; мир гнется. Джисон почти не слышит, но знает, что Чан произносит твердое «мы идем», прежде чем Минхо начинает вскипать. Рассыпается слезами, ищет взглядом Сынмина, который все еще сидит в объятиях Хенджина, и снова начинает задыхаться. Если они так и не сдвинутся с места, то навсегда потеряют солнце. Если ангел не отпустит его руку, то он сорвется сам. Бездна поглощает разум. Джисон выдергивает костлявое запястье и перестает дышать.              Всего около минуты, чтобы добежать до входа в лес. Всего пятнадцать минут и вырванная глотка, чтобы ввалиться в пасть и найтись в безумии. Джисон впечатывается в строгие глаза. Метроном проталкивается в трохею.              В вакууме слишком темно. Он чувствует прикосновение Чана, чувствует, как ему сложно держаться и все еще сохранять самообладание, потому что это, блять, просто страшно. Страшно, что Чонин не вернется. Страшно, что они не смогут его найти. Джисон не знает, куда его увезли, он не видел даже, в каком направлении свернул автомобиль. Так мало шансов и невыносимо много мыслей, так хочется упасть на колени и сжаться в комок на грязной земле, раствориться, самоуничтожиться, сдохнуть как-нибудь глупо и смешно, но не быть здесь и ощущать, как с каждой секундой они теряют крошечный шанс.              Джисон рвется с места, прыгает с обрыва, тонет в боли и панике, когда лес начинает искажаться перед ним и плестись ветвями на расходящихся тропинках. Цепляется шнурками, ища взглядом правильную дорожку. В последний раз он был здесь зимой, и картинка отличается от той, что рисует ему нежная память. Сзади слышится голос Хенджина. Джисон обдирает кожу о ветви.              Сердце бьется в горле и пробивает стебли, долбится в голове, задыхается всхлипом; метроном проталкивается глубже. Он видит, как расплываются за деревьями тени, видит, как выглядывают мягкие глаза из-под шевелящейся листвы. Издает сдавленный звук распухшим горлом. Джисон оборачивается, чтобы проверить, идет ли за ним Чан. Тонет в истерике, находя лишь его.              Долговязый силуэт склоняется над его телом и протягивает длинные, изломанные пальцы, чернеет безумством в улыбке, рассыпается дырами в глазах и шепчет ласковое «беги». Разум расслаивается. Джисон чувствует, как начинает уничтожаться.              Темнота поглощает растерзанную душу. Распятие гнется. Джисон чуть не врезается в деревянный столб, вколоченный кем-то, трещит ветками и тканью футболки, когда цепляется за торчащие ветви куста, снова бежит, теряясь в оглушающих воспоминаниях. Он проваливался в снегу и брел по засыпанным тропинкам, он помнит этот путь, помнит, как возвращался по нему же обратно. Голос звенит в голове. Сознание молит сделать новый вдох.              Это сумасшествие. Больное, тяжелое сумасшествие. Это похоже на сон, на ужас, на смерть. Похоже на то, за чем он наблюдает из ночи в ночь, когда ложится спать и надеется, что хотя бы в один из дней таблетки будут действовать и смогут вытащить его из кошмара. Его зовут по имени. Границы стираются.              Ангел просит остановиться и подождать Сынмина, жмется лбом ко лбу, дышит, впивается пальцами в кровоточащие запясться. Разложение запустилось еще несколько лет назад. Минхо дрожит всем телом. Боль распространяется под ребрами, и Джисон знает, что Минхо вредит ему нарочно. Он пытается заземлить, остановить хрупкое самоуничтожение, тянется, цепляется за надежду спасти и уберечь, дергается, когда Джисон начинает вырываться, распадается на тысячи маленьких частиц и формируется в бордовую бездну. Минхо размазывается глазами. Ангел смотрит на него из распарывающей плоть тьмы.              Их догоняет Сынмин, которого придерживает Хенджин, и Джисон почти не видит их под накрывающей тревогой. Может слышать только, как Чан просит поторопиться. Чан. Он единственный, кто понимает его. Единственный, кто знает, что у них почти больше нет времени, чтобы успеть найти солнце.              Минхо чуть не проваливается в бездну, когда Джисон резко останавливается перед вырытой ямой. Нет. Он точно свернул не туда.              Приходится вернуться на несколько метров назад, ступить на другую дорожку, обойти ту же яму еще раз, чтобы понять, что это просто круг. Мягкая бесконечность. Джисон раздвигает колючие ветви и затаивает дыхание, ощущая, как они расцарапывают запястья и грудь. Сердце бьется стрелкой часов. У них даже нет с собой фонарика, нет буквально ничего, чтобы осветить путь и понять, что ждет их дальше. Джисон цепляется за холодную ладонь, когда ощущает, как вновь начинает накрывать, воспламеняется слезами, двигается вперед, не понимая, куда ведет очередная тропинка. Они просто теряют время. Теряют каждую секунду, которую отсчитывает сознание, и Джисон чувствует, как с каждым шагом стрелка обращается в единицу. Хочется исчезнуть.              Кровь размазывается по леденеющей коже. Ребра горят.              Джисон отключает голову, выбегая на поляну, загорается мыслями, давится всхлипом, узнавая место, на котором точно останавливался в прошлый раз. Значит, осталось еще немного. Метроном касается острым краем несуразного сердца.              Быстрее.              Тело разламывает на части, горит внутри, в груди, в сознании. Джисон не чувствует ног и дыхания, не чувствует себя, когда оглядывается, чтобы найти мальчиков и сказать, что они почти пришли. Пустота. Видение трескается. Силуэты плетутся безвольными тушами по гниющей земле. Ноги вязнут.              Джисон замирает перед изуродованным маленьким домиком.              Хижина. Он видит неизменно темные окна, черную древесину, которая теперь, без солнца и малейшего света выглядит будто обгоревшей. Видит колья, торчавшие из сугробов, но теперь едва заметные на фоне редкой травы. Шаг ближе. Ангел за спиной о чем-то спрашивает, но Джисон больше не слышит.              Некоторые окна заколочены, обгрызенная старая дверь едва держится на дряхлых петлях. Он точно помнит, что раньше на ней висел замок. Рев мотора заглушает мысли.              Джисон не знает, что им движет, когда дергает хлипкую ручку и открывает дверь. Ангел хватает его за рукав и просит быть осторожнее. Сердце в стрелке.              Холод пронизывает душу.              Он не понимает, сколько прошло времени с того момента, как они побежали в лес. Не понимает, почему единственным местом, которое пришло на ум первым, оказался этот лесничий дом. Джисон хочет расплакаться и упасть прямо здесь, хочет открыть глаза, очнуться и осознать, что это всего лишь было видение, и все в порядке. Хочет прижаться к Минхо, ощутить, как нежно он целует шею, спрятаться в нем, раствориться в переживании и вынырнуть из вакуума. Стены плывут. Наверное, прошло уже слишком много.              Мысли сбиваются.              Кто-то сзади находит выключатель и в надежде нажимает на него. По ладони течет. От старого влажного дерева несет гнилью.              Хижина озаряется мигающим тусклым светом. Желтый размазывается по истоптанному полу и капает бордовым на грязный, изуродованный ковер. Чан бросается к ближайшей двери и открывает ее одним грубым пинком, врывается в комнату, выругивается, когда там ни черта не оказывается. Здесь всего три комнаты. Три. И ни в одной из них ничего нет. Они в тупике, Джисон завел их не туда, и они просто теряют время. Теряют остатки надежды и нежные лучи огненного солнца. Отвратительный запах чего-то протухшего и кислого сочится из щелей.              Это он во всем виноват.              Метроном распарывает сердце.              Чан что-то бормочет, врезается кулаком в стену, пинает тяжелый деревянный шкаф с отваливающимися дверцами, рывком втягивая воздух и заводясь новым наплывом безысходности. Сынмин опускается на пол. Джисон видит, как Хенджин прячет лицо в ладонях, видит, как Минхо запрокидывает голову, чтобы сдержать слезы и сохранить хотя бы каплю рассудка. Тишина ютится под желтой лампочкой.              Всхлип разрезает звон.              – Ковер, – Сынмин поднимает помутневшие глаза. – Джисон, подними ковер, – мольба.              Ноги не гнутся. Сердце отмеряет тяжестью каждую секунду. Угол резко задирается и сыплется грязью на дерево, отбрасывается назад с глухим хлопком. Квадратный люк, ведущий куда-то вниз. Джисон дергает за ржавое кольцо. Спину рвет. Браслет скатывается по запястью вместе с бордовыми каплями. Мысли текут бурным потоком и ударяются о стенки коробки. Тошно.              Все слишком быстро, движения чересчур спешно сменяются, сливаются в одну кашу из выдохов и задыхающихся вдохов. Джисон дергает за ручку еще раз и чувствует, как крышка приподнимается. Минхо касается кончиками пальцев плеча и поджимает губы, совсем тихо шепчет о том, что хочет помочь. Рывок. Джисон замирает дыханием. Крышка со скрипом и грохотом падает на пол. Сердце сминается.              Вонь, тошнотворная, мерзкая вонь взбивается в распоротой глотке. Хенджин зажимает рот рукой и делает шаг назад, врезается спиной в стену, глядя на открытый погреб. Металл ударяет в нос. Желудок сжимается. Чан вытирает красные глаза и подходит ближе, тяжело сглатывает, когда Джисон заламывает пальцы и подрагивает от напряжения.              Лестница. Внизу тускло горит одинокая лампа. Сынмин не двигается с места.              Ноги соскальзывают с деревянных шатающихся ступеней, ладони мажут по выпирающим гвоздям. Несет сыростью, землей, мясом и дерьмом. Ком поднимается к корню языка. Сверху снова звучит голос Минхо. Ад вылизывает теплую грудь.              Минхо спускается за ним в бездну.              Слишком большое помещение для погреба, который он всегда себе представлял. Впереди длинный шкаф, разделяющий комнату на две. Во тьме, разбавленной слабым желтым светом, едва можно разглядеть пол, усеянный чем-то черным. Минхо хватает его за рукав и просит быть аккуратнее. Минхо сжимает зубы и сдерживает рвотный позыв. Дышать невозможно. Наверху слышится голос Чана.              Он не знает, чего ждет, когда останавливается у входа, не понимает, что будет там, за занавеской из дырявой простыни с вымоченными в чем-то концами, касаясь холодной ткани. Перед глазами плывет.              Один.              Джисон отодвигает занавеску.              Стены давят на глазницы и вдавливают ребра; изуродованное, безобразное создание приколочено к торчащему занозами дереву. Так грубо и неестественно, до совершенного нелепо, что начинают подкашиваться колени. Метроном останавливается на единице и прекращает раскачиваться. Медные кудри в свете одинокой полудохлой лапочки приобретают темный оттенок. Сердце разгрызает грудь.              Вакуум разъедается бордовым и расплывается черным под ногами; по коже течет. Запястья прибиты к кресту ржавыми гвоздями. Кости выпирают из растерзанной груди. Божественная прелесть из выпотрошенного живота и раскрытых ребер. Месиво из всего, что он ел пару часов назад, поднимается выше. Избитое, нежное тело. Пустота поглощает разум.              Этого не может быть.              Кровь мягко капает из дыры в невинной туше и рассыпается ледяной лужей на полу. Желтый моргает. Свешенная вперед голова мерцает огнем в тусклом свете. Сердце застилает ужасом и разбивается застрявшим метрономом, падает в смрад, расчленяется в страхе и накрывающей панике. Ему это снится. Просто обычный, блядский сон, который вот-вот закончится. Этого не может происходить на самом деле, это видение, в конце концов, но не реальность.              Божество кровоточит пробитыми запястьями. Распятие ласково целует самоуничтожение. Колени ударяются о холодный пол и рвутся о камень, ладони пачкаются в ледяной жиже. Поклонение теплому солнцу. Ком вырывается наружу и смешивается с кровью, размазывается по коже, растирается пальцами об одежду, тонет в мучении и булькающем всхлипе. Тело сжимается в очередном спазме.              Это не может быть Чонин.              Его подхватывают руки и тянут назад, пытаются поднять на ноги, усадить, привести в чувства. Ангел хмурится и едва дышит, шепчет о том, что им нужно подниматься и уходить, шепчет, что милиция вот-вот должна подъехать и они не могут больше здесь находиться. Переходит на крик, срывается, трясет за воротник футболки, раздираясь хлипкими чувствами, горит вместе с грудью, стараясь не смотреть на изувеченное божество. Лишь бы не спустился Чан. Мысли разбредаются. Ангел распадается на осколки и собирается в рябящий шум.              Глаза. Эти безумные, властные глаза. Они разъедают внутренности, лезут в ребра, в душу, сжимают мокрую шею. Глаза, которые он видел во снах. Глаза, которые он видел перед тем, как Чонина похитили.              Он не узнал его. Он не узнал маньяка, не понял, не догадался. Не распознал машину, ехавшую за ним и Феликсом в один из зимних дней, не вспомнил записи из дневника Чонсу. Спина выгибается. Отчаяние рвется из груди погибающим воплем. Божество светится улыбкой под веками.              Ангел жмет его к себе и задыхается в плаче, что-то шепчет, говорит, что все почти закончилось. Ангел надавливает на запястье и мажет по разодранной коже, вынуждает начать слушать и подчиняться. Мерзость раскатывается по вскрытой плоти. Минхо просит не смотреть и идти за ним, выталкивает за тряпку, врезается в Чана, застывая в вопящем опустошении.              Вакуум разрезается.              Джисон помнит, как снова кричал и задыхался. Помнит, как в диком непонимании Чан содрал занавеску. Помнит, как что-то громко хлопнуло. Помнит, как Чан орал на сотрудников милиции, когда их вытолкали наверх. Помнит слишком много, чтобы это казалось сном. Он никогда не забудет осознание в глазах Феликса и плач Чанбина, не сможет вырезать из памяти Сынмина в объятиях Хенджина и Чана, сидящего около двери скорой. Бездна поглощает разум. Минхо был рядом с ним. Минхо видел распятое тело и торчащие наружу ребра, держал его, Джисона, в руках и раскачивался из стороны в сторону вместе с ним на улице, упав на холодную траву. Шептал, что следователи нашли улики. Шептал и плакал, прижимался сам, тонул в несправедливости и желании навечно уничтожить этот день.              Смерть забирает самых ярких и нежных. Рай угробил солнце и мягкие кудри, каре-зеленый, улыбку, счастье. Чонин смеялся так звонко и задорно, искрился беззаботностью, детством. Чонин клеился к боку и краснел, когда получил записку от девочки, которая ему нравилась. Чонин принял Джисона, простил за тот отвратительный поход в лес, обнял. Это не может быть правдой. Чонин не мог так нелепо умереть.              Распятие запустило самоуничтожение и раскрыло пожирающую бездну. Джисон не помнит, как оказался в квартире Минхо, но помнит, как обнимал его, когда он плакал и захлебывался в ненависти. Не знает, куда ушли мальчики, не представляет, как шел из леса, когда их окружала милиция. Минхо говорил за него и твердил, что ему не нужна медицинская помощь. Минхо просил дышать и держать его за руку, когда они ехали на чьей-то машине.              Слишком быстро, слишком нереально. У него даже не было с собой таблеток, не было ничего, чтобы не сдохнуть в ту ночь и не свихнуться окончательно. Он не спал, а если закрывал глаза, то видел распотрошенное тело Чонина. Видел, как он улыбается и рисует картинки, играет с Сынмином, обнимается с померкшим Феликсом. Пламя пожирает разодранную душу. Минхо глотал успокоительные и заталкивал его в холодную ванную. Включал теплую воду, обещал, что не уйдет, и рвал глазницы, когда слышал, как он снова начинает задыхаться. Метроном остановился в распятии. Кости липли к телу. Ангел не спал всю ночь и выворачивал внутренности за закрытой дверью, капал слезами и ледяными руками, возвращаясь в кровать и пялясь в потолок. Сердце разорвалось.              Джисон помнит, как орала на него мама, когда он вернулся утром и прижался к грязной подъездной стене, упершись взглядом в покрасневшие глаза Минхо. Знает, что до его прихода маму разбудила милиция, а ей пришлось сказать, что он ночует у друга. Браслет остался на тумбочке у кровати. Джисон боялся, что таблетки заглушат сон.              Ему не снились глаза, ему не снилось тело Чонина. Он видел лишь, как пламя пожирало лес. Слышал хруст веток, чей-то голос. Видел маму на кухне и блины, морщился от стрелки часов. Джисон впервые встретился с улыбчивым Чонином, который проводил его с Феликсом в ванную в день, когда они столкнулись с борзыми щенками. Видел Минхо.              Он соврал, что курил той ночью. Чонин без шапки и в расстегнутом пальто гладил уличного полосатого кота. Джисон так глупо ревновал к нему Феликса.              Чан провел все время перед похоронами в родительском доме и пару раз был в квартире брата, отца Чонина. Джисон не помнит и половины того, что рассказывал ему Минхо, когда они встретились следующим вечером. Минхо больше не появлялся в доме Чана и жил у себя вместе с Сынмином. Джисон знает, что пару ночей с ними провели Чанбин, Феликс и Хенджин. Бездна распяла сердце.              О том, что Лесника поймали, все узнали лишь перед похоронами.              Он провалился так просто, оставив в качестве улики перчатку и собственную кофту. Провалился, ведь знал, что его ищут. Провалился, потому что догадывался, что его найдут. Те пятнадцать минут, которые Джисон отсчитывал на весь путь, оказались больше, чем часом. Полтора часа. Столько длилось истязание солнца и его приношение Богу. Столько длилось самоуничтожение никчемного мира.              Джисон не помнит, что было на похоронах, ведь был под таблетками, которые принесла мама после долгих разговоров с врачом. Не помнит ни одну из истерик после, потому что находился в коробке и жался к единственному теплу в кромешном аду. Не помнит, как обнимался с Феликсом и Чанбином, не помнит закрытую крышку гроба. Не помнит две недели, выпавшие из жизни, и он бы не хотел помнить и дня, когда они нашли Чонина.              Солнце навсегда покинуло душу.              Маньяк начал убивать из-за того, что над его сыном жестоко издевались сверстники в школе. Из-за того, что его забили до смерти в лесу, когда решили над ним подшутить и опозорить перед всеми, оставили раздетого на холодной траве, самодовольно выпячивали грудь на допросе и гордо признавались в содеянном, потому что им было плевать. Плевать на угробленную, ни в чем не виноватую душу. Плевать даже не наказание. Они сделали так, как захотели, ведь он чем-то отличался от остальных, был не таким, особенным и слишком правильным для них.              Лесник начинал с мразей и потрошил лишь неугодных слабых. Выворачивал наизнанку без разбора и наблюдений, потому что больше не мог остановиться. Чонин стал последним, но только из-за того, что он чувствовал, что его поймают. Лесник мог бы не остановиться и продолжить, если бы у него вышло скрыться, но Чонин был нежным подношением и служением тому, кто выбирает, кому следует жить на этом свете. Маньяк не считал себя Богом или вершителем судеб, но искренне пытался подражать из жажды мести и желания показать, что бывает с теми, кто неугоден миру. От падали до невинных и слабых. От будущих проституток до мерзких, приторных гомосеков. На допросе Лесник осекся, когда его ткнули в изнасилование мальчиков. Рассмеялся, назвав это «поучением». Отвратительное подобие человека. Джисон вжимал глазницы в череп.              Полтора часа. Он сходил с ума, собирался заново, бродил по лесу, задыхался в хижине не пятнадцать минут, а полтора часа, и это становится чем-то до боли немыслимым, невозможным. Джисон точно помнит, как отсчитывал удары метронома и горел легкими, помнит, как несся со всех ног, лишь бы успеть. Всего лишь пятнадцать минут, которые обратились в те разрушительные полтора часа, которые распотрошили солнце. Таблетки становятся гадкой необходимостью и липнут к горлу. Джисон блевал еще следующие несколько дней после увиденного и не мог протолкнуть в себя и куска хлеба, хотя мама заставляла его есть и плакала, когда он начинал задыхаться. О том, что Чонин и вся остальная компания – его маленькая семья, ей рассказали в милиции. Джисон не помнит холодную комнату, в которой проходил очередной допрос. Не помнит даже, для чего его туда вызывали, но вспоминает, что там был Сынмин вместе с Минхо. Сердце раздробилось.              Мама молится ночью и плачет утром, щелкает выключателем на кухне, разговаривает по телефону. Джисон не слышит, о чем идет речь, но пытается соединить обрывки фраз в голове, утыкается лбом в подушку, ломается пальцами. Запястья туго перевязаны порезанной тряпкой, чтобы не раздирать их еще больше. Стрелка часов где-то в коридоре.              Он не виделся с Минхо больше четырнадцати дней, как и не виделся вообще ни с кем из мальчиков. Джисон даже не уверен, стоит ли появляться на пороге и чего-то требовать, когда все они на грани, как и он сам. Ему не надо убеждаться, чтобы понять, что его сейчас точно никто не хочет видеть, хотя он чувствует себя настолько одиноким и беспомощным в своем маленьком душном мире, что, наверное, наплевал бы на их желания и просто ввалился в квартиру, потому что больше не может.              Не может терпеть головные боли и кошмары. Не может терпеть прибитые к деревянному кресту запястья. Терпеть голоса в голове, которые затмевают все здравые мысли, тени за спиной, впереди, в сознании. Бездну, которая с каждым днем разрастается все больше, хотя Джисон был уверен, что спрыгнул в нее в день, когда они нашли Чонина. Бездна в бездне. Кромешная тьма. Джисон боится не выбраться из бесконечности и остаться в ней в полном одиночестве.              Наверное, одиночество намного страшнее, чем что-либо вообще на этой земле. Джисон чувствует, что новые таблетки делают его более заторможенным и вялым, давят на мозг, расплавляют движения. Он не думает слишком много о солнце, у него даже не получается представить себе рыжие кудри и вспомнить его улыбку. Джисон видит лишь распятое, распотрошенное тело и не хочет верить, что тогда перед ним висел именно Чонин.              Громкий, рвущийся и страдающий крик Чана преследует его в очередном сне. Чтобы снова начать соображать, пришлось поплотнее закрутить крышку баночки таблеток и вернуться к прошлым, которые еще не закончились. Джисон понятия не имеет, как это преподнести маме, но он обязательно скоро что-нибудь придумает. Скоро. А пока тело гниет в простынях и клеится разлагающимся мясом к ткани. Нет сил даже на то, чтобы встать и умыться. Джисон специально не поднимает пустых глаз на зеркало.              Наверное, так и должно быть. Чонин был частью его, частью семьи, в которой он живет, и которая приняла его. Чонин был тем, кто вносил краски в каждый день и делал серость до необычного яркой и цветной, он был особенным для всех. Джисон просто не может ощущать чего-то кроме опустошения и тоски, словно у него отобрали нечто жизненно необходимое, без чего он бы ни за что не обошелся в своей жизни, но мама почему-то, блять, недовольна его внешним видом и поведением. Будто он может хоть на что-то повлиять и вдруг начать как ни в чем не бывало улыбаться. Стрелка часов замирает на мгновение. Джисон чувствует, как разъедает тело.              Словно он когда-то вообще при ней по-настоящему улыбался и выглядел живым, а не омертвевшим куском исстрадавшегося безумия, старающегося выбраться из оболочки и стать таким же, как и все остальные, нормальные люди. Нормальные. Джисон искренне ненавидит это слово, ведь мама снова повторяет его, когда он расползается по дверному косяку и наблюдает за тем, как тень раскачивается на моргающей лампочке. В глазах рябит. По подоконнику с силой долбит ледяной дождь.              Джисон почти уверен, что маме абсолютно плевать на всех его друзей, и что ее слезы, которые она пролила в день смерти Чонина и в несколько последующих после разлетевшихся по всему городу и, должно быть, этой ебаной страны и за ее пределами новостей, абсолютно ничего не значат, потому что сейчас она снова крутит ту же пластинку, что и всегда. Смерть ни в чем не виноватого ребенка, смерти детей и отвратительная работа следователей этого жалкого места, в котором он растет, будто бы перестали иметь для нее значение. Перестали и нести хоть какой-то смысл слова о том, что Джисон начинал жить и дышать рядом с друзьями, рядом с семьей, потерявшей настолько важную часть так глупо и жалко. Он даже не думает о том, что мама винит в его болезни всех, кто был рядом с ним, ведь она говорит это прямым текстом, пока перемывает чистую посуду. Вновь плачет из-за того, сколько денег она потратила на лекарства, и что врач, тот подлый придурок, просто солгал. Джисон слышал это миллиард раз. Джисон видит, как мама начинает бредить.              Она ходит из стороны в сторону и раскачивается, просто сидя на стуле. Мама зашивает крошечные дырки между нитями в носках и видит убожество вместо сына. Мама сходит с ума. И это один из тех исходов, который Джисон боялся себе представить.              Лесника поймали, Лесника посадили, и он покончил с собой в камере. Маме больше не из-за чего переживать, но она уверена, что он ошивается под домом и ждет, когда Джисон выйдет. Мама видит кошмары, где его убивают. Мама видит, как маньяк заходит в квартиру. Мама взяла больничный и сменила замок на двери. Духота выплевывает сгустки крови в третьем часу ночи. Джисон не смотрит в зеркало.              Он задыхается под глазами во снах и тянется к теплу, расползается перед ангелом, молит о прощении, жмется к ногам. Он жалок, до мерзкого беспомощен перед своим Богом, тонет в бордовом болоте, рвется улыбкой, чувствуя, как отходит от костей мясо. Ангел обнимает его так крепко и мягко, что начинает щемить в груди. Ангел показывает ему свое лицо, и Джисон снова рассыпается в тошноте. Изувеченное, потрясающее уродство. Все, что он ел несколько часов назад, выворачивается в туалете. Он чувствует, как едет крышей, потому что перестал понимать, где сон, а где реальность. Тело в изнеможении обрушивается на холодный пол. Из кухни доносится мамин голос.              Она молится, когда пихает сына под ледяную воду. Что-то нашептывает, умывая его лицо и дрожа руками. Джисон тряпкой виснет на крючке для полотенец. Натягивается тканью рваной футболки на шее. Мама, вроде бы, помогает ему лечь в кровать. Глазницы горят.              Он чувствует, как начинает ломить все тело в очередном спазме, ломается ребрами, сгибается позвоночником, задыхаясь во всхлипе и трескаясь грудью. Ему плохо. Просто так унизительно плохо, что не хочется, чтобы рядом была даже мама, которая почему-то гладит его по голове и говорит, что все хорошо. Мама, которая ненавидит его так нежно и искренне. Мама, которой он испортил жизнь своим существованием. Комната распадается на круги. Джисон жмурит глаза и делает глубокий вдох.              Он не боится смерти, но отчего-то боится последствий. Боится, что Феликсу станет совсем нехорошо. Боится, что мама окончательно сойдет с ума. Боится за Минхо. Он видел его слишком давно, Джисон даже не знает, как он сейчас, ведь ни разу не подошел к телефону и не взглянул на стрелку часов. Джисон понятия не имеет, какое сегодня число. Мама снова что-то бормочет и срывается в места, запинается о стопку книг по пути, ударяется плечом о дверной косяк.              Слышно лишь, как она набирает чей-то номер и втягивает носом воздух. Мысли застилают остатки самообладания. Джисон закрывает глаза.              Он не знает, с кем разговаривала мама, потому что не смог разобрать ни слова. Беспокойный сон накрывает тяжелым одеялом. Запястья зудят. Все снова обрывается и мелькает перед ним сумбурным комком, вспыхивает ярким пламенем, разъедает глазницы. Грудь распарывается.              Следующий день долбит по черепной коробке нескончаемым дождем. Джисон выползает из комнаты под пристальным взглядом.              Часы стучат вместе с мыслями, сливаются с потоком вопросов и желанием просто взять и сбежать. Плевать даже, куда именно. Кости кровоточат под футболкой. Джисон чешет запястья и вновь, как и в прошлый раз, останавливается на входе на кухню, смотрит на сидящую за столом маму. Он словно застрял во временной петле и переживает один и тот же день в сотый раз. Тошнота замирает комом в горле. Мама убирает с лица седые волосы и трет впалые, уставшие глаза. По стенам расползаются темные пятна.              Джисон даже не притворяется – пошатывается, когда подходит ближе и зависает перед кружащими безднами, впивается ногтями в изувеченную кожу, размазывает кровь по выпирающим уродливым остаткам человека. Остатки человека. Джисон давно перестал ощущать себя даже подобием настолько нежного существа. За спиной о чем-то шепчут. Мир раздробляется.              Джисон теряется в звуках: стрелка часов смешивается с капающим краном. Мама обжигается, когда берет в руки чайник.              – Я вчера позвонила бабушке, – и начинает она издалека, говоря так хрипло, что приходится напрягаться, чтобы разобрать слова. Джисону думается, что ему все это мерещится, и у мамы все тот же привычный голос. – Мы поговорили обо всем, что сейчас происходит, и о твоей дальнейшей учебе, – что-то неприятно заводится в груди.              Джисон впечатывается в ее измученное лицо.              – И? – слишком резко. – Причем здесь вообще бабушка?              Мама делает глубокий вдох, прежде чем начинает говорить, бросает взор на серость за окном, наливает кипяток в погрызенную старую кружку. Джисон ломает запястья. У мамы размываются поблекшие глаза.              – Ты будешь доучиваться в прошлой школе, – пауза. Джисон путается в ее словах. – Поживешь у бабушки, полечишь голову вдали от этих... детей. Так будет безопаснее и для тебя, и для них, – будто бы ей не все равно. Она слишком спокойна, слишком безразлична, и это ощущается настолько неправильно, что снова начинает тошнить. Джисон по частицам собирает предложение из всего, что смог разобрать. Плоть горит. – Поучишься годик, отдохнешь, – так легко. – Врач, – мама морщится, когда говорит это, – сказал, что так будет лучше для твоей болезни: станет меньше напоминаний, от которых тебе становится плохо, – это не мама. Она мерно покачивается из стороны в сторону и упирается глазами в одну точку, дрожит руками, давится глубоким вздохом.              Да что за бред ты несешь?              – Нет, – что-то болезненно падает в груди. – С чего ты взяла, что я хочу ехать обратно? Здесь мои друзья, я привык к этому городу, с какой стати я должен возвращаться туда, где у меня нет никого, кроме бабушки? – спокойствие. Джисон нервно тянет край длинной футболки. – Т-ты ведь помнишь, что там надо мной издевались, – запинается. Спокойствие трещит нитками.              Мама ставит кружку на стол и качает головой. Все ее движения, даже маленький поворот головы – они ненастоящие. Мама словно исчезла, потерялась глубоко в себе, пропала во сне. Джисон трет запястье о выпирающую тазобедренную кость и дергается грудью.              – Ты хочешь дальше дохнуть от своей болезни? – что-то с силой врезается под ребра и проворачивается. Мама поднимает на него заплаканные глаза. Сердце. – Ты хочешь продолжать сходить с ума и мучить меня? Я ночами не сплю, только о тебе забочусь, постоянно захожу в комнату, проверяю, лишь бы знать, что ты хотя бы спишь! Я, думаешь, просто так Бога молю о том, чтобы он тебя уберег? Думаешь, мне хочется каждый день просыпаться с мыслью о том, что тебе снова плохо, Джисон? – стрелка трескается. Джисон слышит, как часы на мгновение застывают. Мама осыпается безразличием и опирается руками на стол. Под кожей кипит. – Я тебя за все простила: за твое скотское отношение ко мне, твоей матери, за твои психи, за то, кем ты вырос! Я перед милицей, перед скорой из-за тебя краснела и врала, когда говорила, что ты нормальный, Джисон! Я грех на себя взяла, я жизнь свою убиваю только ради того, чтобы тебя в психбольнице не закрыли, а ты вот так к этому относишься! – слезы катятся по ее искаженному лицу. Прибитые к кресту запястья капают бордовым на ледяной пол.              Тело болит.              – Почему ты снова обвиняешь во всем меня?! – сознание разделяется. – Я не виноват, что ты запустила мою болезнь вместо того, чтобы лечить ее вовремя, не виноват, что ты продолжаешь упрекать меня в том, в чем я не виноват! Т-ты же, – во всхлипе горят ребра. Хочется убежать. – Ты же моя мама…              Я не знаю, что случится со мной, если тебя не будет рядом, не знаю, смогу ли идти дальше, если ты от меня откажешься. Я боюсь, что ты окончательно сойдешь с ума, боюсь, что ты станешь такой же, как и я. Ты моя мама. Ты не чужой человек, не та, кого я смогу когда-то в своей жизни разлюбить и сказать, что я тебя ненавижу. Мама.              Мысли тонут в тревоге. Мама делает глубокий вдох.              – Ты поедешь к бабушке, Джисон, и это не обсуждается, – холодно и больно. – Прекращай ныть, – боже. Медный становится темнее в свете желтой лампочки. – С твоими друзьями ничего не случится всего лишь за год, может, новых найдешь, – мама растирает слезы ладонями. Как ребенок. – Никто, слышишь? Никто тебе зла не желает. Умойся, успокойся и иди есть.              Сердце разрезается вспышкой; бездна воспламеняется.              – Я не поеду! – слезы застилают сгорбленный силуэт. – Я никуда не поеду! – крик рвется из груди ничтожным плачем. Ткань рвется под пальцами.              Он видит, как теней становится все больше, теряется в звуках, задыхается в булькающем вдохе, когда пытается снова начать дышать. Джисон находит мягкое, перекошенное от злости лицо мамы, которая с силой ударяет по столу и начинает дрожать всем телом. Почти сползает вниз, прямо по стене, жмется к ней боком, впивается ногтями в кровоточащее запястье. Истерика кроет болью.              – Ты хочешь меня тоже довести?! – мама взрывается гневом. Горло распухает. – Ты никому здесь не нужен! Ни один из твоих дружков о тебе не вспоминает, никто даже не пришел, чтобы проверить тебя, так какого черта ты рыдаешь, как баба?! – она подходит ближе и хватает за предплечье. Кости ломаются. – У тебя, урода, девка появилась?! Думаешь, кто-то правда о тебе хотя бы думает, кроме меня?! – сердце.              Сердце горит вместе со стрелкой. Сердце разгоняется до невозможности и разбивается о ребра. Паника въедается в истерику и вгрызается в глотку. Последнее, что Джисон чувствовал – это отвратительную, мерзкую боль.              Он знает, что сильно оттолкнул от себя маму и, наверное, неспециально, но ударил ее. Знает, что она снова кричала, когда дверь в ванную захлопнулась, и откуда-то из угла, где цветет плесень, с противным звуком посыпалось. Знает, что совершает ошибку.              В зеркале – распотрошенное, вскрытое божество. Ледяная вода размазывается по лицу и размывает кровь, стекает красным в слив, капает на пол с тихим шипением. Джисон ощущает, как задыхается, когда ищет глаза у Бога напротив. Нащупывает вены, прислоняет пальцы к пульсу, стараясь прислушаться к оглушительным ударам и вернуться в мир. Слюни смешиваются с металлом и собираются на языке, молитва проникает пальцами в кожу и раздирает пластилиновое сердце. Мамин голос за оболочкой. Зеркало улыбается ему искривленным созданием.              Беспрекословное, ласковое унижение. Джисон натягивает первые попавшиеся штаны, вытянутые из шкафа, и путается в носках. Икает вдохом, продолжает слезиться глазами. Убежать навсегда не получится. Зеленый браслет мажет по самоуничтожению.              Рукава кофты неприятно клеятся к коже, и капюшон лезет в глаза. Руки не слушаются. Джисон завязывает узлы на кедах и трескается губами, когда поворачивает ключ в двери и вываливается в подъезд. Холодно и душно. На лестничной клетке жалобно орет мокрая облезлая кошка. Дверь гремит.              Небо затянуто серостью и чернотой; Джисон почти слышит, как вдалеке грохочет гром. Все словно повторяется, только теперь он один. Дождь лишь слегка моросит, но становится сильнее с каждым новым вдохом. Три сигареты в кармане, те самые, которые им с Сынмином купил Лесник, тычатся в замерзшие пальцы. Нервы плетутся тошнотой под языком. Джисон хлюпает носом и вязнет ногой в неглубокой луже. Противно.              Противно от себя, от сердца, от мыслей. Противно, что он не может взять себя в руки и перестать вытирать слезы, противно, что он даже не представляет, что скажет Минхо, когда, наконец, встретит его спустя столько времени. Джисон поймет, если он пошлет его и выставит за дверь, хотя Минхо, наверное, никогда так не сделает. Минхо слишком теплый, слишком нежный, чтобы вышвырнуть его, и Джисон не уверен, что он действительно этого не сделает. Капюшон намокает. Джисон мнет мягкую сигарету.              Подъездная дверь сыплется кирпичом и скрипит, когда он тянет ее на себя. Страх теплится в поролоновой груди. Может быть, мама была права.              Он стучит всего пару раз, расползается на пороге, бегает взглядом по грязным стенам, ловя изувеченные пятна-бездны. Хочется упасть прямо здесь и навсегда раствориться, разодрать запястья и вены, растечься отчаянной пропастью, но больше никогда не чувствовать. Дверь открывается. Ангел поджимает губы и трепещет ресницами.              Минхо, бледный и растрепанный, выглядит так, будто только-только проснулся или, может быть, плакал на протяжении нескольких часов. Он немного опухший и все равно четкий линиями, в большой футболке с разводами у подола, в шортах и разных носках. Минхо втягивает носом воздух и хлюпает, очаровательно, совсем нежно трескается перед ним и капает слезинками, протягивая руки. Минхо скучал, так жутко, ужасно сильно скучал. Джисон врезается в его шумную грудь.              Ладони гладят спину, губы ищут макушку, лоб, виски, мажут по щекам и замирают на соленых губах. Минхо целует его так аккуратно и разбито, плетется пальцами, прижимает холодные ладошки к сердцу и делает глубокий вдох, видя, как Джисон вздрагивает в очередном всхлипе. Торчащие во все стороны волосы приглаживаются осторожным движением руки. Минхо словно ничего-ничего не ел все то время, что они не виделись, или Джисон просто начал его так жалко забывать. Нет. Розовый браслет скатывается вниз.              Джисон может молчать сколько угодно, выбирать слова, гнуться запястьями, не зная, как точно найти подходящий момент и вывалить все на одном дыхании. Может продолжать стоять на коврике, прямо у двери, и жаться к горячей шее, ощущая Минхо повсюду. Он растекается под сердцем, он целует его под ухом, он поглаживает щеки и качает головой, потому что Джисон потерял свой прежний вид.              Скулы выделяются на фоне влажных вьющихся волос, глаза чернеют кругами и смотрят будто бы сквозь, мимо, прикрываются, когда Минхо снова его целует и утыкается носом в висок, сцепляясь руками за спиной. Минхо маленький и мягкий. Минхо помогает ему снять кеды и кофту, ведет в комнату, так ласково и молчаливо плетется пальцами, стараясь поймать блуждающий взгляд. Джисон заводится сердцем.              Он не хочет врать, и Минхо не заслуживает лжи. Минхо заслуживает целый мир, вселенную, все звезды и поцелуи на свете, Минхо прекрасен, и Джисон боится, что причинит ему боль, когда скажет правду. Боится слишком много, поэтому вновь лезет обниматься, не соображая ни капли, шепчет, что скучал, потому что он действительно невыносимо по нему соскучился. Минхо зарывается пальцами в волосы и почесывает голову. Сердце. Почти не слышно, как в полной тишине на кухне тихо тикают часы. Джисон во вздохе.              – Ты все время был один? – стыдно. Джисон не отрывает глаз от пола и заводит руки за спину, начинает ломать пальцы, сжимает покрепче зубы.              Ребра трещат.              – Нет, – Минхо невесомо касается его плеча. – Сынмин ушел позавчера к Чану и... на этом все, – у него громко бьется сердце. – Я звонил тебе каждый день, – и в нем нет обиды, нет ни намека на нее. Джисон теряется.              Замешательство застывает во влажных бусинах; стрелка часов долбит в стены. Джисон помнит, точно помнит, как всего пару раз звонил телефон, но не на протяжении двух недель. Противный звонок трещал в его голове, во сне, внутри, за оболочкой. Джисон думал, что звонили маме с работы, потому что пару раз она брала трубку. Мама сказала, что он никому не нужен.              – Прости, – так тихо. – Прости, я не знал, я-я даже не слышал, – ладони прижимаются к шее, к щекам. Минхо теплый. – Болезнь, она-              Минхо наклонятся к касаниям.              – Джисон, – перебивает. – Я знаю. Из всех раз, что я звонил, два или три раза твоя мама брала трубку. Она просила перестать названивать и говорила, что тебе плохо, точнее, – Минхо делает короткий вдох. – Говорила, что ты в… безумии. Я не понимаю, что это может значить, но твоя мама сказала что-то еще. Что ты пропадаешь, и никто из нас больше не должен тебя трогать, ведь тебе только от этого становится хуже, – губы кровоточат. – Я ждал тебя.              Грудь рвется в тоскующей боли. Джисон снова трет запястья, снова зажимается и прячет мокрые глаза. Минхо ждал его. Ждал звонка, ждал, когда он придет к нему. Он должен был догадаться раньше и собрать себя по частям, выбраться из кровати, в которой проводил каждый из дней, выбросить исписанные тетради, перестать бесконечно себя жалеть и думать, что скоро проснется и все будет нормально. Ничего не будет, как прежде. Минхо бросает взор в сторону черноты за окном. Дождь обращается в ливень.              – Мне жаль, – дрожь сковывает тело. – Мне так жаль, – мысли расщепляются.              Минхо ничего не понимает, Минхо продолжает смотреть на него и ждать, когда он заговорит. Хмурится, склеивается ресницами, окунается в пустоту, становясь размазанным темным пятном. Минхо здесь, перед ним, и Джисон в панике делает шаг назад. Он должен ему сказать, вскрыть душу, постараться хотя бы подумать над тем, что они будут делать дальше, когда он растворится. Минхо замирает на месте. Минхо-Минхо-Минхо.              – Мама, она, – шум заполняет сознание. – Она сходит с ума. Я вижу, как она начинает бредить, как постоянно раскачивается из стороны в сторону и выдумывает то, чего нет или никогда не случится. Мама назвала меня монстром, она просто, – руки поднимаются в непонимающем жесте. – Я не знаю... Она ходит по врачам, она ходила к тому врачу, который ставил мне диагноз, и просила новые таблетки, но они больше не помогают. Мне ничего не помогает, я чувствую, что это конец и, – грудь вздрагивает. Бездна подходит ближе. – Минхо, – мольба, безысходность, самоуничтожение, искренность. Джисон вскрывается ребрами и задыхается слезами, ощущает, как пальцы пачкаются в собственной крови. Стрелка часов в сердце. – Врач сказал, что мне нужно уехать отсюда, от вас, от всех. Мама решила, что это правильно, она думает, что я здесь никому не нужен, что я бесполезен, что... это будет единственное решение, которое поможет мне вылечиться, но уже поздно, уже ничего не изменить, потому что меня нет. Я должен буду уехать, – глотка рвется. Сердце разбивается в висках.              Минхо молчит. Что-то резко меняется в выражении его очаровательного лица.              Он делает глубокий вдох, трепещет ресницами, поджимает губы. Минхо разбитый и раздавленный, Минхо так нежно, безрассудно начинает вскипать. Сердце повсюду. Под кожей зудят тонкие вены. Глаза, эти темные, холодные глаза. Джисон чувствует, как длинные, изуродованные пальцы сдавливают шею.              – Почему ты снова заводишь эту тему? Джисон, ты здесь, ты жив и будешь жить, твоя болезнь не убьет тебя, – он злится, сжимает ладони в кулаки, держится на расстоянии, но смотрит прямо в глаза. Минхо на грани. – Твоя мама больна, она наверняка не понимает, что говорит, не осознает, что пытается тебе внушить! Почему ты ее слушаешь? Ты не уедешь, она просто пытается тебя запугать, да что угодно, лишь бы показать, что ты неправильный и ненужный, Джисон. Мы, блять, говорили об этом, твоя мама невменяемая, в конце концов! Она видела это? – Минхо оказывается совсем близко и грубым движением поднимает его запястье. – Она хоть что-нибудь сказала тебе?! Твоя мама просто хочет избавиться от тебя, а ты... ты просто ей поддаешься! Неужели ты ничего не сказал? Неужели ты собираешься вот так уехать и оставить нас всех?! – пальцы мажут по истерзанной коже.              Джисон натягивается нервами. Страшно, так до мерзкого, кровоточащего желания спрятаться страшно. Он ощущает, как Минхо заводится все сильнее с каждым новым вдохом, разгорается, потому что Джисон продолжает стоять перед ним и молчать, не в силах выдавить из себя и слова. Минхо не причинит ему вреда. Минхо сгорает ласковой болью.              – Ты думаешь, я ничего ей не ответил? – осознание пробивается сквозь накрывающие мысли. Джисон течет бисером и выдергивает руку. Кровь вскипает. – Ты думаешь, я ей верю? Она не слушает меня, ей плевать на мои слова, плевать на мои желания! Маме ничего не стоит взять и забрать мои документы из школы, она уверена, что права, она не слышит! Ей все равно на вас, на бабушку, на которую она собирается переложить ответственность! Мама устала, она тоже мучается, ей плохо, понимаешь? Я боюсь за нее, боюсь, что она окончательно свихнется, но ты с чего-то считаешь, что все так просто! Я не могу пойти против нее. Она моя мама, Минхо, и я хочу, чтобы она была в порядке, – спина врезается в закрытую дверь комнаты. – Она больна, Минхо! Я ни за что не пожелаю, чтобы мама стала такой же, как и я, – слезы обжигают щеки. Бездна поглощает тело. – Я поговорю с ней, попытаюсь донести, что мне нужно остаться, что меня здесь любят, но навряд ли она захочет даже слышать. У меня нет выбора, – кости разламываются.              Минхо разгрызает дрожащие губы.              – И ты просто готов с этим смириться? – ангел рассыпается перед ним, рвется глазницами, вытирает влажные ладони об одежду.              Джисон не находится с ответом.              Бездна раскрывает перед ним пасть и надавливает на грудь, выбивает воздух, вылизывает душу. Джисон чувствует, как медленно бьется стрелка, сталкивается с бесконечностью глаз, когда Минхо выдыхает и кусает губы. Джисон маленький и податливый, Джисон не знает, куда деться и спрятаться, стоит ему подойти ближе и снова взять за запястье. Кожа горит. Джисон безуспешно пытается выдернуть руку и вырваться, зовет по имени, давится всхлипом, потому что Минхо давит пальцами прямо на разодранную плоть. Больно, противно, страшно. Комната погружается во мрак. Минхо вздрагивает.              Он растекается слезами, трясется ладонями, спускаясь вниз, прямо на колени. Он жмется к ногам, падает в пропасть, плачет, так надрывно, громко содрогается в рыданиях, цепляясь за влажную ткань штанов. Минхо расклеивается, теряется в невозможности, разбивается хрупкой бездной. Сладкое, тошнотворное унижение; подношение чудесному божеству. Минхо бьется сердцем.              – Не оставляй меня, – шепот рвется. Ангел опадает обрубленными крыльями.              И Джисон почти уверен, что действительно сможет убедить маму в том, что он нужен. Минхо любяще, так нежно касается его ладоней и жмется губами к пальцам, смотрит снизу, блестит мокрыми ресницами в темноте и ластится к дрожащему телу. Он весь перед ним, он весь его, принадлежит лишь ему, тянется к поглаживаниям, утыкается носом в бедро. Минхо сломлен, уничтожен привязанностью, разрезан страхом и желанием остаться с ним навечно, Минхо пытается успокоиться и взять себя в руки, но проваливается, когда снова сыплется слезами и шепчет крошечное «прости».              Он извиняется за причиненную боль, за то, каким жалким выглядит сейчас, сидя на холодном полу и не прекращая плакать. Минхо слишком долго держался. Держался столько лет, прятался, бежал от мира, от того, чтобы вспороть грудную клетку и показать свою мягкую душу. Ангел застывает перед ладонью, когда Джисон прислоняет ее к щеке, сглатывает ком в горле, выцеловывает внутреннюю сторону, не спуская глаз с тех, что смотрят на него сверху. Минхо разбит. Минхо навсегда подчинен и уничтожен, чтобы не позволить себе унизиться и содрогнуться в икающем всхлипе. Сердце.              Джисон чувствует, как трясутся колени, когда Минхо снова утыкается в них и вынуждает запустить пальцы в волосы. Джисон задыхается и капает слезами, находя бездну на месте своего нежного ангела. Легкие сжимаются. Минхо вновь просит его не уходить.              Он опускается прямо к нему, ловит руки, заглядывает в глаза. Джисон тихо выдыхает, когда ангел целует его в губы и ищет ласку, натыкается ладонями на грудь, прикасается к сердцу. Минхо аккуратно, почти невесомо проводит языком по нижней губе, просит разрешения, пропадает пальцами под футболкой и не сталкивается с сопротивлением, когда слегка нажимает, чтобы проникнуть глубже. Он горячий и мягкий, соленый от слез и тяжело вздыхающий, он стукается коленками, прижимаясь плотнее, мажет губами по щеке, тянется к пульсу на шее, теряясь во вздохе и ощущениях. Минхо шумно сглатывает и продолжает шептать извинения.              Минхо ощущает, как он начинает распаляться. Целует грубее, касается кончиками пальцев резинки штанов, задыхаясь в трепетном отчаянии. Джисон горит грудью и прикрывает глаза, отстраняется, чтобы откинуть голову и подставить шею. Отчаянная, разгоряченная жажда, словно это последний раз в их жизни, когда они могут быть вместе. Джисон теряется в мысли и подавляет сдавленный звук, ударяется затылком о дверь сзади, стоит Минхо выдохнуть в его шею. Осознание плывет. Джисон слезится глазами и вздрагивает всхлипом, снова ищет губы, желая насытиться ими целиком, сталкивается зубами, носами, закатывает глаза, потому что Минхо больше не сдерживается. Пламя разъедает душу. Вдох застревает между ребер.              Страшно, горячо и пленительно, до безумия приятно. Джисон чувствует, как ангел содрогается в его руках, чувствует соль на искусанных, мягких губах и вьется вокруг шеи, хочет успокоить, прижать к себе, утонуть, раствориться в нежности, когда видит, что Минхо снова так разбито начинает плакать. Пальцы зарываются в волосы. Минхо стеснительно стонет в его рот и нагревается ушами.              Душно и тесно, до сумасшествия правильно, и Джисон напирает лишь больше, ведет сам, смущенно, с тихим звуком лижет его язык, ощущая, как ускоряется сердце. Минхо наклоняет голову набок, движется ближе, надавливает пальцами на пульсирующие ребра. Холод пола касается горячих ладоней. Джисон отрывается, чтобы подняться на ноги.              Его жмут к двери и вдавливают в грудь, целуют так, что начинают подкашиваться колени. Страсть, желание, невыносимое чувство того, что у них осталось так ничтожно мало времени. Минхо ловит его стон губами и впечатывается в поплывшие глаза, плетется пальцами, сглатывает, когда Джисон переходит на шею и жарко выдыхает, подставляется под поцелуи, напрягается всем телом, тонет. Джисон касается зубами кожи и выбивает из него новый, очаровательно высокий звук, оставляя темнеющий след и тяжело сглатывая. Руки трясутся. Бездна забирается под одежду.              Это похоже на сон, на ту самую запретную, скрытую от всех фантазию, которой хотелось так нежно отдаться. Джисон теряется в глубине и выбирается из его рук, вытирает и без того растертые по щекам слезы, огибая ангела и выходя в середину комнаты. Что-то с трепетом разбивается внизу живота. Минхо отводит взгляд.              Странно и пошло, слишком хорошо. За окном гремит, и грохот отражается в стенках коробки, долбит по мыслям, раскатывается ужасом в коже. Минхо мимолетно смотрит в сторону незадернутых штор, облизывает губы, переводит взор на замершего Джисона. Он боится грозы, боится грома, вспышки, озарившей крошечный мир. Минхо продолжает стоять на месте и чего-то ждать, рвано, так заведенно дышит, не понимая, что ему делать дальше. Пропасть в жажде. Джисон разворачивается к нему спиной, но лишь для того, чтобы зашторить окно. Вены горят.              Ему стоило бы хоть что-нибудь сказать, спросить, что будет дальше, ведь, Джисон уверен, они оба думают об одном и том же. Стоит открыться перед ним и показать, что он здесь, и он готов к тому, чтобы продолжить. Даже если в последний раз. Даже если после этого они никогда больше не увидятся. Под кожей зудит. Джисон чувствует себя уродливым и маленьким, поворачиваясь к нему и дергая за края растянутой футболки. Несуразно и смешно, до нелепого некрасиво. Минхо смотрит на него, как на божество. Минхо поджимает губы.              Его не покидает ощущение, что, наверное, они слишком торопятся, что еще слишком рано, не время. Он делает шаг ближе и опускает глаза вниз, туда, где пальцы впиваются в ткань футболки. Джисон чудесен, и он так ужасно сильно хочет быть ближе, вновь поцеловать его, оставить след, прикоснуться к нарастающему жару, погрузиться в мягкость и поглощающее желание. Минхо растекается перед ним, ломается бровями, потому что действительно не представляет, что ему делать дальше. Джисон нежный и чуткий, Джисон делает короткий вдох и капает последней слезинкой на футболку, прежде чем медленно, будто бы ненамеренно дразня, стянуть ее через голову. Стрелка начинает обратный отсчет.              Кости неестественно и безобразно выпирают под тонкой кожей, так прекрасно, совершенно нездорово сочетаются с синяками под грудью. Джисон терзает себя самостоятельно, самоуничтожается под внимательным взглядом, проникая двумя пальцами под резинку штанов. Россыпь редких родинок целует торчащие ребра, мерцает на хрупких, мелко вздрагивающих плечах. Это ненормально. Джисон никогда не был таким. В глазах мутнеет.              Джисон знает, что выглядит болезненно, понимает это по застывшему взгляду, по тому, как Минхо приоткрывает рот, чтобы, наверное, сказать что-нибудь утешительное. Он не боится отпугнуть, ведь уже слишком поздно, не боится того, что Минхо не примет его вот таким, потому что он протягивает к нему руку и ждет, когда несуразное, наэлектризованное создание подойдет ближе. Джисон тает в прикосновении, когда Минхо безгранично осторожно скользит кончиками пальцев по животу и поднимается к груди, к шее, к щеке, укладывая на ней ладонь, а другую – на сердце. Оно бьется под теплом и жмется к нежности. Минхо впечатывается в его глаза и склеивается мокрыми ресницами.              – Можно? – рука спускается ниже.              Он ни о чем не может думать, когда едва заметно кивает и прослеживает взглядом за ним, ускоряется сердцем, замирает дыханием, потому что Минхо касается пальцами натянутой ткани штанов и широко мажет ладонью, не спуская глаз с его лица. Джисон задыхается в горячем ощущении, резко, так неожиданно втягивает носом воздух, покрываясь мурашками. Губы прижимаются к пульсирующей шее. Минхо почти невесомо поглаживает его через одежду, словно пробует, пытается понять, как будет лучше и правильнее, весь нагревается, ловя его блуждающие глаза. Слишком много, слишком хорошо. Джисон чувствует, как начинает намокать, льнет ближе, раскрывает рот, когда Минхо надавливает и останавливает руку, шумно сглатывает, слыша новый раскат грома. Бесконечность рвется.              Минхо убирает ладонь и целует его снова, ощущает, как Джисон плаксиво, так прелестно и распаленно пытается потереться о его ногу и прижаться, он нуждается, требует внимания и ласки, лезет ближе, сгорая изувеченной кожей. Минхо замечает, как его руки остаются на краях заляпанной футболки, отстраняется, чтобы вновь отступить от него на шаг и в неуверенности уставиться глаза.              Джисон старается не обращать внимание на бездны на стенах и шкафу, теряется, когда Минхо замирает перед ним. Он все еще одет, он дает ему то, чего Джисон разнеженно требует, он поворачивается к нему спиной.              – Минхо? – шепот повисает в духоте. Сердце ударяется о хлипкие кости.              Сердце.              Он бегло, словно боится передумать и сорваться, снова раскрывает шторы. Свет одинокого фонаря за окном расползается по его четким скулам и опускается на красную шею, вылизывает бешеную грудь, скрытую под тонкой тканью футболки. Он молчит, когда возвращается на место и вновь поворачивается к нему спиной, делает глубокий, такой необходимый вдох, приподнимая края одежды.              Позвонки выделяются в тусклом желтом свете. Футболка отбрасывается в сторону.              Вся мягкая, бледная кожа исполосована грубыми, настолько неподходящими нежному ангелу шрамами. Они расползаются широкими рубцами на дрожащих, тонких лопатках, сплетаются в единую, до пугающего тоскливую боль. Минхо не поднимает головы, когда поворачивается к нему грудью.              Косой, длинный шрам рассекает его всхлипывающую душу, и он почти на самой середине пересекается с другим, наложенным на него сверху, словно распарывающий тело крест. Минхо не пытается закрыться или спрятаться, но чувствует себя до сумасшествия уязвленным и жалким, вывернутым наизнанку. Он приподнимает лицо и встречается с огромными безднами, сглатывает вставший в горле ком, прежде чем решается заговорить. Молния озаряет комнату ярким светом.              Запястья горят; в обнажении раскрывается бездна.              – Я был одной из его первых жертв, – шепот срывается признанием.              И что-то внезапно лопается в черепной коробке. Джисон сбивается дыханием, разрастается биением сердца. Он молчит, смотрит на дрожащего Минхо, хочет прикоснуться, прижать к себе, обнять, показать, что он не один, что Джисон чувствует его. Ангел снова начинает плакать, на мгновение запрокидывает голову, чтобы так позорно не разрыдаться перед ним, падает в воспоминания, раздирается в пропасти, но продолжает:              – Мне было шесть или семь, может, девять, десять лет – я просто не помню. Он забрал меня, когда я шел домой после того, как гулял с друзьями и… Я не знаю, как выглядит его лицо, я не мог смотреть на него в тот день, когда нас вызывали в милицию, но понимаю, что это все время был именно он, – Минхо словно сбивается, отводит глаза, хмурится, стараясь вспомнить хоть что-нибудь. – Лесник, он… был добр ко мне. Я бы ни за что не пошел к нему просто так, боже, да я никогда не был настолько глупым, чтобы пойти за незнакомцем и поверить ему! Он увез меня в лес, он закрыл меня в грязном помещении, он резал меня, но я не помню ничего, кроме боли. Я не понимаю, почему он оставил меня в живых, он, блять, сам меня зашил перед тем, как кинул у дома какой-то старухи, живущей у леса. Он говорил, – Минхо вытирает влажные ладони о ткань шорт. На улице гремит. – Он точно говорил, что я похож на его сына, и это единственное, что я смог вспомнить с того времени. Поэтому я возненавидел тебя в тот день, в ту ночь, когда ты решил пойти в лес. Поэтому я понял, что ты идешь именно туда, потому что сам собирался проверить и узнать, что происходит в лесу. Меня манило точно также, как и тебя, но я боялся, что он узнает меня, я видел, что ты одержим, и не хотел, чтобы ты принес вред другим, – слезы застилают его бездонные глаза. Джисон берет маленькие дрожащие ладони в свои. – Из-за него, из-за следователей, которые давили на меня после случившегося и пытались вытянуть хоть какую-то информацию, я забыл половину своего детства. Я забыл маму, все, что было мне дорого. Они убили меня, Джисон, и я хотел сдохнуть, у меня не получалось бороться, я хотел уйти, исчезнуть, потому что не мог больше выносить всего, что происходило вокруг меня. Моему отцу было плевать, но меня жалела мама, меня жалели одноклассники, учителя – все. Мне пришлось стать сильным, мне помог Чан, хотя он почти ничего не знает: я так и не смог ни о чем ему рассказать, я хотел сдаться и после смерти мамы, которая сделала то, о чем я мечтал, – Джисон видит, как он ломается перед ним, видит, как выворачивается его душа, и он целует ее, так нежно и трепетно прижимается к ней губами, переплетается пальцами, дарит ему тепло и защиту. Минхо делает глубокий вдох. – Больше всего на свете я боялся, что это же произойдет с кем-то, кроме меня. Я боялся, когда ты начал тащить за собой других, боялся и боюсь, что ты уничтожишь себя, Джисон, – он касается его запястий. Сердце. – Не оставляй меня, пожалуйста.              Джисон не может найти ни слова, чтобы описать ему все, что он сейчас чувствует, не может сдвинуться с места, выдернуть руки, прижаться, поцеловать, показать, что сейчас он рядом. Минхо обманул его в ту ночь, сказав, что курил, и Джисон знал, что в Минхо намного больше загадок, чем он мог себе представить. Минхо хранил в себе столько боли, Минхо открылся для него, Минхо снова плачет перед ним, утыкается в плечо, растворяется в объятиях, напрягается, когда Джисон касается рубцов на спине.              Минхо похож на ангела, Минхо подставляется под поцелуи, Минхо вновь и вновь просит его не уходить и остаться с ним еще хотя бы на немного. Джисон не знает, есть ли у них вечность, не знает, что будет дальше, потому что понятия не имеет, когда ему придется уехать. Стрелка бьется скулящим сердцем, сверкает новой вспышкой.              – Минхо, – он зовет по имени, ждет, когда ангел вернется к нему и снова начнет дышать. – Я люблю тебя.              Бездна тонет в бесконечности.              Одна боль на двоих, одно отчаяние, одна крошечная, безграничная слабость в нежном поцелуе. Минхо плачет так много, что у него начинает болеть голова, целует-целует-целует, жмется к нему, будто Джисон вот-вот испарится, поглаживает щеку, стирает слезинки. Он молчит на признание, молчит слишком долго и прячет в объятиях, краснеет ушами, ловит вдох губами, когда Джисон вновь всхлипывает. Стрелка в ребрах. Джисон прижимает ладони к шрамам на груди.              Каждый поцелуй, каждое прикосновение к сердцу, каждый мимолетный взгляд – они цветут мягкостью, они оплетают вены, они кричат такое преданное, трепетное «люблю». В распятии хрупкой души распускает свои крылья маленький ангел. Минхо разрешает своему крошечному инопланетянину сесть на его колени, разрешает спуститься губами к груди, поцеловать каждый шрам и ткнуться носом в шею. Джисон морщится, когда браслет вжимается бусиной во вскрытое запястье, отдергивает руку, поднимает на Минхо испуганные глаза, ощущая, как он аккуратно берет его ладонь и подставляет запястье под тонкий свет, струящийся их окна.              Содранная, обнаженная плоть; борозды идут вдоль вен, рваные, мягкие края и обрывки кожи. Они не заживают, они покрыты желтыми корками, и вокруг так нежно синеют фиолетово-красные синяки. Джисон хочет спрятаться, чтобы он не видел, но Минхо лишь тихо вздыхает и подносит руку к лицу. Он как можно осторожнее целует рядом, переходит на ладонь, тычется носом во внутреннюю сторону и прижимает ее к щеке, шепчет едва слышное «прости», и Джисон поджимает губы, отводя глаза в сторону. По подоконнику с силой стучит ливень. Гром звучит где-то за пределами.              Джисон бесцеремонно валит его спиной на кровать и нависает сверху, целует шею, плечи, грудь. Джисон пугается, вздрагивает всем телом, когда видит чернеющую пропасть вместо своего ангела, замирает вдохом, падая рядом. Потолок течет волнами и рябит белым шумом перед глазами; Минхо боится, что он перегрузился.              Он тянется к его лицу и мажет губами по щеке, слушает глубокое дыхание, вьется рукой поперек живота. Минхо похож на кота, когда начинает искать ласку и лезть поближе, весь-весь розовеет, ощущая, как Джисон возвращается и проводит ладонью от груди к животу. Минхо теплый и стеснительный. Минхо опухший глазами и совсем маленький.              Джисон не знает, сколько времени прошло с того момента, как он оказался у него дома, даже не представляет, который сейчас час, ведь за окном слишком темно, чтобы это определить. Наверное, уже около полуночи, наверное, остается еще немного, прежде чем стрелка навсегда замрет. Джисон касается кончиками пальцев резинки чужих шорт и ищет разрешение в губах напротив, льнет ближе, слышит, как разгоняется его сердце, когда Минхо шумно сглатывает и нагревается грудью.              Бесконечность рвется в распятии, в жажде, в желании быть целиком и полностью погруженным в его распотрошенную душу. Джисон сталкивается с языком, приподнимается на локте, нависая над податливым ангелом, и оттягивает резинку шорт в сторону, зачарованно наблюдая за тем, как рука тонет под тканью. Минхо ласковый и разбитый, Минхо перехватывает его ладонь и накрывает своей сверху, вгрызается в губы, задыхается сорвавшимся стоном. Он распаляется лишь больше, обвивает обнаженную талию, тянет к себе, не позволяя слишком просто вести дальше. Джисон выгибается навстречу, когда оказывается под ним, совершенно раскрепощенно и стыдно раздвигает ноги, чувствуя, как Минхо снова заводится.              Ему хочется плакать, потому что он так ужасно устал сегодня, хочется уткнуться лицом в его шею и разрыдаться, потому что у них слишком мало времени. Минхо видит перемену в настроении и жмется губами к груди, шепчет, что Джисон торопится и в этом всем нет никакой необходимости, ведь...              Паника кроет нарастающим ужасом. У них нет времени, у них больше ничего нет. Джисон касается его лица и просит обратить на себя внимание, трепещет ресницами, блестит мокрыми глазами и тянется за поцелуем. Руки блуждают по холодному телу. Джисон в безумии цепляется за его шею.              Он двигается вперед, соприкасается бедрами, дрожит, когда Минхо опускается, давая ему необходимое трение. Он стонет в губы, сплетается языками, выгибается в пояснице, давя пальцами на кожу. Джисон теряется в панике и слезах, разгоряченно выдыхает, тонет, поддается жару и духоте, не зная, к чему все это приведет. Слишком мало, слишком холодно, слишком-слишком-слишком. Он запускает руку под ткань чужих шорт и не встречает никакого сопротивления, надавливая на пульсирующую жажду. Ловит его стон, мажет пальцами по влажным трусам и дрожит бедрами, самоуничтожаясь в накрывшей панике.              Минхо зовет его по имени и расцеловывает лицо, шепчет, чтобы он остановился и посмотрел на него, сгребает в объятия, тычется носом в висок. Стрелка впивается острым концом в желудок. Джисон распадается в рыданиях и рассыпается перед ним жалким, несуразным созданием. Минхо совсем тихо спрашивает о таблетках. Сердце.              Он не брал их с собой, Джисон даже не вспомнил о том, что они у него есть, когда бежал к Минхо. Может быть, сейчас они бы смогли избавить его хотя бы от тревоги, может быть, он бы не был настолько нестабильным и смог сохранить самообладание. Минхо гладит его по спине и голове, хватается за край разворошенного одеяла, накрывает его и себя, обещая, что все будет в порядке.              Даже если в порядке больше ничего не будет.              Джисон не может заснуть, как и не может перестать думать о том, что будет завтра. Если он не испарится, если он не исчезнет, то обязательно придет утром и проведет с ним еще несколько дней. Если у него выйдет сбежать, то он никогда больше от него не уйдет. Минхо заправляет его растрепанные, вьющиеся волосы за уши и прижимает ладонь к щеке, слезится глазами. Он больше не плачет, нет, но Джисон видит его невыносимую боль, видит слишком много, чтобы сказать, что Минхо чувствует себя лучше, чем он сам.              Они выбираются из комнаты на кухню, и Джисон старательно избегает тарелки часов, когда садится за стол. Минхо не нужно слов, чтобы его понять.              Он снимает часы и прячет их в ящике в гостиной, тихо-тихо говорит, что сейчас только полвторого ночи и у них впереди еще целая вечность. Минхо смеется, ловя его измученный взгляд, целует в лоб, шмыгает носом, думая, что, наверное, им стоило бы принять ванну чуть позже. Он готовит ночной ужин для них двоих, поглядывает в сторону блистера таблеток на столешнице, молча о том, что сам начал принимать успокоительные с того момента, как они потеряли Чонина. Не срываться на всех было сложно, и Минхо даже благодарен тому, что Джисона не было рядом на протяжении двух недель, потому что не представляет, как бы вел себя с ним.              Джисон смешно набивает щеки и закусывает хлебом, чуть не давится чаем, когда Минхо называет его до чудесного красивым. Он качает головой, смущается, опускает взгляд, подставляется по поцелуй в макушку, так привычно моет за ними посуду, и Минхо говорит, что у него ужасно опухшие глаза, на что Джисон отвечает ровно то же самое и ему. Минхо забирается пальцами под его футболку, когда Джисон начинает в очередной раз лезть целоваться, щекочет ребра, получает удар по плечу, углубляя поцелуй. Сердце бьется в висках. Сердце.              Минхо вручает ему полотенце и собственную одежду, отправляя мыться, засматривается на его слабую улыбку, когда Джисон возвращается из ванной с влажной головой и своими вещами в руках.              Джисон смотрится до прекрасного мило в его одежде, состоящей из одной серой футболки с изображенной на ней черной кошкой, трет глаза, усаживаясь на кровать. За окном не перестает лить дождь, и Джисон бормочет, что он, наверное, больше никогда не закончится. Минхо просит его не засыпать, пока он сам не помоется, и Джисон отвечает, что не может ничего обещать, хотя знает, что у него вряд ли вообще выйдет заснуть этой ночью.              Он целует его, мокрого и теплого, на пороге в комнату, обводит кончиками пальцев каждый шрам, укладывает ладони на заднице, зная, что Минхо определенно удивится. Джисон боится прикрыть глаза и понять, что они потеряли все время, которое у них было, боится, что Минхо снова будет просить его не уходить, потому что он явно находится где-то не здесь, а глубоко внутри себя, когда они сидят на кровати. Боится вновь увидеть его слезы, ведь Минхо смотрит на него так заботливо и мягко, что Джисон хочет запомнить его глаза навечно или запечатлеть на фотографии. Он бы носил ее у сердца, где-нибудь в душе, он бы выучил ее, представлял, как Минхо шепчет ему что-то очень-очень нежное и аккуратное. Сердце.              Слеза скатывается по виску и впитывается в наволочку; Минхо поджимает губы и быстро хлопает ресницами, чтобы поскорее успокоиться. Он целует его в щеку, когда Джисон придвигается поближе, обнимает как можно крепче, зная, что это то, в чем они оба нуждаются.              Они не говорят о том, что будет утром, когда Джисону придется уйти. Не говорят о будущем, не говорят о том, что произошло две недели назад и этой ночью. Джисон жмурится до кругов перед глазами, замечая тени прямо на шкафу. Он не думает о том, что когда-то у него выйдет справиться с шизофренией и сделать так, чтобы она хотя бы стала тише, не думает о том, как будет ругаться с мамой дома, потому уже предчувствует долгий разговор. Джисон не знает, будет ли ему лучше, не может даже представить того, выйдет ли у него справиться хоть с чем-нибудь в этой жизни, но слова Минхо вселяют в него крошечную надежду на то, что, может быть, он все-таки вылезет из бездны, даже если она прямо перед ним, и он навсегда в ней застрял. Ангел целует его в душу и просит поспать, ангел наблюдает за тем, как за окном медленно поднимается солнце, и успокаивающе гладит его по спине. Ангел знает, что это конец.              Проходит еще четыре или пять часов, прежде чем Джисон находит в себе силы подняться с кровати и бросить взор на все еще спящего Минхо. Он так и не спал, но дремал пару раз и прятался от накрывающей паники, потому что без таблеток со всем справляться слишком тяжело, и он сбил режим приема. Джисон находит свои штаны и кофту, надевает их поверх той футболки, что дал ему Минхо. Он стоит на пороге в комнату, он размазывает слезы, наблюдая за тем, как Минхо трет глаза и подскакивает.              – Джисон, – голос хриплый. Минхо такой опухший и милый, такой домашний, такой-              – Мне пора, – руки трясутся, заводится бешеное сердце. – Мама, наверное, переживает, она... дома в последнее время, – Джисон касается пальцами бусин зеленого браслета.              – Джисон, – и Минхо ломается.              Он не может остаться и не сбежать, не может справиться с чертовыми шнурками, когда завязывает их и старается как можно глубже дышать. Минхо стоит перед ним в одной лишь футболке и прячет глаза, он не помогает, он не обнимает и не целует на прощание. Он молча следит за тем, чтобы Джисон оставался в себе все время, что тот возится со шнурками, разгрызает губы, впивается пальцами в собственные предплечья, не зная, стоит ли ему вообще что-либо говорить. Паршиво и тошно. Джисон поднимается и сталкивается с его вечностью в двух заплаканных океанах. Джисон старается не терзать запястья.              – Милый, – Джисон делает резкий вдох и ломает пальцы. Слезы размывают разбитый силуэт. – Береги себя и всех остальных, пожалуйста. Если Феликс будет злиться, то просто скажи ему, – он хлюпает носом и начинает трескаться, – что я спрятал все его фантики у него в матрасе, – Джисон мог бы улыбнуться, мог бы посмеяться, но может лишь продолжать сыпаться осколками и рвать плюшевую душу.              Минхо молчит.              Джисон проворачивает ключ в двери и дергает ручку, чувствует холод подъезда, когда разворачивается и перешагивает через порог. Сердце в глотке.              – Я тоже люблю тебя.              Дверь захлопывается.              Он бежит туда, где больше нет дома, где нет больше ничего, что бы напоминало ему о тепле. Джисон захлебывается слезами и тонет в лужах, перебегает дорогу прямо перед сигналящей машиной, желая как можно скорее запереться в своей комнате. Ему плевать на все, что скажет мама, плевать на то, что он сдохнет, если не примет таблетки в ближайший час. Серость окутывает город. Джисон бьется сердцем и влетает в подъездную дверь.              Ступеньки крошатся под ногами, шнурки волочатся по ним, насквозь промокшие и грязные. Джисон встречает всю ту же облезлую кошку и смотрит в ее глаза, хрустит коленями, когда садится перед ней и касается пальцами ее мягкой головы, зарывается в шерстку, гладит по спине, плачет, и кошка тихо мяукает, обтираясь об его ноги. Джисон ни о чем не думает, когда поднимает ее на руки и тащит в квартиру. Мама встречает его в коридоре.              Она ругается, когда видит серую кошку, но ничего не говорит о том, что Джисона не было всю ночь. Мама видит засосы на шее, мама видит, насколько ужасно он выглядит, и продолжает молчать. Мама, блять, игнорирует всю прошедшую ночь, будто ее не существует, и гонит голодную кошку на кухню, чтобы дать ей кусок хлеба.              Джисон не понимает, что происходит, и почему мама так себя ведет, морщится от головной боли, слыша стрелку часов, рвется сухими искусанными губами, открывая дверь в свою комнату.              Несколько сумок с вещами стоят у стены. Гитара, исписанные листы, привычный беспорядок на столе – все это на месте. Мама собрала его вещи ночью. Мама воспользовалась тем, что он сбежал.              Он не может больше злиться и ругаться, не может перестать так надрывно рыдать, уткнувшись в подушку и разрывая кожу на запястьях. Джисон проталкивает в себя таблетки, запихивает в чехол гитару, собирает все бумажки в одну тетрадь и засовывает их в полупустую сумку. Он находит дневник Чонсу, рисунки Феликса, фантики, шарится в шкафу в поисках одежды Минхо, которую мама наверняка не сложила в сумки.              Джисон собирает себя по частям и мирится с неизбежным. Сердце встречается со стрелкой. Мама говорит, что за ним заедет ее старый знакомый.              Он не плачет, когда сидит на кухне и наблюдает за тем, как мама жарит блины. Не плачет, когда мама заводит тему о том, что там, у бабушки, ему будет гораздо лучше. Он делится блинами с кошкой, которую мама называет Дори, и встречается с глазами улыбчивого мужчины, задающего слишком много ненужных вопросов.              Не плачет, когда загружает сумки в машину и прижимается к окну на заднем сидении. Поджимает губы, перебирает зеленые бусины, стараясь не думать о том, как себя чувствует Минхо.              Он поступил так мерзко, так гадко по отношению ко всем. Он ни с кем не попрощался, ни разу не был на могиле Чонина со дня его похорон. Джисон следит за тем, как мимо проносятся дома и деревья.              Стрелка останавливается.              Пламя пожирает ветви деревьев и разрастается там, в самой чаще. Джисон напрягается телом, зажмуривая глаза, надеется, что галлюцинация отпустит его как можно скорее, но, снова впечатавшись в окно, видит, как дым поднимается в серость неба. Мужчина бормочет что-то о том, что какой-то придурок, видимо, не потушил костер. Сердце разгорается пронзающей болью.              В распятии хрупкой бездны погибает инопланетное чудо.