Корни на бетоне

Эдгар сидел, закутавшись и в плед, и в одеяло, но никак не мог согреться. Он настойчиво пытался игнорировать холод и устроился поудобнее, чтобы заснуть. Ворочался, наверное, час или два, пока не решил залезть в телефон. Первым делом он зашёл в приложение для электронных книг, но ему стало лень что-то читать, да и ничего интересного найти не удалось. Эдгар вышел из приложения и открыл TikTok. Пролистав несколько видео, он наткнулся на рисунки кактуса. Это был Спайк. Эдгар зашёл на страницу автора, посмотрел пару видео, но так и не понял, чей это аккаунт. Решил посмотреть на ник. По нику «Летти» он сразу понял, что это его одноклассница Коллет. Посмотрев пару её артов, он изумился, как красиво она рисует. Зашёл в личные сообщения и напечатал: «Привет, ты очень красиво рисуешь». Не успел Эдгар выйти из чата, как ему ответили: «Спасибо». Далее последовало ещё одно сообщение: «Я видела у тебя в тетради тоже очень красивые рисунки. Дашь посмотреть?» У Эдгара заколотилось сердце. Что ей ответить? Он не знал, что делать. Ему было стыдно, что Коллет могла увидеть его рисунки. Пару минут подумав, он напечатал: «Видимо, ты ошибаешься, я не умею рисовать». Коллет тут же ответила: «Как это показалось? Ну ладно, не хочешь показывать — не надо». Следом прилетело ещё одно сообщение: «Что ты делаешь?». Эдгар не очень хотел болтать, но на вопрос всё же ответил. Э: — Музыку слушаю. К: — Понятненько. Мне так поболтать охота, я просто не могу. А что ты слушаешь? Э: — Да так. ††††††† Эдгар сам не заметил, как почти всю ночь проговорил с Коллет. Раньше она его раздражала, но сейчас с ней было довольно-таки интересно общаться. Веки становились всё тяжелее, и Эдгар уснул прямо с телефоном в руках. Проснулся он уже в двенадцать. Нос совсем не дышал. Первым делом он открыл Telegram. Эдгару было непривычно видеть входящие: обычно ему не писали. Он зашёл в чат с Коллет — она лишь пожелала ему спокойной ночи. Открыл следующий контакт. Это был Фэенг. Он опять предлагал прогуляться. Эдгар ответил: «Прости, сегодня никак». Сейчас ему хотелось просто сидеть дома и больше ничего не делать. Эдгар сидел на краю кровати, уткнувшись лбом в сложенные ладони. Телефон лежал рядом, экран давно погас, но в памяти всё ещё стоял тёплый отсвет переписки. В комнате было тихо, если не считать тяжёлого, заложенного дыхания и мерного тиканья часов. Он не хотел никуда идти. Ни к Фэенгу, ни на улицу, ни даже на кухню. Но крик сестры разрезал тишину, как лезвие. — Эдгар! Иди сюда! — голос Мэнди сорвался на визг, от которого по спине пробежал привычный холодок. Он вздохнул, натянул свитер поверх пижамы и поплёлся по коридору. На пороге кухни застыл. Мэнди стояла у раковины, в руках держала фарфоровую тарелку. Буквально в следующую секунду её пальцы дрогнули и разжались. Тарелка ударилась о плитку, разлетаясь на десятки острых осколков. Грохот эхом метнулся по стенам. — Ты что наделал?! — Мэнди мгновенно повернулась к нему, глаза расширились, голос задрожал от отработанного испуга. — Зачем ты это сделал?! Я же держала! Эдгар моргнул. — Я даже не касался её. — Не ври! — выпалила она, делая шаг назад, будто он угрожал ей. — Ты всегда всё портишь! Вечно мешаешься под ногами! До того как он успел ответить, в дверном проёме выросла тень. Отец. Широкие плечи, тяжёлый шаг, взгляд, который мгновенно стал ледяным. Он не стал разбираться. Никогда не стал. — В комнату, — прорычал он. Прежде чем Эдгар успел отпрянуть, пальцы отца вцепились в его волосы у затылка. Резкий рывок — и пол ушёл из-под ног. Эдгар споткнулся, пытаясь удержать равновесие, но хватка была стальной. Его потащили по коридору, спина скреблась о косяк, в ушах звенело. Дверь в его комнату распахнулась с глухим стуком, и его швырнули внутрь. Отец вошёл следом, закрыл дверь на защёлку. Щелчок прозвучал как выстрел. — Сколько можно, — тихо, но с той самой яростью, от которой у Эдгара всегда холодело внутри. — Опять своё. Опять ломаешь. Опять позоришь. — Я не трогал, — прохрипел Эдгар, отступая к стене. Спина уперлась в холодные обои. — Это Мэнди уронила. Отец не слушал. Никогда не слушал. Первый удар пришёлся в плечо — тяжёлый, обжёгший кожу даже через ткань свитера. Эдгар вскрикнул, сгибаясь. Второй — в бок, выбил воздух из лёгких. Он попытался поднять руки, закрыть голову, но отец схватил его за предплечье, выкрутил, прижал к полу. Колени глухо ударились о паркет. Третий удар — по спине, четвёртый — по затылку. Мир сузился до гула в ушах, до боли, пульсирующей в висках, до запаха пыли и старого дерева. Он не кричал. Не плакал. Просто сжал зубы и вжался в пол, стараясь стать как можно меньше, как можно незаметнее. Каждый удар был методичным, точным, будто отец отрабатывал давно заученный ритуал. Эдгар чувствовал, как ноют рёбра, как горит скула, как по виску течёт что-то тёплое и липкое. Он считал про себя. Один. Два. Три. Когда счёт сбился, он просто закрыл глаза и стал дышать короткими, поверхностными вдохами, боясь, что глубокий вдох снова выбьет из него остатки сил. Наконец, хватка ослабла. Отец выпрямился, тяжело дыша, поправляя манжеты рубашки. — В следующий раз будешь думать, прежде чем лезть куда не просят, — бросил он. Дверь открылась, закрылась. Щелчок замка. Тишина. Эдгар лежал неподвижно. Пол был холодным. В комнате пахло пылью, медью и старым деревом. Он медленно перевёл дыхание, чувствуя, как каждый вдох отзывается тупой, разлитой болью. Где-то за стеной слышался приглушённый голос Мэнди. Она смеялась. Или говорила по телефону. Неважно. Он медленно подтянул колени к груди, обхватил их руками. Телефон всё ещё лежал у кровати. Дверь в комнату снова открылась. Сердце Эдгара замерло в ожидании: кто это? В комнату зашла Мэнди. — Ну как поживаешь, братик? Я не слышала ни криков, и вижу, что ты даже не ревёшь. Меня это расстраивает. Ну что, если ты, кроме тарелки, разобьёшь ещё и вазу, то, думаю, будут и плач, и ор, — она сказала это, не сдерживая смеха. Эдгар тяжело дышал, но ничего не ответил. Мэнди, всё ещё смеясь, покинула комнату. Дверь за Мэнди закрылась, но тишина не наступила. Эдгар всё ещё лежал на полу, считая вдохи. Каждый раз, когда рёбра поднимались, по телу пробегала тупая, ноющая волна. Он медленно перекатился на бок, оперся локтем о паркет и поднялся. Ноги подкашивались. Он пошатнулся, ухватился за край кровати, перевёл дыхание. В зеркале, тусклом от слоя пыли, отразилось лицо с ссадинами, припухшей скулой и потемневшим виском. Он отвернулся. Открыл шкаф, достал старую футболку, намочил её в ванной под ледяной водой. Приложил к щеке. Холод жёг, но отрезвлял. Эдгар вернулся в комнату. Эдгар положил телефон на одеяло, аккуратно, будто боясь разбудить что-то хрупкое. В комнате снова стало тихо. Слишком тихо. Он слышал только собственное дыхание — рваное, неглубокое, и далёкий, почти неслышный гул холодильника на кухне. Мэнди давно замолчала. Отец, наверное, уже уехал или заперся в кабинете. Дом замер, будто выжидая. Рёбра ныли. Скула пульсировала. Он провёл пальцами по виску — липко. Кровь уже запеклась. Он встал. Подошёл к окну. За стеклом моросил дождь. Улица была пустой. Ни машин. Ни людей. Только мокрый асфальт и фонари, отражающиеся в лужах, как размазанные звёзды. Эдгар прислонился лбом к холодному стеклу. Дышал. Впервые за долгое время он не пытался убежать от мыслей. Просто позволил им быть. Тяжёлым. Неудобным. Настоящим. В коридоре скрипнула половица. Шаг. Ещё один. Дверь в его комнату не открылась. Кто-то просто прошёл мимо. Мэнди. Или отец. Неважно. Эдгар не шелохнулся. Он знал этот звук. Знал этот ритм. Знал, что тишина после него — самая громкая вещь на свете. Он вернулся к кровати.