Ветер с севера

***

Монтана, 1885 год. Весна. Ветер дул с гор, холодный и колючий, как иглы старой сосны. Он проходил сквозь щели в стенах маленького дома у подножия холмов, и Уильям слышал его, даже когда спал. Он слышал его с детства — этот ветер был его колыбельной. Он напоминал ему о доме, о матери, о том времени, когда всё ещё было целым. Ему было двадцать три года. Высокий, с тёмными волосами и голубыми глазами, он выглядел старше своих лет. Жизнь на севере не щадила никого, и он не был исключением. Лицо его обветрило, руки огрубели от работы, и во взгляде, который он редко показывал людям, читалась усталость. Но это была не слабость. Это была тихая выдержка человека, который знал, что жизнь — это не подарок, а испытание. Он стоял у могилы, которая находилась за старым забором, где трава уже начала пробиваться сквозь землю после долгой зимы. На деревянном кресте было вырезано: «Мэри Хилл. Любящая мать». Она умерла, когда ему было семь. Он помнил её лицо, её запах — травы и молока, — и её руки, которые гладили его по голове. Она долго болела, и отец делал всё, что мог, но на севере болезни были сильнее людей. — Она ушла, сын, — сказал ему отец, когда всё закончилось. — Но мы остались. Мы справимся. И они справились. Отец был суровым человеком, но не жестоким. Он научил Уильяма всему, что знал сам: ездить верхом, стрелять, разводить огонь в снегопад, различать следы зверей и людей, доверять ножу, когда слова бессильны. Иногда по вечерам, когда они сидели у камина, отец брал старый револьвер и говорил, глядя на пламя: — Здесь, сын, нельзя быть слабым. Здесь либо ты, либо кто-то другой. И лучше, чтобы это был кто-то другой. Он учил его стрелять, когда Уильяму было десять. Первый выстрел был громким и страшным, и мальчик чуть не выронил оружие. — Держи крепче, — сказал отец, стоя за его спиной. — Земля не прощает ошибок. И люди тоже. Уильям запомнил это. Он запомнил и то, как отец смотрел на горы, когда думал, что никто не видит. В его взгляде было что-то, что Уильям не мог понять — пока не вырос и не понял: это была усталость от одиночества. Отец умер через два года после того, как Уильям стал взрослым. Его сердце остановилось во сне — тихо, без боли, как он и хотел. Когда Уильям нашёл его утром, он стоял в дверях и смотрел на человека, который научил его выживать. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как внутри него закрывается ещё одна дверь. Он похоронил отца рядом с матерью. На кресте написал: «Томас Хилл». Потом он вернулся в дом, сел за стол и смотрел в окно, где ветер гнал облака на запад. Он продал всё, что можно было продать: скот, лошадей, землю, оружие, которое уже не пригодится. Он оставил себе только старый револьвер отца, тёплую куртку и немного денег. Всё остальное ушло чужим людям, которые приходили, смотрели на него с любопытством и уходили, унося с собой куски его прошлого. Перед отъездом он зашёл к старому другу отца — Джону Брауну, который жил в двадцати милях к югу. Тот встретил его на крыльце, и его морщинистое лицо дрогнуло, когда он увидел, что Уильям держит в руках сумку. — Ты уезжаешь? — спросил он, хотя ответ уже знал. — Да, — сказал Уильям. — Мне нужно уехать. Они стояли молча. Джон смотрел на него так, как смотрел отец — с той же молчаливой гордостью, которую Уильям научился узнавать. — Твой отец не хотел бы, чтобы ты уезжал, — тихо сказал он. — Вы так считаете? Он не хотел бы, чтобы я остался здесь и умер от одиночества, — ответил Уильям, и в его голосе не было горечи, только усталость. Джон кивнул. Он подошёл к нему, положил руку на плечо и сжал его так, что Уильям почувствовал, как сильно дрожит рука старого человека. — Ты всегда был сильным, — сказал Джон. — Как твой отец. Ты справишься. — Я постараюсь, — ответил Уильям. Он обнял его на прощание, сел на лошадь и поехал на юг, оставляя за спиной всё, что было. Дом. Могилы. Горы. Ветер, который он слышал с детства. Он ехал несколько дней. Земля менялась —становилась теплее, зеленее. Ветер уже не был колючим. Он был мягче, как будто приглашал его остаться. Уильям смотрел вперёд. Он не знал, что найдёт там, но знал, что назад ему не нужно возвращаться. Он искал не дом. Он искал то, чего у него никогда не было — чувство, что он кому-то нужен. Но он не знал этого тогда. Он просто ехал, думая о том, что где-то там, на юге, может быть, есть место, где он сможет забыть, как пахнет ветер на севере. И он ошибался. Ветер с севера остался с ним. И он останется с ним до конца.

***

Июнь 1885 года. Спрингфилд. Полдень. Дорога на юг была долгой и пыльной. Уильям ехал почти две недели, меняя лошадей на станциях, где можно было передохнуть, и ночуя под открытым небом, когда не было ни одной гостиницы в округе. Земля становилась всё более зелёной, воздух — теплее, и ветер уже не был таким колючим, как в Монтане. Но он не чувствовал облегчения. Только глухую усталость, которая сидела глубоко в костях, как старая боль, которая не проходит. Когда он въехал в Спрингфилд, солнце стояло высоко, и воздух был влажным и тяжёлым. Город был небольшим — одна главная улица, несколько лавок, кузница, салун и гостиница на углу. Уильям остановил лошадь у коновязи и слез, чувствуя, как ноги затекли от долгой езды. Он привязал лошадь, взял седельную сумку и направился к двери гостиницы. Внутри было полутемно и прохладно. Пахло деревом, старой пылью и жареным мясом. За стойкой стоял хозяин — низкий, коренастый мужчина с седыми усами и усталыми глазами. Он мельком взглянул на Уильяма и кивнул, приветствуя. — Комнату на ночь? — спросил хозяин, вытирая руки о грязное полотенце. — Нет, — ответил Уильям, кладя на стойку монету. — Просто перекусить и передохнуть. Чай горячий есть? Хозяин кивнул и через минуту поставил перед ним большую кружку с дымящимся чаем, кусок хлеба и тарелку с мясом. Уильям взял поднос, оглянулся и выбрал столик у самого окна, подальше от всех. В зале было несколько столов, но почти все пустовали, кроме одного — у окна, напротив. За ним сидела компания: двое парней и девушка. Их было слышно уже у входа — они смеялись, перебивали друг друга, громко обсуждали что-то, и этот смех, живой и беззаботный, казался чужим в этом тихом, полусонном городе. Уильям мельком взглянул на них. Рыжий парень размахивал руками, что-то рассказывая, и его собеседники то и дело смеялись. Он был худощавым, с лёгкой сутулостью, и ярко-рыжие кудри торчали во все стороны, как бы он их ни приглаживал. На нём была белая распашонка, поверх которой болталась зелёная рубашка, расстёгнутая почти до груди. Рядом с ним сидела девушка — высокая, с прямой спиной, но с расслабленными плечами. У неё были чёрные, гладкие волосы, собранные в тугой пучок на затылке, и тёмно-карие, почти чёрные глаза, которые смотрели на мир с той внимательной, чуть настороженной остротой, как у человека, который привык видеть больше, чем ему показывают. Её лицо было с резкими чертами, высокой челюстью и прямым носом. Она не красилась, не старалась выглядеть «женственно» — она была практичной, и это читалось в её одежде. На ней были простые брюки и коричневая рубашка с закатанными до локтя рукавами. На левой руке, чуть выше запястья, виднелся старый шрам — длинный, неровный, как будто её кто-то сильно ранил когда-то. Она не прятала его, носила с той спокойной гордостью, которая бывает у людей, переживших что-то опасное. Рядом с ней сидел третий парень. Высокий, с вьющимися русыми волосами, которые выбивались из-под шляпы, и зелёными глазами, которые смотрели на компанию с той лёгкой нервозностью. Он держал кружку с виски, но пил медленно, скорее притворяясь, чем наслаждаясь. Его рубашка была красной, яркой ,он сидел с лёгкой сутулостью, и его взгляд скользил по комнате, проверяя всё вокруг, как у человека, привыкшего быть настороже. Уильям отвёл взгляд, взял свою кружку с чаем и отпил глоток. Чай был горячим и горьковатым, и он пил его медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он не торопился. Он просто сидел и отдыхал, позволяя себе расслабиться впервые за много дней. На столе перед ним стоял хлеб и мясо, но он не прикасался к ним. Он просто смотрел в окно, где солнце играло в лужах после утреннего дождя, и чувствовал, как в груди потихоньку отпускает напряжение, накопленное за долгие дни пути. Он слышал смех за соседним столом. Этот звук — тёплый, живой, полный той лёгкости, которой у него не было — странно отдавался в его груди. Он не завидовал. Он просто смотрел в окно и позволял себе не думать. И в этот момент, когда он почти растворился в этом состоянии, поднёс кружку к губам, делая глоток чая, как вдруг громкий, с хрипотцой голос разнёсся по всему залу: — Эй, приятель! Чего сидишь один, как сыч на заборе? Иди к нам! У нас тут весело, не заскучаешь! Уильям поднял голову. Рыжий махал ему рукой, приглашая присоединиться, и выглядел настолько искренним, что отказать ему было почти невозможно. — Спасибо за приглашение, но я не хочу вам мешать, — ответил Уильям холодно, без улыбки. — Не помешаешь, — раздался другой голос — женский, спокойный, с лёгкой усмешкой. — Мы всегда рады новым лицам. Садись, виски сладкое — не пожалеешь. Не устал чай хлестать? Он перевёл взгляд и посмотрел на девушку. Она смотрела на него с той особенной внимательностью, которая бывает у людей, привыкших оценивать незнакомцев. Рядом с ней парень в красной рубашке дергал ногой под столом, и весь его вид говорил: «Не подходи сюда». Уильям на мгновение задержал взгляд на его ноге, потом посмотрел на свой обед, потом перевёл взгляд на рыжего парня, который уже почти выпрыгивал из-за стола, приглашая его. Он медленно поднялся, взял поднос, подошёл к их столу и сел на свободный стул. Стол дрогнул, но никто не обратил на это внимания. — Благодарствую, — сказал он коротко, оглядывая компанию. — Я из Монтаны. Меня зовут Уильям Хилл. — Из Мо-ан-ны? — рыжий чуть не подавился бутербродом. — Ого! У вас там, поди, медведи по улицам ходят? Ох, чёрт...я Оливер Шорт! Опомнился парень и протянул руку. Она была испачкана в варенье. Уильям на мгновение задержал на ней взгляд, потом спокойно пожал её, стараясь не обращать внимания на липкую ладонь. — Очень приятно, — ответил он, отстраняясь и вытирая руку о штаны так незаметно, как только мог. — Эмма, — представилась девушка, поднимая свою кружку вверх, будто произносила тост. — Не обращай внимания на этого болвана, он всегда такой. Уильям кивнул и перевёл взгляд на парня в красной рубашке. Тот смотрел на него с вызовом, слегка прищурившись. Его лицо было худощавым, с острыми скулами и твёрдым взглядом. — Северянин, значит, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Холодно там, поди? — Бывает, — спокойно ответил Уильям, не моргнув. — Ну, у нас тут тоже не курорт, зато свои люди — не заскучаешь.— усмехнулся парень, подчеркнув слово «свои». Уильям уловил намёк. «Свои» — это про них. Про эту компанию, которая сидит за столом и явно не ждёт чужаков. Но Оливер уже влез в разговор, подмигнув и улыбнувшись во весь рот: — Это он так шутит! Он вообще добрый, если присмотреться, — Оливер ткнул пальцем в сторону парня в красной рубашке, и с его губ упало несколько крошек на стол. — Правда, Джеймс? Значит, Джеймс, — подумал Уильям, запоминая имя. Джеймс отвернулся и буркнул в кружку, не поднимая глаз: — Язык бы тебе оторвать, Оливер. Оливер рассмеялся, будто это был лучший комплимент в его жизни, и снова навалился на бутерброд. Эмма закатила глаза, но в её взгляде читалась сдержанная улыбка. Уильям сидел молча, наблюдая за ними. Компания странная, но в ней чувствовалась какая-то жизнь, которой не хватало ему в последнее время. И, несмотря на неловкость, он почему-то не хотел уходить. Они продолжали о чем-то общаться. Иногда Оливер вставлял шутки, все смеялись, а Уильям сидел со сдержанной улыбкой. Оливер, не дождавшись реакции на свою шутку, снова повернулся к Уильяму, сияя так, будто они были старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки. — А ты чего в наших краях делаешь, Уильям? Ты же с севера, а у нас тут, знаешь, не Монтана. У нас тут скорее... ну, недоМонтана,—сказал он и сам же засмеялся. — Путешествую, — коротко ответил Уильям. — Путешествуешь? И куда путь держишь? — Пока не знаю. Оливер удивлённо поднял брови: — Как это не знаешь? Ну, в смысле, ты едешь, а куда — не знаешь? Уильям сделал глоток чая. Чай уже давно остыл, но он сделал вид, что ему всё равно. Эмма, сидевшая с прямой спиной, внимательно смотрела на него. Её взгляд, тёмный и цепкий, скользнул по лицу Уильяма — чистому, без единой отметины, только лёгкая небритость, которая появлялась после нескольких дней пути. Потом опустился на его руки — грубые, мозолистые, руки человека, привыкшего к работе. — Сам не знаю чего ищу. — Сам не знаешь чего? — повторил Джеймс с лёгкой насмешкой. — Ага, — спокойно ответил Уильям, не отводя взгляда от его зелёных глаз. Оливер, не унимаясь, подвинул к Уильяму свою тарелку с хлебом, хотя Хилл даже не притрагивался к своему обеду: — Держи, ты, наверное, голодный с дороги. Эмма, дай ему ещё чаю! Или виски! У нас тут виски хорошее, правда, Джеймс? Ну и что-то, что он не маленький и сам нальет? Ну он же гость! Джеймс фыркнул, но ничего не сказал. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрел на Уильяма так, будто пытался понять, чего от него ожидать. Через пару минут это занятие его наскучило, он демонстративно отодвинулся и сообщил о том, что ему нужно отойти в уборную. Джеймс отошёл, а Уильям смотрел и сверлил его спину взглядом. — Ты где остановился? — спросила Эмма, наливая себе чай из заварного чайника, стоящего на столе. — Пока нигде, — ответил Уильям. — Просто зашёл передохнуть. — И надолго? — Не знаю. Может, переночую, но не здесь. Эмма переглянулась с Оливером. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Ну, я не против». — Слушай, — сказал Оливер, подаваясь вперёд и опираясь локтями о стол. — А ты не хочешь остаться у нас? Ну, на ранчо? Мы как раз ищем работников. Работы много, а нас мало. Эмма вон говорит, что мы не справляемся, а я вроде как и справляюсь, но она говорит, что я не справляюсь, так что, наверное, она права... ну, ты понял. Уильям перевёл взгляд на Эмму. Та спокойно кивнула, подтверждая его слова. — Работа есть, — сказала она с той спокойной уверенностью, которая не требовала доказательств. — Имел дело с лошадьми или работой на ранчо? — Я многому обучен. — ответил Уильям. — Тогда, может, останешься? Посмотришь, подумаешь. Если не понравится — уедешь. Мы не держим. Уильям задумался. Он смотрел на них — на Оливера, который смотрел на него с нетерпением, на Эмму, которая ждала ответа, — Я не знаю... — начал он. — Конечно, оставайся! — перебил его Оливер. — У нас там дом, лошади, еда... ну, иногда даже вкусно. Эмма вздохнула, но в её взгляде мелькнула едва заметная усталость: — Если он захочет, он останется. Не дави на него, Оливер. Оливер хотел возразить, но его перебил голос. Джеймс неожиданно появился за спиной Уильяма и подался вперёд, и его голос стал тише, но в нём появилась сталь, которой не было раньше: — Слушай, северянин. Я не знаю, что тебе тут наговорили мои друзья, но хозяин здесь я. И если ты останешься — ты будешь работать. Не жди, что мы будем нянчиться с тобой. Уильям посмотрел на него. В его глазах не было страха, только спокойное принятие. Он смотрел на Джеймса так, будто видел его насквозь и понимал больше, чем тот хотел показать. Его лицо было чистым — ни шрамов, ни старых ран, только лёгкая усталость от долгой дороги, которая читалась в глазах и в том, как он держал себя. — Я и не жду, — ответил он. Джеймс смотрел на него несколько секунд, потом сел на свое место, откинулся на спинку стула и повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но в его взгляде мелькнуло что-то, чего Уильям не заметил — или не хотел замечать. Лёгкое замешательство, которое скрывалось за его твёрдостью. Эмма снова взяла кружку, и в её голосе зазвучала та же лёгкая усмешка, которая появлялась у неё, когда она видела, что всё идёт по плану: — Ну что ж, Уильям из Монтаны, решать тебе. Она указала на стул рядом с Оливером и продолжила: — Если решишь остаться, через пару часиков пойдешь с нами на ранчо. Там и решим, что к чему. Джеймс почти незаметно, сжал пальцы на рубашке. Он не смотрел на Уильяма. Он смотрел в окно, на пустую улицу, и думал о том, что этот человек — этот чужак, который сидит за их столом с таким спокойствием — почему-то не вызывает у него желания прогнать его. И это было страннее всего. Уильям сидел молча, слушая болтовню Оливера и чувствуя на себе внимательный взгляд Эммы. Он не знал, что ждёт его впереди. Но впервые за долгое время он понял, что не хочет уходить.

***

Солнце начинало садиться, и в зале гостиницы зажгли масляные лампы, которые отбрасывали на стены тёплые, чуть дрожащие тени. За столом у окна всё ещё сидела та же компания, но теперь она выглядела иначе. На столе появились новые бутылки, пустые тарелки и несколько опрокинутых кружек. Воздух стал гуще, смешанный с запахом виски, табака и жареного мяса. Оливер сидел, откинувшись на спинку стула, и его голова слегка покачивалась из стороны в сторону. Рыжие кудри окончательно растрепались, и он периодически пытался пригладить их, но безуспешно. Его зелёная рубашка распахнулась ещё сильнее, обнажая белую распашонку, на которой уже виднелись пятна от виски. — Я вам говорю, — произнёс он, размахивая рукой, — я когда-нибудь стану самым лучшим ковбоем в этих краях! Меня будут помнить! Оливер Шорт — легенда! Джеймс, сидевший напротив, усмехнулся, но усмешка вышла кривой, потому что он тоже был уже изрядно пьян. Его красная рубашка расстегнулась на две пуговицы, шляпа съехала на затылок, и он держал кружку с виски, словно она была самым ценным, что у него было. — Легенда, которая не может даже ровно сидеть, — пробормотал он, поднимая кружку. — Оливер, ты легенда только в своих собственных мечтах. — А ты завидуешь! — Оливер ткнул в его сторону пальцем, чуть не промахнувшись. — Ты просто завидуешь, потому что я крутой, а ты всегда серьёзный, как... как старый хуй! Хозяин гостиницы, стоящий за стойкой, уже несколько раз бросал на их стол тревожные взгляды. Он вытирал одну и ту же кружку уже минут десять, явно намекая, что пора бы и честь знать. Но никто из них не обращал на него внимания. Эмма сидела спокойно, держа в руках кружку с чаем, который давно остыл. Она смотрела на своих друзей с той смесью усталости и сдержанной улыбки, которая появлялась у неё каждый раз, когда они начинали вести себя как дети. Её тёмные глаза, почти чёрные в тусклом свете ламп, внимательно следили за каждым движением, но она не вмешивалась. Она знала, что это бесполезно. — Оливер, — сказала она спокойно, — если ты сейчас упадёшь, я не буду тебя поднимать. — Я не упаду! — обиженно ответил он. — Я просто...я просто отдыхаю! — Ты пьян, — сказала она, и в её голосе не было осуждения, только констатация факта. — Я не пьян! — возмутился Оливер, но в этот момент его голова слегка качнулась, и он едва не клюнул носом в тарелку. Джеймс засмеялся, но смех был хриплым и прерывистым: — Оливер, ты сейчас упадёшь, я не буду тебя вытаскивать из-под стола. — Ты не вытащишь, потому что ты сам еле сидишь! — парировал Оливер, показывая на него пальцем. Эмма перевела взгляд на Джеймса. Его глаза были слегка затуманены, но в них ещё читалась та самая твёрдость, которую он так старался сохранить. Он пытался казаться контролирующим ситуацию, но его пальцы, сжимающие кружку, слегка дрожали, и он сидел, чуть откинувшись назад, словно пытался удержать равновесие: — Ты тоже не в лучшей форме, — заметила она. Джеймс нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого он сделал ещё один глоток виски и отвернулся к окну. Уильям сидел молча, почти неподвижно, с той же кружкой чая, которую он взял ещё в начале вечера. Он не пил виски, не участвовал в разговорах активно, когда Оливер и Джеймс были под шафе и не обращал внимания на призывы Оливера «выпить за знакомство». Он просто сидел и смотрел на компанию. Хозяин гостиницы, наконец решив, что терпение кончилось, подошёл к их столу и кашлянул: — Прошу прощения, господа... но мы уже закрываемся. Если вы хотите продолжить, может быть, завтра? Оливер поднял на него мутный взгляд: — Закрываетесь? Но мы ещё не выпили за знакомство! — Вы уже всё выпили, — сухо ответил хозяин, кивая на пустые бутылки. Оливер хотел возразить, но в этот момент его голова окончательно упала на грудь, и он издал странный звук, похожий на храп. Эмма вздохнула, и в её взгляде мелькнула смесь усталости и раздражения. — Оливер, — сказала она, толкая его в плечо. — Вставай. Мы уходим. — Я... я в порядке... — пробормотал он, но его голос уже был едва слышен. Джеймс поднялся, шатаясь, и опёрся на стол. Его лицо было бледным, а глаза остекленели, но он всё ещё пытался казаться твёрдым. — Мы уходим, — сказал он, бросая монету на стол. — Пошли, Оливер. Оливер попытался встать, но его ноги отказались слушаться, и он чуть не упал на пол. Уильям, сидевший рядом, мгновенно поднялся и подхватил его под руку, не давая ему рухнуть. — Осторожнее, — сказал он спокойно. Оливер с удивлением посмотрел на него: — Ты... ты мой друг, Уильям. Настоящий друг. Я тебя люблю. Уильям не ответил, но его лицо осталось спокойным. Он просто поддерживал Оливера, пока тот пытался переставить ноги. Эмма подошла к Джеймсу и взяла его под руку: — Идём, герой. Шарлотта нас заждалась. — Я могу идти сам, — пробормотал Джеймс, но его голос звучал неубедительно. — Конечно, — ответила Эмма с лёгкой иронией. — Но сегодня я ослушаюсь тебя. Джеймс хотел возразить, но не нашёл слов и позволил ей вести его. Выходя из гостиницы Джеймс осторожно вытянул свою руку и начал идти сам. Оливер стоял рядом, поочерёдно хлопая глазками, как лягушка. — Ты пойдешь с нами? — спросила она. Уильям посмотрел на неё, потом на Джеймса, который еле как стоял на ногах, и на Оливера, который что-то начал бормотать. — Я не знаю, — ответил он. — У нас есть свободное место, — сказала Эмма. — Ты можешь остаться на ночь. А завтра решить, что делать дальше. Уильям молчал. Он смотрел на их лица — усталые, но такие живые. Он не знал их, но в этой компании чувствовалось что-то, чего у него не было уже много лет. Что-то, что он не мог назвать. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь на ночь. Оливер шёл зигзагами, широко размахивая руками, и чуть не падал на каждом шагу. Он то и дело хватался за Джеймса, который тоже шатался, но пытался сохранять остатки достоинства. Его красная рубашка была расстёгнута, волосы растрёпаны, а шляпа сидела на затылке так криво, что казалось, вот-вот упадёт. — Джеймс! — провозгласил Оливер, размахивая рукой так, что чуть не задел Уильяма. — Ты только представь: он — с севера! Он там с медведями, наверное, дрался! С медведями, Джеймс! Ты представляешь? А он их — раз, и всё! Как тот мужик в баре, который… — Оливер, — перебил его Джеймс, стараясь идти прямо, но его ноги явно не слушались, — заткнись на секунду! Ты сам-то с медведями дрался? Ты с курицей не можешь справиться, когда она злая! Оливер обиженно надул губы, но в его глазах прыгали смешинки: — Это была не курица! Это был петух! И он был огромный! Почти как… как Уильям! Уильям, идущий позади, ответил ровно, без эмоций: — Я не петух. Оливер резко обернулся, чуть не упал, но удержался, ухватившись за плечо Джеймса, и восторженно заорал: — Он разговаривает! Джеймс, ты слышал?! Он не просто молчит! Он может говорить! У него есть голос! Джеймс фыркнул, попытался поправить шляпу, но она упала с его головы и осталась лежать на пыльной дороге. — Что ты несёшь ? Он всегда умел разговаривать, — сказал он, даже не оборачиваясь, чтобы её поднять. — Ты просто слишком много болтал, чтобы заметить. Оливер остановился, уставился на шляпу, лежащую на дороге, и наклонился, чтобы поднять её. Но его ноги не выдержали, и он плюхнулся на колени. Он сидел на дороге и смотрел на шляпу с таким удивлением, будто она была чудом природы. — Джеймс, — сказал он совершенно серьёзно, — я упал. Джеймс остановился, обернулся и смерил его взглядом, полным усталости и снисхождения. — Я вижу. Вставай, идиот. Холодно. Оливер поднялся, пошатываясь, и пошёл дальше, уже чуть более прямо, но всё ещё держась за Джеймса. — Ты знаешь, он мне нравится, — сказал он, кивая в сторону Уильяма. — Этот Уильям. Он хороший. Я прям чувствую. У него даже лицо такое…Как у пройдох с севера. Но я чувствую — у него есть душа. Он хороший! Да? Джеймс смотрел прямо перед собой, стараясь не оборачиваться на Уильяма, и буркнул себе под нос: — Он… нормальный. Эмма, идущая рядом с Уильямом, наклонилась к нему и прошептала с усмешкой: — Это он в знак уважения сказал. Если он говорит «нормальный» — значит, ты ему понравился. Уильям не улыбнулся, но в его голосе послышалась едва заметная усмешка: — Я так и понял. Оливер резко обернулся и пошёл задом наперёд, глядя на Уильяма. — Эй, Уильям! А ты умеешь улыбаться? Типо во все зубы? Или только смотришь так… как коровы в период спаривания. — Умею, — спокойно ответил Уильям. Оливер остановился, широко развёл руки, потерял равновесие и чуть не упал, но снова удержался, вцепившись в плечо Джеймса. — Когда? Когда ты улыбался в последний раз?! Уильям чуть приподнял уголок губ — почти незаметно, но достаточно, чтобы это было видно. — Прямо сейчас. Оливер замер. В принципе ему было достаточно, он уставился на него, потом повернулся к Джеймсу и закричал: — Джеймс! Он улыбнулся! Он улыбнулся мне! Ты видел?! Он хороший!! Я — его лучший друг! Джеймс посмотрел на Оливера, потом на Уильяма, и его лицо на мгновение стало немного мягче, но он быстро вернул маску безразличия. — Оливер. Ты просто невыносимый. Оливер поднял руки к небу, будто одержал победу: — Я — лучший друг! Я — самый крутой на всём ранчо! Эмма вздохнула, глядя на эту картину, и повернулась к Уильяму: — Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт. Уильям посмотрел на пьяную парочку, потом на Эмму, и в его голосе появилась усталость, смешанная с теплотой: — Начинаю догадываться. Оливер снова споткнулся, на этот раз почти упав на Джеймса, но удержался и посмотрел на Уильяма очень серьёзно: — Уильям, я тебя люблю. Как брата. Как человека, который пришёл из Монтаны. Дружба наровод! Ты — мой брат! Будешь моим братом? Уильям выдержал паузу, но его голос стал мягче: — Буду. Оливер повернулся к Джеймсу, сияя как ребёнок: — Слышал? Он сказал «буду»! Джеймс буркнул, отворачиваясь, но в его голосе послышалась улыбка, которую он пытался скрыть: — Я слышал. Я не глухой. Они продолжили идти. Оливер вдруг остановился, вспомнив про шляпу Джеймса на земле. Он резко развернулся, побежал обратно, споткнулся, упал, поднялся, схватил шляпу и, весь в пыли, вернулся к Джеймсу с победным видом. — Джеймс! — закричал он, протягивая шляпу. — Ты потерял свою шляпу! Но я её нашёл! Я — герой! Джеймс взял шляпу, посмотрел на неё, потом на Оливера, и в его голосе зазвучала та усталая, но тёплая усмешка, которая появлялась у него только в такие моменты: — Ты упал, чтобы поднять мою шляпу. — Да! — гордо ответил Оливер. — Потому что я твой друг! Мы все друзья! Джеймс надел шляпу, и хотя она сидела криво, он не стал её поправлять. — Ты идиот, Оливер. — Я знаю! — согласился тот, абсолютно счастливый. Эмма покачала головой, но на её лице появилась улыбка, которую она не могла сдержать. Уильям шёл рядом, и в его глазах мелькнуло что-то новое — что-то, чего в них не было уже очень давно. Он смотрел на эту странную компанию и чувствовал, как внутри него просыпается что-то, что он не мог назвать. А может быть, просто тепло, которого ему так не хватало.

***

Они шли по дороге ещё около часа, пока в темноте не показались очертания ранчо с ярким светом из окон домика рядом. Луна уже была на небе вместе со звездами и небо начиналось окрашиваться в темно-синие и черные тона. Воздух был свежим и прохладным, пахло мокрой травой. Ранчо встретило их тишиной. Оно стояло на небольшом холме, окружённое полями, которые уже начали зеленеть после весенних дождей. Старый деревянный дом выглядел крепким, хотя его возраст чувствовался в каждой доске — они потемнели от времени, кое-где покосились, но держались надёжно. Крыша была покрыта потёртой дранкой, и на ней местами пробивался мох, но она не протекала. Окна были тёмными и пустыми, но за ними угадывалась та особая жизнь, которая бывает только у домов, где живут люди, знающие цену теплу. Перед домом был небольшой двор, утоптанный до земли. Посередине стоял колодец с деревянным воротом и старой, потрескавшейся бадьёй. Рядом с ним, чуть поодаль, темнела конюшня — длинное бревенчатое строение с большими воротами, которые были приоткрыты, словно кто-то уже начал утро.За конюшней виднелись загоны для скота, огороженные крепкими, хотя и старыми, изгородями. Чуть дальше, за домом, можно было разглядеть небольшой сад с яблонями, которые уже начали цвести, и огород, где кое-где пробивалась зелень. По всему ранчо чувствовалась рука хозяина — небогатая, но заботливая. Здесь не было роскоши, но было то, что важнее: основательность и привычка к труду. Дорога к дому была утоптана и покрыта мелкой пылью, которая поднималась при каждом шаге. Вокруг тихо стрекотали сверчки. Эмма шла первой, волоча за собой Оливера, который периодически спотыкался и пытался обнять каждый встречный куст. Она держала его за локоть железной хваткой, потому что если бы отпустила, он бы уже точно лежал где-нибудь в канаве и разговаривал со звёздами. — Оливер, перестань спотыкаться, — процедила она сквозь зубы. — Я тебя не донесу, если ты решишь упасть. — Эмма, ты не понимаешь, — протянул Оливер, икая и расплываясь в улыбке. — Это же был исторический момент! Мы нашли человека! Настоящего человека! С севера! Это надо было отметить! — Вы отметили, — мрачно ответила Эмма, затаскивая его на крыльцо. — Ещё как отметили. Джеймс следовал за ними на шаг позади. Шляпа его давно съехала на затылок, красная рубашка наполовину выбилась из штанов. Он держался молодцом и утверждал, что с ним всё прекрасно. — Всё хорошо, Эмма, — объявил он с той особой уверенностью, которая бывает только у сильно выпивших людей. — Я прекрасно себя чувствую. — Ты не можешь идти прямо, — не оборачиваясь, парировала Эмма. — Это твои глаза косые, — обиженно отозвался Джеймс. В этот момент дверь дома открылась, и на пороге показалась Шарлотта. Взглянув на эту картину, она на мгновение замерла, но улыбнулась — с той доброй, чуть усталой улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она видел, что её друзья снова попали в какую-то историю. — Я уже начала волноваться, — сказала она, спускаясь на пару ступенек вниз. — Что случилось? Вы выглядите так, будто праздновали неделю. Эмма вздохнула с такой силой, будто сбрасывала с плеч целую гору камней. — Мы задержались в городе. Оливер решил, что можно отдохнуть и подцепил одного человечка. Я в принципе не против. Шарлотта перевела взгляд на тёмную фигуру, стоящую в тени старого вяза. Уильям не торопился подходить, спокойно разглядывая двор, прислушиваясь к этому хаосу с той особенной выдержкой, которая отличала его с самого начала. — А это, наверное, и есть тот самый человечек? — тихо спросила Шарлотта. Эмма устало кивнула, наконец отпуская Оливера, который, оценив свободу, тут же попытался пройти ещё пару шагов, но остановился у перил и уставился на луну с умиротворённым видом. — Уильям. Из Монтаны. Похоже, он теперь будет жить у нас. Шарлотта спустилась на нижнюю ступеньку и улыбнулась в темноту — приветливо, мягко, так, как она умела, когда хотела, чтобы человек чувствовал себя желанным. — Добрый вечер. Я Шарлотта. Надеюсь, эти двое тебя уже не испугали до смерти. Из тени раздался низкий, ровный голос, в котором послышалась едва заметная усмешка: — Я уже понял, что они не всегда пьяные. И что вы тут, кажется, с юмором. — Если бы они ещё были без юмора — здесь было бы совсем невыносимо, — ответила Шарлотта, и в голосе её зазвучало то мягкое тепло, которым она встречала каждого, кто переступал порог их дома. Уильям сделал шаг вперёд, и свет из окна упал на его лицо. Шарлотта успела заметить, что он высокий, что у него тёмные волосы и спокойный, серьёзный взгляд, в котором читалась усталость и, одновременно, какая-то редкая, почти неуловимая внимательность. — Я Уильям. Рад знакомству. — Я Шарлотта, тоже рада, — ответила Шарлотта, чуть склонив голову. — Надеюсь, тебе у нас понравится. Она была в простой светлой рубашке, и её белокурые волосы, ещё не собранные в косу, падали на плечи мягкими, слегка вьющимися прядями. Она не была высокой — её фигурка казалась почти хрупкой на фоне массивной двери. Но в том, как она стояла, чувствовалась та особая внутренняя сила, которая бывает у людей, переживших многое. Она была нежной, но не слабой. Джеймс, до этого момента стоящий с закрытыми глазами и пытающийся пережить внезапный приступ головокружения, вдруг распахнул глаза и уставился на них с явным недовольством. И в этом взгляде читалась та самая неуверенная ревность, которую он пытался замаскировать под раздражение. — Что вы там шепчетесь? — громко спросил он, шагнув вперёд и едва не потеряв равновесие. Он уже стоял на крыльце. — Это не я его привёл! Я хозяин! Здесь я решаю, кого брать! Эмма закатила глаза: — Джеймс, ты пьян. — Я не пьян! — возмутился он, разворачиваясь к ней и чуть не падая. — Я просто… я просто отдыхал! Мы решили отдохнуть! Все отдыхают! И вообще, — он снова повернулся к Уильяму, пытаясь придать своему лицу максимально серьёзное выражение, — Я даже не знаю, будет он с нами работать или нет! А они уже его привели! Где написано, что так можно? — Ты даже читать не умеешь, — фыркнула Эмма, сложив руки на груди, намекая на то, что Джеймс Вуд имелл проблемы с чтением и грамматикой. — Я умею! — обиженно выпалил Джеймс. — Просто не хочу! Но это не значит, что нужно принимать решения без меня! Я хозяин, ясно?! Он ткнул пальцем в сторону Уильяма, но ткнул в пустоту, потому что Уильям стоял чуть левее, тот уже собирался сказать, что он просто хотел проводить их до дома и уйти, но Джеймс не давал ему вставить ни слова: — Ты! Идешь нахер! Я сам решаю! Уильям смотрел на него с тем выражением, которое невозможно было описать словами: смесь удивления, лёгкой растерянности и чего-то тёплого. Он перевёл взгляд на Шарлотту, которая стояла с едва заметной улыбкой, пытаясь не засмеяться в голос, и тихо спросил: — Он всегда такой, когда выпьет? — Нет, — серьёзно ответила Шарлотта. — Иногда он бывает ещё смешнее. Но тебе стоит знать: он действительно хозяин. И он решает, кто останется. Но, кажется, он уже решил. Просто пока не понял этого. Уильям хотел ответить, но в этот момент Джеймс, решивший взять ситуацию под контроль и показать, кто здесь главный, направился к нему. На его пути возникла ступенька, которую он благополучно перешагнул, но следующую не заметил и, споткнувшись, рухнул бы вперёд, если бы Уильям не подхватил его за локоть. — Осторожнее, — сказал Уильям, удерживая его на ногах. Джеймс уставился на него с выражением глубокого оскорбления, пытаясь понять, зачем его трогают: — Я сам могу стоять! — Ты падал, — спокойно ответил Уильям. — Я не падал! — рявкнул Джеймс, вырывая руку. — И вообще! Ты остался тут! Без моего согласия! — Я и не собирался оставаться, — спокойно сказал Уильям, глядя ему прямо в глаза. — Я хотел помочь провести вас до дома и может быть остаться, но, похоже, ты мне не рад. Джеймс замер. Он смотрел на Уильяма, и в его пьяных глазах промелькнуло что-то, чего он не мог контролировать: растерянность, смешанная с лёгким испугом. Он не знал, что ответить, поэтому просто стоял, пытаясь осмыслить эту информацию. — Ты… ты не останешься? — переспросил он, и в голосе его проскользнула странная нотка, похожая на разочарование. — А тебе резко захотелось?— спросил Уильям, и его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Шарлотта, стоявшая на ступеньках, мягко вмешалась: — Завтра вы всё решите. Утром головы будут свежее, и Джеймс сможет сказать тебе всё на трезвую голову. Эмма, которая к тому моменту уже усадила Оливера на ступеньки, одобрительно кивнула, добавляя с улыбкой: — Она права. Останься. Джеймс всегда такой с незнакомцами. Джеймс открыл рот, чтобы возразить, но ничего не придумал. Он посмотрел на Уильяма, снова перевёл взгляд на Шарлотту, потом на Эмму и, махнув рукой с видом величайшего снисхождения, буркнул: — Ладно. Оставайся. Но только на ночь. А завтра я сам решу, что с тобой делать. — Справедливо, — ответил Уильям, и уголок его губ дрогнул в почти незаметной усмешке. Джеймс хотел сказать ещё что-то, но его глаза начали слипаться, и он понял, что проиграл этой битве. Он развернулся, шагнул к двери и, прежде чем исчезнуть в доме, тихо, почти шёпотом, добавил: — И не думай, что я тебе доверяю, северянин. — Я и не думал, — ответил Уильям так же тихо, но уже в пустоту. Дверь за Джеймсом закрылась. Эмма вздохнула с облегчением и подхватила Оливера, который уже засыпал на ступеньках. — Идём, соня. Шарлотта, покажи нашему гостю комнату. Шарлотта кивнула и повернулась к Уильяму. В её глазах плясали смешинки. — Ну что ж, Уильям из Монтаны. Добро пожаловать, надеюсь ты хорошо выспишься. Уильям посмотрел на дверь, в которой скрылся Джеймс, и в его голосе послышалось что-то, что он не смог бы выразить словами: — Спасибо. Но думаю я останусь тут на долго.