С любовью, Эдвин

Глава шестая

(В которой вполне здоровые сердца сразу нескольких подростков разрываются между аритмией и тахикардией, таинственный Дэвид ничего не предпринимает, а "Кукольный домик" публикует очередное откровение)

Инцидент, произошедший с Эдвином и его телефоном на уроке французского, забылся почти мгновенно – мадам Дезэспуа считала себя в меру отходчивой и достаточно великодушной, потому не стала напоминать лучшему (не считая Финча) ученику параллели о былом конфузе. К тому же, в её понимании, месье Пейн понёс вполне справедливое наказание: демерит, взыскание и занесение всей этой благодати в личное дело – более чем достаточно для мальчишки, который метит в круглые отличники. В следующем году ох и набегается же он к миз Грин (потому что миз Нёрс с ним разговаривать уж точно не станет), ох и будет же умолять, чтобы она не портила ему аттестат графой "Поведение", ох и будет же он страдать... Действительно, мадам Дезэспуа была очень даже отходчива и великодушна, но и до мелкой (а то и мелочной) мести, как любая школьная учительница, охоча. А месть – факт, известный всем французам! – следует подавать температуры хорошо остуженного шампанского. Что до одноклассников Эдвина, так они вообще не придали случившемуся значения: эка невидаль, у очередного долбодятла Круассаниха телефон отобрала! У них есть дела поважнее! Сам Эдвин чихать с крыши единственной порт-таунсендской многоэтажки хотел и на француженку, и на демерит, и на мнение о нём общественности. Он пребывал в глубочайшем смятении чувств – после того, как на следующее утро посетил библиотеку и, точно взаправдашний детектив, полунамёками выведал у миз Максин, слегка оторопевшей от поистине... следовательского натиска, что – кроме него и Деймиена – к тому сáмому компьютеру никто не притрагивался. Естественно, Эдвин изучил библиотечный комп, словно тот был уликой: рабочий стол пуст, не считая пары системных папок да неизменного школьного герба с пузатым рахитичным львом, по-идиотски скалящимся на корзину. Все вкладки закрыты. На всякий случай обнулив историю браузера, Эдвин призадумался... – А вы вчера... в конце дня компьютеры случайно не проверяли?.. – уже от порога как бы невзначай спросил он у библиотекарши, робко и, как положено подростку, наивно надеясь, что это она, добрая фея книжных полок, сокрыла следы его недальновидности и преступной неосторожности. – Зачем бы мне?.. – изумилась миз Максин и, будто – несмотря на толстые стёкла очков – ей что-то попало в глаз, часто затрепетала густо намазанными тушью ресницами. – Да нет, просто так... Полюбопытствовал, – протянул Эдвин. – Спасибо за всё. Всего хорошего. – И тебе всего наилучшего, Эдвин, заходи. Библиотекарша проводила старшеклассника немного расфокусированным взглядом, пожала плечами ("Чего только от школьников не наслушаешься!"), поправила очки и вернулась к роману Сары Уотерс, который прятала от детских глаз под столом.

***

Эдвин подозревал, что Деймиен что-то знает или мог что-то видеть. Более того, он опасался, что Деймиен видел всё. Он нервничал. Но как поступить? Нельзя же просто взять и пойти допрашивать одноклассника, особенно такого... пиздливого. Надо сначала как-то убедиться, что это он закрыл вкладку "Джимейла". "Миз Максин не трогала компы вечером и, получается, не отключала их на ночь. А даже если бы и отключала, браузер сохранил бы страницу", – размышлял Эдвин по дороге на первый урок. – "Если она ничего не перепутала и у того компа вчера реально были только мы... То это был Деймиен. Больше некому. Конечно, она могла не заметить кого-то ещё. Но... Но". – Эдвин остановился посреди коридора и нахмурился. – "К компам едва ли кто подходит, они там чисто для мебели стоят. Комп тебе нужен что-то быстро нагуглить, если ты без телефона... Батарейка там села или баланс в минусе... Или телефон у тебя отобрали. Но это же исключительный случай, чтобы так совпало. И время свободное, опять же: пока до бибки дойдёшь, пока обратно вернёшься... Проще тел у кого-нибудь попросить. В общем, вряд ли кто-то ещё... Скорее всего, это Деймиен..." – Эдвин протяжно вздохнул и понурил голову; в его юную душу прокрался ещё не ужас – пока нет, но полноценный липкий страх. Во что же он вчера вляпался? Насколько это глобальный пиздец и что с этим всем теперь делать? А вот кто виноват – Эдвин прекрасно знал. Потому мысленно материл себя так грязно, что услышь его Эмма – принялась бы стенографировать.

***

Первую пару (то была история) Эдвин просидел как на иголках. Учителя он совершенно не слушал – всё крутил в уме, как бы выведать у Деймиена, что конкретно он вчера сделал и что именно знает. Вариантов провернуть это ненавязчиво и интеллигентно не было... Разве что заход в лоб. Манёвр tackle, как выразился бы Сай. Блин... И Саю ведь даже не расскажешь – эту печальную мысль Эдвин сопроводил чередой невидимых рыдающих эмодзи. Никому не расскажешь – потому что это сразу каминг-аут, это сложные разговоры про чувства, про личное, вся эта муторная канитель, на которую он отказывается подписываться. Пока что... Да и школа опять же. Он так надеялся тихо отсидеться в клозете до выпускного, а там уж свалить в студенческую жизнь, которая виделась ему смутным радужным миражом.

***

В итоге Эдвин принял решение пока лишь понаблюдать за Дэвидом. Зная его натуру, точнее – какое тот беспринципное трепло, Эдвин ожидал подставы – явной такой, очевидной, пошлой и грубой. Если Деймиен нападёт первым, он будет всё отрицать. В крайнем случае соврёт что-нибудь... Типа влюблён в Никс или – ещё лучше! – в Марэн или Шелби! Такая себе стратегия, но кто что докажет? ...Вот только ничего не происходило. Цéлую неделю, каждый час которой шёл едва ли не за год, Эдвин Пейн провёл в своём личном аду. Он перемещался по коридорам школы, точно грешная душа по выделенному ей клочку преисподней, нервно вздрагивал, когда его окликали, ожидая, что вот сейчас оно случится... Что любопытно, ничего не происходило! Совсем ничегошеньки. Абсолютно. Тотально. Полный штиль. С Деймиеном они почти не пересекались. Эдвин уверился: тот его избегает, а что делать с этим фактом, как повернуть в свою пользу – решительно не знал.

***

По уже устоявшейся традиции, в субботу поутру The Dollhouse дропнул очередную обнову. Едва завидев уведомление на экране айфона, Эдвин задохнулся и похолодел сердцем. Он был почти уверен... Он даже как будто смирился. Однако... Отринув вступительное слово про анонимность, пользователь scoobey-doobey начал(а) с места в карьер: "Здравствуйте, ребята. Моё откровение не такое жуткое, как предыдущее. Точнее, оно по-своему жуткое, потому что я очень-очень плохой человек, но об этом знаю только я, и вся жуть в этом-то как раз и заключается. Дело в том, что я патологически лгу. Лгу своим родителям каждый божий день. Лгу, когда они спрашивают, как у меня дела, как учёба. Лгу даже о своих планах на выходные. Я рассказываю им всевозможные цветные небылицы, и их представление о моей жизни не имеет ничего общего с действительностью. Зачем я это делаю? В первую очередь, чтобы они оставили меня в покое. Нет... Сейчас я и вам лгу. В первую очередь – чтобы они скинули мне денег на карту, а затем уж чтобы в покое оставили. Я нахожу всё новые и новые отмазки, лишь бы не проводить с ними время, особенно на каникулах. Делаю всё, чтобы мы виделись как можно реже. Вы подумаете, они какие-нибудь монстры? Или, возможно, маргиналы? Или, может быть, били меня? Нет, нет и нет. Они очень добрые и хорошие люди. Им даже в голову не приходит, что я их обманываю. Они слишком доверчивы, ловят каждое слово, всегда скоры на похвалу и щедры на ласку, и я этим пользуюсь. Знаю, вы меня осудите, но иногда мне хочется, чтобы их просто не было. Это ужасно – желать, чтобы твои родители однажды навсегда исчезли из твоей жизни, но это, к сожалению, и есть моё самое большое желание. И это разъедает меня изнутри. Напоказ я крайне весёлый, позитивный и общительный человек, хотя постоянно ношу с собой эту тайну, этот груз. Я знаю: это отвратительно – думать подобное о родителях, так относиться к ним. Иногда я мечтаю, чтобы мне сообщили, что они внезапно умерли. Знаю, что буду горевать и ругать себя, случись такое, но всё-таки... Тогда я наконец буду свободен(-дна), и мне ни на кого не нужно будет оглядываться, принимая решение, что делать дальше со своей жизнью".

***

Эдвин прочитал откровение, отложил айфон на прикроватный столик и со стоном выигравшего в русскую рулетку упал обратно на подушку – дремавший рядом Салазар подскочил, попытался по-кошачьи гневно изогнуть спину, но нечаянно превратился в круглый татуированный пирожок на тонких кожаных ножках и (от стыда и отчаяния – не иначе!) без предупреждения испортил воздух. – Фу, вонючка, изыди! – Эдвин поморщился и перевернулся на бок, с головой накрываясь одеялом. Сеанс экзорцизма пошёл прахом – кот не двинулся с места и принялся со знанием дела умываться, решив, видимо, что раз всё равно неласково разбужен, то пришло время многоступенчатой утренней skin care рутины.

***

Забив на завтрак и понадеявшись, что у Сая найдётся ложка растворимого кофе и чашка кипятку на гарнир, Эдвин пошёл возвращать заблудшего кота опекуну и родителю. На самом деле, несмотря на мягкость форм и общую несколько беззащитную округлось, невзрачная внешность Салазара была обманчива. Внутри забавного и вечно голодного котейки жил дикий хищник, охотящийся на всё – от комара до соседской таксы, и сеющий хаос демон, способный легко и непринуждённо взбираться по занавескам под потолок. Примерно так Сал и оказался у Эдвина на подоконнике – влез на второй этаж по ветвям ползучего винограда; даже самому чёрту неведомо, за кем давеча охотился не слишком атлетически (по меркам Древнего Египта, как минимум) сложенный сфинкс. Завидев два огромных жёлтых глаза в полуночной тьме, Эдвин первым делом доложил Саю: кот в порядке, пришвартовался у него на окне, щиты опущены, и он поднимает одного лысого ушлёпка – четыре складочки на розовом лбу – на мостик. Ведь он знал, что если не сообщить, Сай не ляжет спать; он до рассвета проползает по саду в поисках своего драгоценного подопечного.

***

Эдвин остановился на пороге дома своего лучшего друга, с которым (и с домом, и с другом, соответственно) их от века разделяла увитая плющом калитка. Поудобнее перехватив толстячка Сала, который то и дело, куксясь, нервно посучивал ножками, он постучал в неплотно закрытую дверь. На самом деле, в Порт-Таунсенде, где служила околоточной великая и ужасная миссис Финч и преступности после низвержения Борджа Моулда и его команды не осталось, дверей не запирали. У Сая дóма замок входной двери был и вовсе сломан ещё тем самым мерзким Борджем, а Анна Моулд, мать таких разных братьев, в ремонт категорически не инвестировала. Как уже известно читателю, миссис Моулд вообще не интересовалась какими бы то ни было инвестициями, если речь не шла о джине или продукции табачных фабрик. Эдвин постучал, и ответом ему была тишина. Тогда он долбанул по рассохшемуся косяку сильнее и уверенней – где-то за неплотно прикрытой дверью раздался глухой со сна голос Сая: "Кого там дьявол принёс?" – Пейн мостику, – чуть повысив голос, проговорил Эдвин в узкую щель. – Поднимайте двоих. И переступил порог.

***

Внутри было относительно чисто прибрано. Эдвин подозревал: это Сай старается – и старается отчасти для него... Ну и – мало ли – вдруг кто из ребят зайдёт. Саймон всегда стремился поддерживать видимость порядка и нормальности: старый ковёр в гостиной пропылесошен, журнальный столик, а вместе с ним и уродливые статуэтки на каминной полке протёрты от пыли, и ни пустых стаканов, ни переполненных пепельниц на виду. Вот только с въевшимся в выцветшие шёлковые обои застарелым духом курева его друг совладать не умел...

***

Саймон легко и почти бесшумно, словно эльф Глорфиндейл, его любимый персонаж из миров Толкина, сбежал по лестнице, на ходу протягивая руки, чтобы принять у друга свою лысую обжорливую прелесть. – Анна дома? – вместо приветствия спросил Эдвин шёпотом, как будто не он только что с грохотом разносил тут косяки. – Не имею понятия. – Саймон забрал у друга кота и взглядом указал наверх – в сторону своей комнаты. – Может, в отключке ещё. А может, со вчера не приходила. Не проверял. – Он отвернулся. Эдвин, осторожно перешагивая те ступени, которые имели на его памяти привычку протяжно скрипеть, последовал за другом. Ему всегда было немного не по себе от того, как Сай напоказ демонстрировал холодную отчуждённость по отношению к матери. Особенно наедине, когда условные щиты поднимать не перед кем... Ведь Эдвин знал: Сай любит мать, заботится о ней, несчастной разбитой женщине, и – как может – оберегает.

***

Комната Саймона напоминала номер В&В: полуторная кровать, подле – круглый икеевский стеклянный столик, а ближе к двери, в изножье – узкий платяной шкаф; чуть поодаль – под окном – старый обзезлый письменный стол в обществе тяжёлого, обитого разномастными гобеленами, кресла; в углу – импровизированная кухонька: старомодный, пускай почти плоский, небольшой телик на стене, под ним – обшитая искусственным мрамором псевдобарная стоечка с квадратной алюминиевой раковиной, видавшей виды микроволновкой и чёрным электрическим чайником; где-то под всем этим благолепием притаились шкафчик с посудой и давно не работающая стиралка. Когда-то... Когда старших Моулдов было ещё двое и Анна не питала пагубного пристрастия к джину, это была гостевая комната. В относительно недалёком прошлом родители Саймона сдавали ту комнатку в аренду; если хорошо поискать, на Tripadvisor'e ещё найдутся и отзывы туристов, и даже симпатичные фото... Ведь из широкого – в полстены – окна этой комнаты было видно море – совсем чуточку и вдалеке, но это, как известно, всё равно немного да добавляет к лучезарности восхода и романтичности заката. – Сал тебя достал? – спросил Саймон, сосредоточенно наполняя влажным кормом пластмассовую кошачью мисочку. – Неа, – Эдвин без прембул и политесов завалился на кровать; подушка привычно пахла шампунем Сая – можжевельник и полынь – и немного сигаретным дымом. – Он всю ночь у меня под боком продрых. Признáюсь, разок я его турнул, а то устроил мне сонный паралич – унездился прямо на груди, сумоист. – Sal watch Edwin sleep, – выдал переиначенную цитату из любимого ими обоими научно-фантастического романа Саймон. – Хорошо, что весит он чутка поменьше, чем Рокки. И не такой горячий. – Эдвин улыбнулся. – Кофе предложишь? – Предложу... Саймон пронзительным взглядом смерил друга, без зазрения совести, по-хозяйски развалившегося на его подушке – растрёпанного, в мятых пижамных штанах и старой футболке, растянутый ворот которой почти до неприличия откровенно обнажал тонкие ключицы. На миг в глазах Саймона промелькнуло нечто слишком похожее на заморенную голодом тоску, но это мучительное выражение пропало столь быстро, что Эдвин, конечно же, заметить не успел.

***

– Подвинься. Саймон водрузил на столик две кружки; их толстые днища звучно звякнули о прочное икеевское стекло, словно признавая родню. Эдвин нехотя отполз к стене, приподнялся на локте и с благодарностью принял из рук друга двести миллилитров бурды под названием "Нескафе три-в-одном". Он знал: Сай нарочно недоливает кипятку, чтобы этот, с позволения сказать, напиток имел хоть какой-то намёк на вкус. Они расправились с растворимым кофе в молчании и быстро, почти жадно, словно оба страдали от похмельного сушняка. Потом Сай, как положено радушному хозяину и ОКРщику, отнёс чашки в раковину, тщательно их ополоснул и оставил чинно сохнуть. Когда он вернулся к Эдвину, Салазар уже изволил со вкусом отзавтракать и с видом полного блаженства по-сибаритски развалился в своей плюшевой кроватке, подставляя надутый татуированный бочок роскошному по меркам конца сентября солнечному лучу. Саймон медленно и с опаской, словно перед ним была не его собственная постель, а минное поле, опустился поверх одеяла и, избегая касаться Эдвина или даже смотреть на него, лёг на спину – ни дать ни взять трупик в гробу, только ручки на груди сложить осталось. – The Dollhouse... видал? – спросил он, глядя в сто лет не крашенный потолок. – Babeleth не дремлет и нам с Салом поспать не дал(а), – отозвался Эдвин. Он не мог рассказать лучшему другу (даже ему!), что ожидал увидеть совсем иное откровение... Что морально почти приготовился даже. – И как? – спросил Саймон, не меняя позы. – В смысле, что скажешь? – Ну... я думаю, это ничего такого. На сепарацию похоже, – начал Эдвин неуверенно, косясь на профиль друга. – Автор явно чует, что пора отделиться от предков, жить свою жизнь, просто это такую форму приобрело... Ну, жестковато, конечно, но он или она не идёт ведь убивать маму с папой... – Это сейчас ты говоришь или мама-шринк в твоей голове? – спросил Саймон, резко поворачиваясь к другу и находя его взгляд. В подтверждение своих слов он легонко постучал указательным пальцем по лбу Эдвина. – Не знаю, Сай... – вздохнул тот. ...Ведь не мог же он признаться, что ему глубоко плевать на это откровение; что единственное, о чём он может думать, так это о том, что в The Dollhouse, по счастью, появился скриншот этого имейла, а не его переписки с rude-b.

***

После той истории и ни к чему не обязывающего "круть ))" Эдвин несколько дней не находил в себе сил ответить rude-b. Пострадав и помаявшись, он в итоге написал: "Как ты? Как дела? Что нового? Что-нибудь из Gesaffelstein послушал ещё?" Ответа не было с четверга...

***

– Знаешь, а я б, наверное, с катушек слетел, случись что с матерью, – проговорил Саймон вполголоса. Недюжинным усилием воли отринув мысли о rude-b, Эдвин привлёк друга к себе, позволяя ему спрятать лицо у себя на плече. Сай редко бывал с ним настолько откровенен. Особенно когда дело касалось Анны. И то, что он сейчас не закрывается, не поднимает щиты и не отдаёт команду: "Орудия к бою!" – это было нечто исключительное. – Я серьёзно, Эд, – продолжал Саймон так же тихо, но очень... горько. – Меня тут совсем недавно торкнуло: есть буквально несколько человек: ты, мама, Никс... ну и Сал, если мы его за человека сочтём, на которых мне не пох... Ради которых я на всё пойду. – Понимаю, – прошептал Эдвин, осторожно обнимая Саймона, хотя, если быть до конца откровенным, он не понимал. Он просто не мог постигнуть этого душещипательно-пафосного – как будто из античных мифов взятого! – "на всё пойду". На всё – это, что, и на преступление даже – на самое страшное? Смог бы Эдвин убить человека ради Эммы, ради Сая?..

***

– Можно спросить тебя кое о чём? Не про The Dollhouse, не про родителей, если что. Это про личное... Ты такое не любишь, поэтому сразу предупреждаю. – Саймон приподнял голову, заглядывая Эдвину в глаза. – Можно, – согласился тот покорно, смеживая веки, потому что выдерживать прямой, открытый взгляд выразительных, чуть на выкате, карих глаз было невозможно. – С тобой когда-нибудь случалось, что ты... – Саймон запнулся, но, совладав с собой, спустя долгое мгновение продолжил: – Что ты смотришь на кого-то, и у тебя сердце... ну просто останавливается? Как будто замирает надолго, а потом упорно пытается разбиться о рёбра изнутри? Эдвин сглотнул. Не так ли в художественной литературе описывают влюблённость? И не это ли испытывает он всякий раз, когда на его фейковый аккаунт в "Джимейле" падает письмо от rude-b?.. – Случалось, – он медленно кивнул, не открывая глаз. – И... что ты с этим намерен делать?.. – прошептал Саймон. – Ничего, – ответил Эдвин сразу, причём совершенно искренне. – Я намерен не дать сердцу разбиться о рёбра, Сай. Иначе я умру. А не хотелось бы, потому что я не знаю, что там в посмертии... Саймон долго молчал. Эдвин не мог видеть, но кожей ощущал его пристальный, испытущий, ищущий взгляд. Потом Саймон медленно поднялся и пошёл подогреть чайник. – Кофе ещё будешь?

***

Тред комментов под постом scoobey-doobey рос в геометрической прогрессии и к вечеру напоминал классический семейно-бытовой роман – как по объёму, так и по содержанию. Наибольшее число реакций набрал ответ некоего или некой cheapbooze: "Я не в курсе, кто ты. Скорее всего, мы вообще незнакомы. Поэтому я воздержусь и от того, чтобы тебя осуждать, и от того, чтобы говорить, что, мол, раз ты такое пишешь, то твои предки явно где-то мрачно косякнули. Вместо этого я расскажу тебе историю. Типа притчи без морали. Короче. Слушай сюда. Жила-была девочка, и жила она в полной, обеспеченной, образцово-показательной семье. Тут внимание! Ключевое слово – "показательной". Такая семья, знаешь, сказочно-постановочная, как будто все фильтры из инсты им разом запилили, а потом нейросеткой оживили, чтобы симсы эти идельные двигались и лыбились белозубо во все стороны. А что там под экраном айфона, по ту сторону камеры? Там девчонка эта – совсем одна, родителей видит только по праздникам, задолбана бесконечными репетиторами, конным спортом, плаванием, пением. Время идёт, девчонка растёт, и праздники всё реже. Теперь она тинейджер – и родителей она уже не видит в принципе. Они, как ты вот писал(а), исчезли с радаров и тупо скидывают баблос ей на карту: если оценки хорошие – то побольше, если с А на В скатилась, то чутóк поменьше. Девчонка та в ахуе – и, напомню, она же подросток. Она, короче, начинает подбухивать, знакомится с дурной компанией и вскоре уж прям уверена, что всю эту жизнь в гробу видала и в рот ебала. Её ловят на воровстве – родителей нет на карте; её берут за хранение и употребление веществ – та же фигня; добрая фея отправляет её в рехаб на минималках а-ля ритрит, и вдруг выясняется, что родители-то буквально на днях померли. Офигеть какие новости. И сидит эта девчонка, протрезвевшая – опять один на один с жестоким миром, и рыдает как не в себя. Она этих родителей не видела толком, не знала, а больно ей так, как будто папка её, малолетнюю, на плечах катал, а мамка сказки на сон грядущий читала (не было такого, если чё). И ничем это не объяснить, и морали тут никакой нет. Ей просто херово. Боюсь, будь она "нормальной", будь вся их семья "нормальной", ей ровно так же херово было бы". Rude-b ответил(а) следом: "есть у меня один кореш... давно это дело было, но раз твой пост напомнил мне о нём, то давай уж расскажу. тут история не как у тебя и не как грустная сказка от @cheapbooze, тут папаня прям жесткача давал. он корешу моему фингалы ставил и рёбра ломал – сколько раз? не знаю, не пересчитать. тот пацан вздохнуть лишний раз боялся, потому что минимальный выхлоп СО² ему побоями грозил железно. но куда корешу деваться – он несовершеннолетний, и мама у него есть, тихая и безответная женщина, слова поперёк мужу сказать не смеет. а батя ему всё повторял: я, мол, из тебя мужика ращу, умей, мол, держать удар, чай не тряпка половая, чай не полотенчико радужное. откуда, спросишь, я такие подробности знаю? да жили мы по соседству, да и ор его батяня такой поднимал, что с пол-улицы соседей в курсе их семейных тёрок были... но вот однажды батю конкретно переклинило – он сына своего в педагогическом, как сказала б миз грин, порыве с лестницы скинул. скорая, реанимация, все дела... парень долго тогда в больничке провалялся, я его там навещал(а)... и он осмелел тогда... или ещё что, не знаю уж... но он мне говорил, что хочет, чтоб его отец со свету сгинул, желает прям. но представь, не потому, что ненависть там к отцу была... он просто мечтал, чтобы всё это наконец прекратилось, до выпускного дожить хотел, до совершеннолетия. он тупо хотел безопасности. ну... а потом, как это бывает, полиция подтянулась. начали они его да маму его пытать – им ничего, на самом деле, рассказывать и не пришлось особо, всё и так очевидно было. ему даже не пришлось батю "сдавать", чего он как раз-таки и боялся... в общем, в итоге их с мамой от бати убрали подальше, я с корешем тем связь потерял почти. почти, да не совсем... я только одно про него знаю. он до сих пор тайком к отчему дому катается иногда – посмотреть издалека, проверить, не спился ли батя окончательно. жив ли он. вот тебе чисто ещё одна история про родителей. а какая тут мораль? как @cheapbooze писал(а), нету у басни той морали. но если б ты меня спросил(а), то я б так сказал(а): по ходу, не пофиг корешу тому моему на своего батю, каким бы он ни был, не пофиг..."

***

Эдвин дочитал коммент rude-b и надолго застыл с телефоном в руке. Его потрясла и сама история, и тот факт, что rude-b открыто засветился в треде. Отчего-то Эдвин ожидал, что тот больше в The Dollhouse не появится. ...А ещё он думал о том, что ему-то rude-b не ответил. Даже захотелось написать ему что-нибудь обидчивое, малодушно-мелочное... вроде: "Ты, наверное, так страшно занят художественной расстановкой многоточий в своих постах в "Домике", что даже не найдёшь времени набрать мне пару строк?" Эдвин, естественно, смирил свой низменный порыв. Rude-b ему, то есть Максу, ничего не должен, и, на самом деле, это его проблемы, что он подсел на эту переписку, как на дофаминовую иглу. Блин... По факту, эта переписка и была его источником дофамина, серотонина, его личным сортом героина. Особенно сейчас, когда Эдвин жил в ожидании, что Деймиен вот-вот его прижмёт, и в страхе, что из-за его глупости их диалог с rude-b прекратится навсегда. Когда на экран айфона вывалилось уведомление с почты, Эдвин едва собственным сердцем не подавился – так оно рвануло в горло. Rude-b писал: "привет, Макс, прости, что динамил тебя с ответом, я правда не нарочно. пришлось ненадолго уехать. семейные проблемки, но ничего серьёзного, сейчас всё окей, если ты вдруг собираешься спросить. про gesaffelstein, кароч: я сейчас как раз в электричке трясусь, он у меня в ушах. я погуглил: француз! ну нифига себе, сказал я себе! круассанихины соотечественники жгут! как сам?" Эдвин вперил невидящий взгляд в короткое послание, смакуя короткий миг эйфории: rude-b ответил! Ответил ему! Ну и что, что он сначала в "Домик" написал – главное, что и про него не забыл! И конечно же, Эдвин Пейн не был бы собой, если б не желал выяснить, кто всё-таки скрывается под этим странным ником. До Хэллоуина было ещё далеко... Да и не факт, что на школьной вечеринке что-то прояснится. Он тогда, в старом письме, слукавил: на дискотеке всегда полно народу без костюмов... И rude-b это, естественно, известно, они же в одну школу ходят. Что-то подсказывало Эдвину, что с парнем, чьих писем он так отчаянно ждёт, они ровесники. Он даже пожалел на миг, что из-за истории с Деймиеном и библиотечным компом всю неделю прожил как в тумане, на автопилоте. Если б он был более внимателен, то сейчас припомнил бы, кто вчера-позавчера отсутствовал на парах... С другой стороны, необязательно, чтобы у них с rude-b были общие предметы... Эдвин свайпнул по экрану и, пока смелость его не покинула, залпом набрал в открывшийся белый прямоугольник письма: "Привет! Рад, что ты ответил. На самом деле, я уже начал переживать... Не то чтобы я считал, что ты обязан отвечать сразу, не подумай. Я просто надеюсь, что наша переписка тебе всё ещё не в тягость, а если что-то изменилось, то ты скажи, не стесняйся, я пойму. Что до меня, то я всю неделю честно отходил в школу. Сегодня вот с другом почти весь день протусил. И..." Тут он сделал то, что его мама на своëм профессиональном жаргоне называла "эстафетой" – скинул больной вопрос на другого человека: "...И у нас разговор такой любопытный приключился. В связи с которым я хочу спросить: а с тобой когда-нибудь случалось, что ты смотришь на кого-то, и у тебя сердце... ну просто останавливается? Конечно, ты не обязан мне отвечать, это я так... Академический, если угодно, интерес". Не забыв на этот раз подписаться: "Искренне, Макс", – Эдвин нажал send. Его сердце колотилось как сумасшедшее, точно действительно намеревалось пророломить рёбра или разбиться о них, как одинокая лодка в шторм – о скалы.