Оттенки рассвета

Шипящий голос Тху раздался прямо над ними, соткавшись из самого мрака под потолком, и этот звук заставил обоих эльфов одновременно вздрогнуть, ловя спиной ледяную сырость камня. — Оооо, какие слова, — прошелестело в темноте, и в этом вкрадчивом, издевательском тоне сквозило неподдельное, сытое торжество. — Я думаю, их будет интересно услышать тому, кто в моем плену всю эту эпоху. Тому, иллюзию чьего пепла наивные сыновья так легко приняли за истину. Скажешь ли ты, Майтимо, в глаза отцу, что отрекаешься от его наследия ради сына его полубрата? Громкий, раскатистый хохот прозвучал где-то в глубине теней, отражаясь от влажных стен множеством жутких эхо, и так же внезапно умолк, оставив после себя лишь давящую, звенящую тишину застенка. Сердце Майтимо пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной силой, словно пыталось проломить грудную клетку. Внутри него все перевернулось. Разум отказывался вместить то, что только что прозвучало, но безумная, отчаянная надежда диким зверем вцепилась в его душу, разрывая ее на части вместе с таким же острым, парализующим ужасом. Если тот... пепел... был лишь иллюзией, значит... все эти долгие, полные крови и безумия века Саурон скрывал в своих подземельях не только Финдекано?! — Тху! Отвечай! — яростно крикнул Майтимо в темноту, и его голос, сорвавшись на хрип, гулко забился под сводами каменного мешка. — Чей пепел?! Отвечай, слуга Моргота! Ты лжешь, он сгорел, я видел это сам! Тху! Каменный мешок ответил ему лишь глухим, равнодушным эхом. Тху молчал, растворившись в кромешной тьме крепости и оставив пленников наедине с брошенными словами, которые отравляли воздух хуже любого яда. Рядом, почти касаясь плеча Майтимо, судорожно и часто дышал Финдекано. Его цепи мелко зазвенели, когда он попытался придвинуться еще ближе, и в этом звуке чувствовалась нарастающая, паническая дрожь. — Руссандол... о Эру, Руссандол, нет... — прерывистым, испуганным шепотом заговорил Финдекано, и его пальцы слепо зашарили по плечу друга, судорожно хватаясь за ткань плаща. — Он лжет. Он делает это специально. Он знает, что твоя любовь к отцу — это твое самое слабое место, твоя вечная рана. Не верь ему, умоляю тебя, не верь! Я видел, как ломается разум под его иллюзиями. Если ты впустишь эту мысль в свое сердце, он уничтожит тебя, как уничтожил меня. Тяжелая железная дверь с грохотом распахнулась, впустив в камеру удушливый, багровый свет факелов и выводок безмолвных, уродливых тварей. Майтимо и Финдекано, обессилевших и ослепших от внезапной вспышки, грубо выволокли из их каменного мешка. Их тащили по бесконечным, петляющим коридорам, вниз, туда, где воздух становился все более горячим и сухим, пока наконец не швырнули на пол в огромном, круглом зале. На левом запястье Майтимо сомкнулись притащеные тварями оковы, правую руку браслет кандалов туго перехватил выше локтя. Затем их обоих вздернули на тяжелые железные кольца, намертво вмурованные в сырые стены друг напротив друга. Когда зрение Майтимо немного прояснилось, он замер, не в силах отвести взгляд от центра этой залы. Там, на грубо вытесанном каменном постаменте, покоился Сильмарилл. Его первозданный, чистый свет лился во все стороны, вступая в противоестественный спор с багровым пламенем факелов. Камень больше не жег его — он просто сиял, холодный и недосягаемый. Однако истинный ужас ждал Майтимо у дальней стены, куда падал лишь слабый отсвет священного света. Там, высоко над полом, на тяжелых цепях висела абсолютно истощенная, похожая на обтянутый кожей скелет тень. Вся плоть этого существа усохла до такой степени, что сквозь нее отчетливо проступали контуры ребер и суставов. Длинные, когда-то черные как вороново крыло волосы теперь были абсолютно седыми и грязными прядями свисали вдоль изможденного лица. Но страшнее всего было то, что сделал Тху с губами прикованного. Они были наглухо и грубо зашиты суровыми черными нитями. Сделано это было явно очень давно — плоть вокруг стежков воспалилась и частично заросла, нити буквально вросли в кожу, но до сих пор не истлели, удерживаемые каким-то древним, темным заклятием. Майтимо всматривался в это кошмарное видение, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Из-под спутанных седых волос на него смотрели лихорадочно блестящие, полные нечеловеческой муки и безумия глаза его отца. Этот взгляд, некогда горевший первозданным пламенем Амана, невозможно было спутать ни с чем. Перед ними на цепях висел Феанаро. Майтимо рванулся вперед с такой безумной силой, что вмурованные в стену кольца жалобно застонали, а железо до кости прорезало его руки. Из его груди вырвался страшный, утробный хрип, который перерос в надрывный, захлебывающийся крик, полный такой боли, какую не могли причинить никакие пыточные орудия. — Отец! — закричал Майтимо, и этот крик эхом покатился по круглому залу, разбиваясь о холодный свет Сильмарила. — Отец, нет... Эру, за что?! На противоположной стене Финдекано, едва разглядев в сиянии камня лицо седого пленника, испустил короткий, задушенный возглас и бессильно повис на своих цепях. Его лицо, и без того бледное, стало мертвенно-серым, а губы задрожали в беззвучном ужасе. Прикованная к дальней стене тень вздрогнула от звука голоса Майтимо. Седая голова Феанаро медленно приподнялась, зашитые губы судорожно дернулись, отчего старые нити натянулись, и из вросших стежков брызнули темные, почти черные капли запекшейся крови. В тишине зала, где свет Сильмарила дрожал на каплях крови, Майтимо внезапно почувствовал, как в его измученный разум ворвалось чужое присутствие. Это не был мягкий, привычный обмен мыслями, каким эльфы пользовались в прежние благословенные дни. Осанвэ отца походило на раскаленный железный прут, с хрустом пробивающий ментальные щиты, на яростный, хаотичный поток образов, пропитанных многовековым безумием, болью и неистовством. «Руссандол! — этот мысленный голос не принадлежал немощному старику на цепях, он гремел прежней, грозовой мощью величайшего из нолдор, заставляя Майтимо мысленно содрогнуться. — Ты пришел! Ты пришел за Камнем! Мое творение... мой Свет... он здесь, так близко! Забери его! Убей слуг Врага и верни то, что принадлежит нам по праву!» «Отец... — мысленно отозвался Майтимо, чувствуя, как от чужого напора у него темнеет в глазах, а из носа начинает сочиться кровь. — Клятва сгубила нас. Белерианд затоплен. Братья мертвы. Камень жжет мою плоть... я не могу его взять». В ту же секунду Феанаро на дальней стене яростно задергался в своих оковах, и его осанвэ превратилось в хлещущий огненный бич, полный презрения и ярости. «Клятва не имеет конца! — взревел голос в голове Майтимо. — Забери Сильмарилл, или я прокляну твой дух до самого конца Арды! » Из густых теней за каменным подсвечником бесшумно соткался высокий силуэт, и свет Сильмарила озарил безупречное, прекрасное и оттого еще более жуткое лицо Саурона. На его губах играла тонкая, едва заметная улыбка, а желтые глаза светились леденящим торжеством, когда он перевел взгляд с бьющегося в путах Феанаро на прикованного к стене Майтимо. — Ну же, Руссандол, — вкрадчивый, мягкий голос Майа заполнил весь зал, легко перекрывая ментальный крик безумного мастера. — Скажи это вслух. Твой отец так долго ждал этой минуты. Скажи ему то, что ты только что шептал в темноте своей камеры. Отрекись от Сильмарилла. Отдай его мне ради жизни сына Нолофинвэ. Докажи своему родителю, что ваша великая Клятва стоит меньше, чем этот сломленный, гниющий кусок эльфийской плоти на противоположной стене. Майтимо задыхался, чувствуя, как яростный мысленный напор отца продолжает выжигать его разум изнутри, требуя крови и верности обету, пока Тху с наслаждением затягивал петлю чудовищного выбора. Старший сын Феанаро поднял голову, взглянул прямо на сияющий Камень, затем на искаженное мукой лицо Финдекано и, собрав последние силы, хрипло выкрикнул прямо в глаза Саурону, отрекаясь от наследия. Саурон удовлетворенно рассмеялся, и этот смех заставил седого пленника на дальней стене замереть от бессильной ярости. Затем Майа медленно повернулся к Феанаро, и его шаги были совершенно бесшумными в наступившей мертвой тишине. Он подошел почти вплотную к истощенной тени, глядя сверху вниз на зашитый, сочащийся кровью рот величайшего из мастеров. — Теперь твоя очередь, Феанаро, — произнес Саурон, и в его голосе проступили жесткие, стальные ноты. — У тебя есть только два выбора. Я не отдам Камень ни тебе, ни твоему отрекшемуся от него сыну. Я могу отдать его сыну твоего полубрата. Или оставить себе. Выбирай, пока я дал тебе выбор. Отказавшись выбирать, ты оставишь его мне, вот и все. Финдекано на своей стене дернулся, и его цепи издали отчаянный, захлебывающийся звон. Зал заполнила ментальная буря такой сокрушительной силы, что Майтимо застонал, низко опуская голову, а у Финдекано из ушей побежали тонкие струйки крови. Осанвэ Феанаро превратилось в сплошной, полыхающий поток чистой, первозданной ненависти и гордыни, которая не согнулась ни перед веками пыток, ни перед лицом окончательной гибели. «Сыну Ноло?! — взревел яростный мысленный голос в головах у всех присутствующих, заставляя даже факелы на стенах испуганно присесть. — Труса и узурпатора?! Лучше пусть его поглотит бездна! Лучше пусть ты сам, вор и палач, будешь чахнуть над ним в вечном страхе, зная, что он никогда не принадлежал и не будет принадлежать тебе!» Саурон отступил на шаг, и на его безупречном лице на мгновение отразилось нечто похожее на глубокое, искреннее восхищение. Он медленно повернулся к Майтимо и Финдекано, и его желтые глаза весело блеснули в полумраке зала. Гортхаур поднял руку, и тяжелые железные оковы, удерживавшие их, с сухим щелчком разомкнулись, заставив обоих эльфов тяжело рухнуть на каменные плиты пола. Скрежет цепей Феанаро у дальней стены возвестил о том, что и его истощенное тело было отпущено на свободу. — Я освобожу вас, — негромко произнес Саурон, и в его голосе проступило холодное, расчетливое великодушие, которое ранило сильнее любого удара плетью. Он перевел свой тяжелый, желтый взгляд на распластанного на полу Майтимо. — И отца забери, Майтимо, и позаботься о нем. Я заклял его так, что он не мог уйти к Намо. Теперь сможет, но ты вряд ли готов его отпустить... Майа сделал несколько шагов к центру зала и остановился у каменного подсвечника, на котором покоилось творение величайшего из нолдор. Его пальцы, длинные и изящные, зависли в миллиметре от сияющих граней Сильмарилла, но не коснулись — он прекрасно помнил участь Моргота, чьи руки навсегда остались обугленными черными головнями. Саурон медленно повернул голову и посмотрел прямо в безумные, лихорадочные глаза Феанаро, что жег его ненавидящим взглядом, пачкая пол кровью из полуразорванных нитей на губах. — Я никогда не был идиотом, как мой бывший владыка, — с тихой, ядовитой усмешкой продолжал Саурон, и его голос эхом разносился под темными сводами залы. — И я предпочитаю чужим творениям свои собственные, да-да, в отличие от Моргота я не лишен сил творить. Так вот, за твой Камень я, пожалуй, выторгую себе у Валар амнистию. Это будет достаточно выгодно. Он взмахнул широким рукавом своего темного одеяния, и какая-то невидимая, плотная завеса окутала Сильмарилл, мгновенно заглушив его первозданный свет и погрузив зал в грязный, удушливый полумрак факельного пламени. Майтимо, превозмогая страшную слабость во всем теле, пополз по ледяному камню в сторону Финдекано, боясь упустить из виду его серый силуэт в наступившей темноте. Майтимо дополз до Финдекано, судорожно хватая его за плечи, и помог ему приподняться на трясущихся руках. Тот дышал тяжело, с хрипом, и лицо его в багровом полумраке факелов казалось лицом мертвеца. Финдекано медленно повернул голову к другу, его окровавленные губы шевельнулись, и сквозь силу, преодолевая страшную сухость в горле, он вытолкнул первое слово: — Уйдем... Этот шепот был едва слышным, но в нем крылась выжженная, отчаянная жажда покинуть эти проклятые застенки . Майтимо, цепляясь левой рукой за выступы камней, с трудом поднялся на ноги. Его шатало, но он упрямо заставил себя сделать несколько шагов к дальней стене. Феанаро не двигался, лишь его седая голова слабо покачивалась, а безумный взгляд все еще был прикован к опустевшему постаменту. Из разорванных стежков на его губах на пол продолжала капать темная кровь. Майтимо опустился на колени перед отцом, осторожно подвел свою единственную, левую руку под его исхудалую спину, а плечом уперся под колени этого живого скелета. Собрав все остатки сил, он рванулся вверх, поднимая отца на руки. Феанаро оказался пугающе, неестественно легким, словно его плоть действительно усохла до состояния призрачной тени. Майтимо повернулся к Финдекано, который уже смог опереться о стену и сделать первый нетвердый шаг к выходу из круглого зала.