С любовью, Эдвин

Глава вторая

(В которой читатель узнаёт кое-что truly curious while a bit disturbing или dangerous and moving как о второстепенных, так и о главных героях истории)

Эйлин Пейн, мама Эдвина, будь она хоть трижды психолог, не слишком жаловала домашних животных – в особенности котов. Тем не менее, зная семейно-бытовую ситуацию Саймона, она искренне ему сопереживала и – на словах – смирилась с присутствием его мягкотелого питомца в жизни собственных детей и... просто поблизости. У Эйлин Пейн и Салазара была, что называется, предыстория. Именно так: курсивом, читать с придыханием. Началось всё с того, что когда-то... Года полтора, наверное, назад, Сал, сам того не желая, поскольку был и остаётся, с человеческой точки зрения, несмышлён и безобиден, едва не довёл миссис Пейн, доктора медицинских и психологических наук, до инфаркта. Сама Эйлин, многажды пожалев, что в порыве слабости рассказала о том случае близким, теперь глубоко обижалась, когда кто-либо в её присутствии произносил имя Миртл, тем самым как бы намекая на её слишком явную схожесть с эпизодическим персонажем серии романов, интимно знакомых каждому (без исключения!) подданному Короны, рождённому позднее 1997-го года. Да что там 1997-й! Имя Плаксы Миртл, как и её знаменитая фраза про "два огромных жёлтых глаза", нынче и последней старушке ведомы – спасибо кинематографу! Итак... Эйлин с трудом (что бы о том ни говорил её лондонский супервайзер) сносила редкие, к счастью, насмешки, ведь они задевали её за живое! Вот только не общаться с детективом Финч она не могла – их ведомства работали бок о бок, да и сами женщины дружили (или вроде того), а Эстер после пары бокалов пино-гри нет-нет да припоминала случай, когда Эйлин вызвала её посреди ночи, чтобы выгнать из подвала, в котором Пейны хранили запас вина, взапрадашнего и желтоглазого, как в "Сверхъестественном", де-мо-на.

***

– И вот... – Эстер Финч двумя пальцами бережно перехватила полупустую бутылку за охлаждённое до изморози горлышко. – Эта криворотая сучка (мать её Мэри по кругу!) мне и заявляет: мол, так и так, детектив, налицо небрежение, пренебрежение, бе-бе-бе... Поморщившись, Эстер подлила вина себе и подруге. – А ты что? – Эйлин скинула кроксы и, поправив легинсы, чтобы потом не топорщились уродливыми пузырями на коленях, уселась на "полицейском" гобелевновом диване поудобней. – Да въебала я этой крысе по самые яйца, Эйл, – ответила Эстер, приподняв забитую рыжеватым (от частых встреч с кислотными тониками, не иначе!) татуажем бровь, слегка удивлённая: чего тут спрашивать-то? – Учти, детка: по мои яйца! Эта дура совсем-совсем никудышка... Её не то что в пубертате не кастрировали, ей при рождении даже намёк на яйца скастовать забыли! Кто-то ж должен на место поставить... Кстати, твой Эд чего-то тож промолчал, хотя был там с мелким Моулдом. – Он воспитанный, не станет спорить со старшими... – Эйлин потянулась за бокалом. – А я вот что скажу: нé хуй сопли жевать, когда закон в этой деревне его любящая названая тётя Эстер, – парировала миссис Финч. – Так ему и передай. Пусть вон... хоть с Роуленда пример берёт! – Как будто в подтверждение своих слов или чтобы придать им весомости, она звучно водрузила бокал обратно на столик. О запотевшее стекло аппетитно звякнули гладкие льдинки, обласканные итальянским винишком, словно стекляшки – морской волной. – Передам, – отозвалась Эйлин со смешком и немедленно присосалась к своей доле пино-гри. – Однако... – Она помедлила. – Тут я – как мать и психолог, Эс! – считаю, что поощрять непотизм и самоуправство не комильфо. – Иди в жопу! – Эстер Финч зубочисткой зацепила кусочек пармезана и пододвинула тарелку с остатками сыра поближе к подруге. – Ты мужика растишь! Он должен уметь влезть в разборку за друга, особенно когда тот неделю не жрамши да не спавши нормально, а какая-то крыса пытается отнять у него остатки рассудка, сосредоточенные в кожаном кошачьем мешке! Повторяю: пусть с Роуленда пример берёт! – Эстер... – Эйлин прикурила тонкую сигаретку и, не найдя на столе ничего похожего на пепельницу, стряхнула её о краешек тарелки. – Давай мы с тобой... ну... не будем опять начинать на эту тему... Разругаемся же. Я воспитываю своего сына так, как считаю нужным, ты воспитываешь своего сына так, как считаешь нужным... И Мэри... В общем, Мэри Роуленд тоже воспитывает сына так, как считает нужным. И всё. – Монтгомери... – Эстер Финч пьяно и сухо всхлипнула. – А ты знаешь, Эйл... – Она подлила им вина и спихнула опустевшую бутылку куда-то под журнальный столик. – Я... я всегда хотела дочь... Девочку. Эйлин Пейн слышала это уже не раз, но именно сегодня её профессиональная броня отчего-то дрогнула. Прогнулась. Она – прогнулась. Она прогнулась под этот диалог, под подругу, под её историю – вмиг "скинула" высшее психологическое и всё то, чем десятилетиями практики руководствовалась. Перед Эстер Финч сейчас сидела просто Эйлин Пейн – не врач, не консультант, не терапевт, а просто женщина, просто мать и жена. – Монти – хороший мальчик, Эс, – сказала Эйлин осторожно, явно стремясь не сболтнуть лишнего. – Да я знаю, Эйл. – Махнула рукой с зажатым в ней бокалом та. – Знаю... Ты думаешь, я его не люблю?! – Любишь, конечно. Ты это... Ты всё ещё... Из-за того, что произошло в прошлом году? – уточнила Эйлин, мысленно себя кляня. ...Но ведь слово не воробей. Слово хуже наглой крикливой чайки. – Думаешь, девочке было бы легче?.. Думаешь, иначе было бы? Эйлин Пейн потянулась через стол и крепко сжала руку детектива Финч. Эстер позволила себе ещё раз бесслёзно всхлипнуть и резко мотнула копной обесцвеченных кудрей: – Нет, конечно, Эйл. Не было бы иначе. Просто этот мир окончательно прогнил. Днище какое-то адово, а не мир. Эйлин медленно кивнула и, отпустив руку подруги, отсалютовала ей бокалом. Что ж... по всей видимости, их ждёт долгий вечер, который назавтра отзовётся доктору медицинских и психологических наук головной болью и иными-прочими симптомами похмелья. А что попишешь? Дружба – дело такое...

***

Так о чём же вспоминала детектив Финч? Что до сих пор не отпускало её? Что же произошло? ...А в прошлом году произошло, на самом-то деле, следующее: отличник Монтгомери Финч, изначально несколько манерный, внезапно начал краситься в школу. Нет, он не наносил боевую раскраску в лучших традициях Drag Queens of Soho – даже строгая и беспощадная миз Грин не нашла к чему придраться!.. Вот только в отличие от завуча большинство одноклассников (особенно отличились громилы-регбисты Брэд и Хантер) великодушием не блеснули. В первые дни все, кроме тех ребят, с кем Монти изначально неплохо общался, молча сопровождали его странными и косыми, непонятно что значащими, взглядами. Вслед за безобидными – в общем-то! – переглядками в редактора школьной газеты полетели записочки не слишком разнообразного – в основном пошлого и неласкового – содержания. Чувства юмора одноклассничков Монти в полной мере оценить себе не позволил: ознакомившись с текстом пары таких анонимок, он впредь с видом снисходительного превосходства сминал всякую приземлявшуюся на парту бумажку в тугой комок и показательно – на виду у всего класса – отправлял в мусорное ведро. Вскоре по школе поползли шепотки – Монти их отчаянно не слышал. Демонстрируя недюжинную силу воли, он вёл себя как обычно и ни словом не обмолвился ни матери, ни Эдвину или Саймону о том, как ему тяжело. Несмотря на то что на дворе стоял толерантный 2024-й год, в школе, где в актовом зале наряду с флагами стран Содружества болтался и слегка приунывший от пыли радужный стяг, Монти, подобно истинным героям Стоунволла, легендам истории LGBTQ+, столкнулся с настоящей травлей. Поначалу общественное неприятие вылилось в непритязательный бойкотик: парни незаметно перестали здороваться с Монти за руку, ему не отвечали в групповом чате, но при этом из болталок не удаляли и не блокировали; в школьную газетку, которой он заведовал, постепенно перестали нести стихи и заметки... Никто о том не знал, но праздничный Хэллоуинский выпуск в прошлом году Монти с Эдвином и Саймоном с грехом пополам слабали на троих. Тогда – в первый и единственный раз – вестник школы имени святого Илариона вышел в форме стенгазеты; за дизайн, иллюстрации и коллажи отвечала их верная подруга Нико Сасаки. А под Самайн, как положено на Альбионе, разразилась настоящая катастрофа. Перед самыми каникулами mid-term к ним перешёл новенький – Чарльз Роуленд. Чарльз – овеянный ненавязчивым флёром тайны столичный мальчик, до неприличия симпатичный, общительный, юморной и улыбчивый, к тому же "нетоксично маскулинный", как тотчас же окрестила его наблюдательная Нико, легко влился в параллель. Он оказался чрезвычайно одарён как спортсмен. Регбисты под предводительством Хантера и их hereditary enemies "крикетники" во главе с Саймоном Моулдом наперебой зазывали Роуленда в команду. Будущие спортивные достижения Чарльза Роуленда, как и его имидж в школе, определило позднее утро последней пятницы перед каникулами...

***

Прозвенел звонок, и старшеклассники, неубедительно притворяясь, что не так уж и голодны, потянулись в столовую. За окном было пасмурно и моросило, поэтому никому не пришло в голову съесть ланч где-нибудь в кафе за пределами школы или – того хуже – за мокрым деревянными столиками во дворе. Все обсуждали вечеринку (не-бы-ва-лу-ю!), которую регбист Хантер вознамерился закатить у себя дома на выходных... Вот только самогó Хантера видно не было. В столовую вошла Марэн, некоронованная первая леди школы и его девушка: красивое лицо бледно, ненакрашенные губы поджаты, большие чёрные глаза на мокром месте. По пятам за ней следовала блондинка Шелби, лучшая бегунья Порт-Таунсенда, претендентка на спортивную стипендию как минимум в Оксбридже, а то и в самих Америках, – и пассия Брэда, по слухам, безбожно ей изменяющего. Первый раскат метафорического грома прогремел, когда Марэн и Шелби не накидали себе привычной зелени в тарелки. Вместо этого обе сцапали по жирному куску мясного пирога, а в довесок синхронно, словно не один день до этого тренировались, швырнули на коричневые школьные подносы по боулу с фиш-энд-чипс. Щедро сдобрив всю эту благодать уксусом и майонезом, они гордо, с высоко поднятыми головами, точно бросая всей школе вызов, развернулись и, проигнорировав стол регбистов, прошествовали к окну, где за одиноким столиком скромно трапезничали "юродивые" – нелюдимый ботаник Эдвин Пейн, "младший брат маньяка-психопата" Саймон Моулд, "японская дурочка" Нико Сасаки и – с недавних пор – пария Монтгомери Финч. – Мы присядем, ребят, вы не против? – робко спросила Марэн, натужно кривя дрожащие губы в подобии улыбки. Шелби опасливо и напряжённо замерла у неё за плечом. – Конечно, места навалом. – Саймон подвинулся к Эдвину, заодно сдвигая их подносы вбок. – Спасибо, – выдавила Шелби. В гробовой тишине девушки сели. – Я всегда хотела узнать... но стеснялась... да и случая не было... – Не обращая ни малейшего внимания на странность и неловкость ситуации, Нико перегнулась через стол, обращаясь к Марэн, и шепотом спросила: – Если это неприлично, ты только маякни – я заткнусь... Но что у тебя за пудра? – "МАС", – отозвалась Марэн оторопело. – Предпоследний тон из матовой палетки... – Спасибо. – Нико лучезарно улыбнулась и запихнула в рот ложку риса. – Тебе бы взять... самый светлый оттенок, что у них есть, Никс. – Монти легонько толкнул подругу локтем. – Я бы предложил немного хайлайтера, чтобы слегка выделить скулы. Ничего слишком бронзового, может, в пудровый чутка и почти без блеска... – Начал он вдохновенно, но смешался и резко умолк, осознав, что разболтался при... чужих. – М-м-м... – почти порнографически простонала Шелби, одним махом заглотив кусок политого майонезом пирога. – Я уж и забыла, как офигенны эти калории на вкус!.. Но он прав! – Она облизнула вилку и ткнула ей в воздух перед лицом Нико. – У тебя классная кожа – замазывать нечего, только если оттенить слегка. К подводке, кстати, попробуй тени добавить... Перламутровое что-нибудь... Розовое или голубое. На контрасте с чёрными волосами чистый фарфор на веках будет! – Спасибо, Шелби, ты очень добра. – Нико протянула ей свой термос. – Тут зелёный чай. Пирог... с ним лучше. Если ты брезгуешь, просто свинти крышку и перелей себе в стакан. Это вкусно. И полезно. Правда. Мне мама... из Японии присылает. – Ты... ты знаешь моё имя?! – изумилась Шелби. – Конечно, она знает, – ответил за подругу Эдвин. – Мы... Вы вместе ходите на литературу и английский.

***

Второй удар грома прогремел, когда Брэд, явно науськанный друзьяшками, вальяжно поднялся из-за стола регбистов и вразвалочку приблизился к зоне "отверженных". – Ты чего это себе удумала? – рявкнул он на Шелби. – Пошёл ты... – пробурчала та с набитым ртом. Шелби Кан благополучно уничтожила пирог и активно принялась за кусок трески в масленой панировке. – Прекрати чавкать, Шелбс! Я с тобой разговариваю, сучка! – вскричал Брэд. – Ты хули в жопу мира уселась?! Тишина, которая накрыла школьную столовую в этот миг, была такой плотной, что её можно было резать ножом, как пудинг или желе. Шелби не шелохнулась под тяжёлым взглядом своего парня. Сидя к нему спиной, она продолжала методично пережёвывать запрещённые жиры и углеводы. Марэн сжалась, пытаясь стать меньше, как будто испугалась, что её сейчас ударят, хотя Брэд обращался вовсе не к ней. Нико в ужасе округлила глаза. Эдвин и Саймон переглянулись и медленно поднялись. – Ты не хочешь выяснять отношения на глазах у всей школы, – проговорил Эдвин раздельно. Примерно таким тоном Оби Ван Кеноби произносил хрестоматийное: "Это не те дройды". – Тебя спросить забыли, ботаник хренов, – выплюнул Брэд. – Скажи это Ганджи Клабу, – ухмыльнулся Эдвин с издёвкой, явно не ведая страха. – Чё? – Брэд, не знакомый с мирами "Звёздных вон" и не способный считать цитату, сжал кулачищи. – Повтори это на годовой по матеше, – процедил Эдвин тоном, каким до дебилов обычно доносят прописные истины. – Я твой единственный шанс на пропускной балл. Не плюй, как говорится, в колодец... Брэд скривился и незаметно качнулся назад. – Вставайте, сучки, – прошипел он, щурясь в затылки Марэн и Шелби. – Сядьте за наш стол, как положено, и сделаем вид, что ничего не было. Хватит позориться. Поиграли – и хватит. Девушки затравленно переглянулись, но с места не сдвинулись. Заметив, как Шелби едва заметно поводит плечами, точно пытаясь что-то сбросить, Монти резко отодвинул поднос и тоже поднялся, вставая рядом с Эдвином и Саймоном. – Прошу тебя, Брэд, уходи. Дай всем спокойно доесть. – Тебя – пидора! – спросить забыли! – внезапно заорал Брэд почти в истерике; ему явно давно не терпелось высказаться в адрес одноклассника. – Да, я гей, – проговорил Монти на удивление отчётливо и громко – так, чтобы все в столовой слышали. – Что с того? Это ровным счётом никакого отношения не имеет к тому, что ты сейчас демонстрируешь преотвратительные манеры. Человек – это не его ориентация. Человека определяет то, как он ведёт себя по отношению к другим. Я не могу превратиться в натурала, но – тем не менее – я уважаю тех, кто находится рядом, кем бы они ни были – гомосексуалами, гетеросексуалами, мужчинами, женщинами, чёрными, белыми... Ты же... Ты же можешь не быть тупым бабуином – это лишь вопрос воспитания и самосознания. Вот только почему тебе так нравится оставаться на уровне обезьяны? Не хочешь эволюционировать, Брэд, а? ...И тогда регбист Брэд медведем ломанулся вперёд, грозя перевернуть стол. Он замахнулся, норовя сломать мерзкий педерастический нос Монтгомери Финча. Но его порыв остановила сильная, жилистая, жёсткая рука. Рука Чарльза Роуленда. Стоит ли говорить, что в итоге завязалась преомерзительная драка? Стоит ли упоминать, что в связи с этой дракой миз Грин вызвала в школу родителей сразу нескольких учеников?..

***

Уже сидя в полицейском участке и методично обматывая бинтом разбитые о чужую крутую скулу костяшки, Чарльз глядел в холодные светло-карие глаза детектива Финч и упорно, словно мантру, повторял: – Ни один приличный мужчина не поднимет голос на женщину. Ни один приличный мужчина, если он заведомо не прав, не поднимет руку на того, кто прав. Ни один... сильный... мужчина... не поднимет руку... Эстер Финч подливала ему сладкий чай и методично кивала в такт сбивчивому монологу. Она знала о Чарльзе Роуленде и его матери больше, чем хотела бы, чтобы сам он когда бы то ни было узнал... – В регби, я так понимаю, ты не пойдёшь? – как бы ни к чему усмехнулась она, прикуривая сигаретку. – Не мой вид спорта, – отозвался Чарльз, поправляя окровавленые бинты на руках. – Я слышал, у Моулда есть место в крикетной команде... – Саймон хороший парень, – согласилась детектив Финч. – Как и ты... На него будут лить... всякое-разное... говно, в общем, жидкое (Ой, не смотри на меня так, малыш!), но ты не слушай. Он не в ответе за то, что творил его братец.

***

Эйлин Пейн уверенно открыла холодильник подруги и вытащила на свет божий очередную сурово остуженную бутылку пино-гри. – Эс?.. – позвала она из кухни, борясь с неподатливой пробкой. Эстер Финч давно скурила свои ментоловые папироски и потянулась к пачке Эйлин. Эйлин по-хозяйски налила им вина, поставила бокалы на низкий столик и удалилась обратно в захламлённую детективскую кухню, чтобы кинуть в микроволновку скромную пиццу из "Теско". – Когда Монти признался мне... Ну... что он гей, – Эстер повела зажженной сигаретой в сторону. – Я не... того самого... Не... как это говорится?.. Не расстроилась, не испугалась... – А что же? – спросила Эйлин, усилием воли подавляя норовящую пробиться через бутылку вина профдеформацию. – Я... – Эстер Финч беспомощно развела руками, став внезапно как будто моложе, проще, слабее и как-то наивнее даже. – Я потерялась. Я была в замешательстве, Эйл! Он же был таким понятным, мой Монти, мой маленький мальчик... Я думала, что держу руку на пульсе, что я в курсе всего! А вдруг оказалось... у него там... – Она указала себе на лоб, затем на грудь. – Какая-то своя жизнь, какие-то свои мысли и чувства... О которых я и представления не имею! – Мамин мальчик оказался своим собственным, – протянула Эйлин понимающе. – Своим собственным, – вторила ей Эстер Финч отрешённо. – Жаль тебя расстраивать, Эс, – проговорила Эйлин Пейн, – но они все... изначально свои собственные. И это самое сложное и самое жуткое – отпускать их... Я учусь этому с Эдвином и Эммой с самого первого дня – с того часа, когда они родились. Они... дети, я хочу сказать... – Эйлин повернула голову на писк микроволновки. – Я имею в виду, они, конечно, зависят от нас: никто не покормит, если родители не покормят; никто не помоет, не переоденет, не поменяет подгузник, если мы этого не сделаем... Они беспомощны поначалу. Но чем дальше, тем меньше. Только они никогда – никогда, Эс! – не продолжение нас. Наши дети не дополнительные конечности, которые мы отрастили. Они не наши органы. Они, едва только придя в этот мир, уже отдельные личности. И они, я смею сказать, имеют право не быть на нас похожими. Это чертовски сложно... Я из-за этого ночами порой не сплю... – Легко тебе говорить – со степенью по психологии-то... – пробормотала Эстер Финч. – Ты прослушала тот пассаж, где я нудела, что это жутко и я не сплю ночами, – парировала Эйлин, поднимаясь. Пицца-то сама себя в гостиную не левитирует... – Как бы ты повела себя, если б твой сын сказал, что он гей? – внезапно спросила Эстер ей в спину. – Я бы... Эйлин замерла с ножом в руке возле микроволновки. – Я бы... скажем так, не удивилась, – выговорила она наконец, открывая дверцу, за которой под пластиковым колпачком таилась их с Эстер закуска. – Хотя подозреваю, что он где-то на ace spectrum. – Хотела бы я, чтобы Монтгомери с ним встречался... – спустя долгое мгновение протянула Эстер, невидяще глядя в свой бокал. – Моё сердце было бы спокойно. Эйлин Пейн тяжело вздохнула и принялась кромсать пиццу. Весь её выверенный "околотерапевтический" монолог только что ушел в молоко.

***

Эйлин Пейн не могла знать, что совсем недалеко – буквально через две улицы! – её сын сейчас сидит в своей комнате, зажмурившись, и, прижимаясь затылком к постеру сериала "Странные новые миры Star Trek", под Another Life в своём плейлисте Spotify тихо молится... не Господу Всемогущему, нет. И не Ктулху... И даже не мятежному Люциферу, хотя с лучшего друга Саймона Моулда станется...

***

Эдвин Пейн мысленно взывал к капитану Пайку – ему требовались вся смелость и отвага героя Звёздного Флота. Проведя день с друзьями как ни в чём не бывало, простившись с Саем у его калитки... Эдвин бросился в свою комнату. Его то и дело так и подмывало выхватить смартфон и открыть "Кукольный домик", но он не смел. Он стоически держался. Но сейчас, сидя за закрытой дверью собственной спальни, Эдвин дал волю любопытству и... странному предвкушению, которое терзало его с самого утра – с того мига, как Кристалл зачитала вслух крик души анонима. Эдвин тапнул по иконке канала: действительно – один новый пост. Приказав себе не спешить, он сначала изменил настройки, включая уведомления: раньше The Dollhouse был у него на неизменном mute. Помедлив, он открыл сам пост. Редактор (владелец?) канала, известный ученикам школы святого Илариона и сочувствующим под странным ником Babeleth (babs_dollhouse@gmail.com), комментариями и преамбулами нынче пренебрёг. С экрана смартфона на Эдвина смотрел голый скриншот имейла. Текст начинался со слов: "Пожалуйста, анонимно". Ниже, под скрином – иконки реакций. И пятьдесят три коммента – уже вовсе не таких анонимных... Блуждая в зарослях запятых и многоточий, Эдвин трижды перечитал текст анонима (rude-b-chachacha123@gmail.com) и слегка изумился: отчего редактор "Домика" не заблюрил адрес? Нарочно? Чтобы автору могли ответить лично? Или потому, что тот сам признался, что аккаунт "левый"? Эдвин разбудил свой макбук, зашёл в веб-версию джимейла и надолго задумался. Он уже знал, что хочет написать этому rude-b-chachacha123, но не со своей же почты! Кинув взгляд на книжную полку, Эдвин знающе улыбнулся рядку потрёпанных корешков: слепой детектив Макс Каррадос – винтажные издания начала двадцатого века, жемчужина его книжной коллекции! – стал его вдохновением. Создать новый имейл: max_car123@gmail.com Пароль: EdBoyDetective123 Белый квадрат – пустое тело письма – поверг Эдвина в ступор. Его Spotify гонял Another Life на репите – Эдвину было всё равно. Зажмурившись, он откинул голову назад, невольно прижимаясь затылком к сияющим с постера ботинкам капитана Пайка. "Привет, rude-b", – написал Эдвин. – "Могу я опустить chachacha, или это принципиально? Часть твоего имени, может быть? Любимый танец? В общем, прости, я не нарочно." "Я сегодня..." – он помедлил, набрав пару слов, – " увидел скрин твоего сообщения". ...Долго думал, стоит ли писать тебе лично (ведь комментят и так все кому не лень, ты сам прочитаешь, если захочешь), но в итоге сломался и решился. Я просто только хотел сказать, что то, что ты пишешь... Резонирует со мной, откликается мне, хотя я никогда не катался на "Чёртовом Колесе" у нас на пирсе и не могу сказать, насколько оно медленное... Я тоже гей, кстати. И об этом ни в школе, ни в городе никто не знает. Я не такой смелый, как ты... Чтобы рассказать о себе всем, я имею в виду. Даже анонимно. Извини... наверное, моё письмо такое непоследовательное, рассогласованное, бессмыссленное... Просто хотел тебя поддержать. Ты не один. Всё будет хорошо. Повторюсь, пускай это и глупо: но ты действительно не один. Искренне, max_car