Оттенки рассвета

Темнота вокруг была плотной, осязаемой и пахла сыростью, застарелой кровью и какими-то резкими, удушливыми испарениями. Майтимо открыл глаза, но это ничего не изменило — зрение не улавливало ни малейшего луча света. Затылок разрывался от пульсирующей боли, которая при каждом ударе сердца отдавалась в висках. Левую руку тоже дергало острой агонией непроходящего ожога. На мгновение ему показалось, что он все еще падает в пылающую бездну, унося с собой невыносимое пламя Сильмарилла, выжигающее ладонь. Но пламени не было. Была лишь глухая, леденящая стужа каменного мешка. Он с трудом перевернулся на бок, тяжело дыша и пытаясь нащупать единственной и израненой рукой хоть какую-то опору. Дыхание его было хриплым. Внезапно до него донеслось слабое, едва различимое шуршание сбоку. Кто-то находился в этой же камере, совсем близко, почти вплотную к нему. Память, цепляясь за последние осколки сознания перед ударом, подбросила образ брата, оставшегося там, на пустынном берегу. — Маглор? — едва слышно прошептал Майтимо, и этот шепот показался ему святотатством в давящей тишине. В темноте раздался тихий, судорожный вздох, а затем шорох цепей, волочащихся по каменному полу. Звук приближался. — Нет, это я, — ответил голос, от которого сердце Майтимо пропустило удар. Этот голос не мог звучать здесь. Он остался там, в топях Нирнаэт Арноэдиад, растерзанный черным железом и пламенем балрогов, оплаканный и ушедший в безмолвные чертоги ожидания. — И мы не в Мандосе, Руссандол. Мы в плену у Тху. Я с той самой битвы здесь. Я тогда не погиб. А тебя он тоже теперь поймал. Майтимо замер, боясь пошевелиться, боясь, что это лишь жестокий бред воспаленного разума, умирающего на дне пропасти. В темноте чья-то холодная, дрожащая рука доторнулась до его плеча, поднимаясь выше, к лицу, словно проверяя, настоящий ли он. Пальцы, коснувшиеся щеки Майтимо, были покрыты ссадинами, рубцами и коркой засохшей грязи, но их прикосновение было до ужаса знакомым. Феаноринг судорожно отпрянул, ударившись спиной о каменную стену, и тихо застонал от резкой боли в разбитом затылке. Разум отказывался принимать услышанное, выстраивая глухую стену отрицания перед лицом невозможного. — Ты мертв, — хрипло выговорил Майтимо, и его голос сорвался. — Я видел... видел твое знамя. Твой щит растоптали в грязи. Это морок. Очередная шутка Саурона, чтобы сломить меня перед концом. Тебя нет, Финдекано. Пальцы в темноте соскользнули с его лица, но не исчезли, а тяжело опустились на плечо Майтимо, сжав его с неожиданной, отчаянной силой. Собеседник придвинулся еще ближе, так что Майтимо почувствовал его слабое, прерывистое дыхание на своей коже. — Не морок, — тихо, но твердо отозвался голос из темноты, и в нем проступила та самая упрямая интонация, которую Майтимо помнил со времен их юности в Валиноре. — Живой или то, что от меня осталось. Меня утащили с поля боя до того, как топора Готмога довершили дело. Почувствуй меня, Руссандол. Морок не истекает кровью и не гниет заживо в этих застенках столько лет. Незнакомец потянул обожженную руку Майтимо на себя, заставляя его коснуться своей груди. Сквозь лохмотья истлевшей рубахи Майтимо нащупал страшные, узловатые шрамы, пересекавшие ребра, и глубокую, плохо затянувшуюся вмятину на грудине. Саднящие, сожженные пальцы Майтимо дрожали, пересчитывая уродливые борозды на чужом теле, и с каждым новым шрамом стена его неверия давала трещину. Ложь Врага всегда была тонкой, но этот изувеченный, осязаемый ужас невозможно было соткать из одного лишь тумана. В темноте послышался глухой, прерывистый вздох Финдекано, который придвинулся еще ближе, почти касаясь губами уха Майтимо. — Он украл меня себе, — прошептал Финдекано, и его пальцы сильнее впились в плечо друга. — Моргот не знал. Он меня от него прятал. Но знал бы ты, что он сделал со мной... что он заставил делать меня самого... Голос друга дрогнул, став совсем тихим, похожим на шелест сухой листвы под ногами, но он продолжал говорить, торопливо выдыхая слова в сырой полумрак камеры. — Он мастер иллюзий, — продолжал шептать Финдекано, и крупная дрожь передалась от его тела к телу Майтимо. — Он убедил меня, что ты тоже в плену. Еще тогда. Майтимо замер, чувствуя, как ледяной холод сковывает его изнутри, а тяжесть этих слов давит на грудь. В темноте раздался судорожный, прерывистый вздох Финдекано. — Я не стану тебе врать, — глухо произнес он, и в его голосе послышалось отчаянное, пугающее упорство. — Я сам скажу. Он же все равно скажет. Еще и приврет. Орки показали мне якобы-тебя. Якобы-бессознательного. И положили руку — оставшуюся, левую, на колоду. И сказали, что отрубят и ее, если я отвечу отказом. Я не согласился бы служить врагу. Даже такой ценой. Я не выдал бы тайн. Но они потребовали иного. Того, что казалось малостью. Майтимо замер, чувствуя, как сердце в груди совершает тяжелый, болезненный кувырок и словно обрывается куда-то вниз, в ледяную пустоту. — И ты? — выдохнул он, и этот шепот сорвался с его губ вместе с облачком холодного пара. — Нееет. Но что это было? — Они сказали: покажи, насколько ты его любишь, — ответил Финдекано, и его голос сорвался на едва слышный хрип, полный застарелой, невыплаканной боли. — Коснись его плоти губами. Сделай это ртом. И я... я... я думал, это ты. Мне не было противно. Даже так. у тебя оставалась всего одна рука. Я не мог дать им изувечить тебя окончательно! Майтимо опустил голову, утыкаясь лбом в собственное плечо, чтобы заглушить подступающий к горлу крик. Слова друга ложились на его израненный разум тяжелыми ударами молота, выбивая последние остатки воздуха из легких. Каждое воспоминание о Тху, о его изощренной, ядовитой жестокости, которая всегда била в самое уязвимое место, теперь оживало в этой кромешной тьме, обретая плоть и кровь. — О, Эру... — хрипло и тихо отозвался Майтимо, качая головой в темноте, пока крупные слезы, которых он не замечал, катились по его щекам, смешиваясь с грязью и запекшейся кровью. — Финдекано... верный мой... лучше бы они отрубили мне эту руку. Лучше бы они содрали с меня кожу. Зачем ты согласился... зачем ты позволил ему так посмеяться над нами? Финдекано зашелся сухим, беззвучным плачем, и его тело забилось в сильной, непрекращающейся дрожи, отчего цепи на его запястьях жалобно и мелко зазвенели в темноте. Он прижался лбом к плечу Майтимо, пачкая его суконный плащ своими слезами, и заговорил вновь, торопливо, захлебываясь словами, словно стремясь выплюнуть этот яд до того, как он окончательно сожжет его изнутри. — И не только так, — выдохнул он, и Майтимо почувствовал, как пальцы друга до боли сильно впились в его предплечье. — Они с каждым разом придумывали новое. Все мыслимые извращения, все способы слияния тел. Я думал, это ты, остающийся бессознательным. Но с плотью, что реагировала на мои касания. А потом они потребовали еще худшего. Чтоб я получал удовольствие от слияний. Чтоб показывал, как мне с тобой хорошо. Они превратили это... в зависимость. Голос Финдекано сорвался, превратившись в едва различимый, свистящий хрип, но он не остановился, упрямо продолжая открывать эту страшную, гноящуюся рану. — А потом... потом... однажды «ты» открыл глаза, — прошептал он, и Майтимо показалось, что сама стужа этой камеры стала еще мертвее и безнадежнее. — В момент моего экстаза. Они были желтыми. Я все это время ублажал Тху. И сам получал от того радость. Он сказал: «Так что же? Продолжай!» Но я не стал. О, как меня тогда пытали. Майтимо сидел неподвижно, оглушенный и раздавленный этой исповедью, чувствуя, как внутри него выгорает все, кроме глухой, леденящей ярости и бесконечной, разрывающей сердце жалости к тому, кто сидел сейчас рядом с ним в этой темноте. Цепи Финдекано глухо и тяжело звякнули, когда он откинул голову назад, упираясь затылком в холодный камень стены, словно у него больше не оставалось сил держать ее. Голос его, до этого дрожавший и срывавшийся, вдруг обрел странную, мертвую ровность, от которой у Майтимо по спине пробежал леденящий холод. — Но пытки тела не сломали меня, — произнес Финдекано, и в этой темноте его слова прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. — Сломал меня ты. Сам. Он показывал мне, что творили ты... и братья. Дориат. Гавани. Мертвые ваниар у шатра. И то, как ты идешь к огненной пропасти, сжимая убивающий тебя Камень. Он умолк на мгновение, тяжело и хрипло дыша, а затем подался вперед, почти касаясь лицом лица Майтимо, так что тот почувствовал чужое лихорадочное, опаляющее дыхание. — И тогда я сломался, — выдохнул Финдекано, и в его шепоте проступило нечто жуткое, ломающее саму природу эльфийского духа. — Я дал ему то, что он не выбил из меня пытками. Сам. Я был с ним, зная, что это он. Так, как он того желал. И знаешь что? Это было как глоток воды в жажду. Это было то, чего научилось хотеть мое тело. Это было пыткой духа, но острой телесной радостью. А потом он притащил тебя сюда. Настоящего. Майтимо застыл, не в силах вздохнуть, словно каменный свод застенка рухнул ему на грудь, погребая под собой все его прошлое, все его страдания и ту безумную, отчаянную надежду, которая вспыхнула в нем мгновение назад при звуках этого голоса. Майтимо долго молчал, и это молчание казалось тяжелее каменных плит, давивших на них сверху. В темноте было слышно лишь его прерывистое, свистящее дыхание. Все, во что он верил, вся та чистая и незапятнанная память о друге, которую он пронес сквозь долгие века безнадежной войны в Белерианде, сейчас рушилась, превращаясь в прах у его ног. Тху победил их обоих, изощренно, страшно, не оставив камня на камне от их прежних жизней. — Значит, мы оба мертвы, Финдекано, — наконец тихо и безжизненно произнес Майтимо, и в его голосе не было ни гнева, ни упрека, а лишь беспредельная, выжженная дотла пустота. — Тот, кого ты спас со скал Тангородрима, умер там, в Гаванях Сириона, по колено в крови наших родичей. А тот, кого я любил больше жизни, остался в топях Нирнаэт. Тху не просто поймал нас. Он сотворил из нас чудовищ. Он шевельнулся, и его цепи глухо заскрежетали по полу. Майтимо попытался повернуться всем телом к другу, преодолевая сковывающую боль в плечах, и прижался своим плечом к его плечу, разделяя с ним эту невыносимую, леденящую стужу. — Я не стану судить тебя, — добавил он, и его шепот стал едва различим в кромешной тьме застенка. — Мои руки омыты кровью братьев, а на душе лежит грех, который не смоют все воды Белегиэра. Мы получили то, что заслужили. Но если он думает, что заставит меня радоваться твоему позору, он ошибся. Мы разделим этот ад до конца, Финьо. Больше нам терять нечего. Финдекано резко рванулся вперед, и его цепи натянулись с сухим, яростным звоном, словно он пытался удержать Майтимо от падения в еще более глубокую пропасть, чем та, из которой его только что выдернули. Его пальцы снова впились в сукно плаща на груди друга, лихорадочно сминая ткань. — Нет, Майтимо, — выдохнул он, и его горячее, прерывистое дыхание обожгло лицо нолдо. — Еще есть что терять. Он смеялся надо мной, когда шел за тобой, чтоб остановить тот прыжок. Камень... он его тоже забрал. Он умолк на секунду, сглатывая подступивший к горлу ком, и Майтимо почувствовал, как сильно бьется чужое сердце сквозь истончившуюся ткань рубахи, ударяя в его собственные ладони. — И он даст тебе выбор, — продолжал шептать Финдекано, и в его голосе проступил неподдельный, первобытный ужас перед грядущим. — Я — или Клятва. Он уверен, что ты выберешь не меня. Он знает каждую строчку вашей Клятвы, Руссандол. Он знает, как она выжигает твой разум. И он хочет увидеть, как ты сам, по своей воле, растопчешь то, что от меня осталось, ради своего проклятия. Майтимо замер, ощущая, как внутри все окончательно каменеет, и левая ладонь, горящая от нестерпимого ожога Сильмарила, судорожно сжалась в кулак. В его груди, где долгие века полыхало безумное пламя отцовского обета, вдруг воцарилась мертвая тишина, похожая на затишье перед бурей. — Клятвы больше нет, Финдекано, — произнес он, и этот голос был настолько ровным и холодным, что казался чужим даже ему самому. — Она сгорела вместе с моей ладонью. Камень отверг меня. Он жег мою плоть, почти так же, как каленое железо в пыточных Ангбанда, потому что я стал недостоин. Я шагнул в пропасть не для того, чтобы спасти Сильмарилл, но чтобы прекратить все и уйти в небытие. Он подался вперед и коснулся своим лбом лба Финдекано, замыкая их общее пространство в этой кромешной тьме. — Тху опоздал, — сорвался на глухой шепот его голос. — Он думает, что держит в руках раба Клятвы. Но здесь лишь тень, у которой отняли даже право на смерть. Пусть он приносит Камень. Пусть требует выбора. Вот правда, которую он не ждет: мне больше не нужен этот кусок силимы.