Сплиттер и Пламя: Эхо тёмных сезонов

Сентябрь. Токио. Штаб-квартира Дзюдзюцу.

Время: 08:42 утра.

Дождь за окном барабанил по стеклу с упорством человека, который решил, что сегодня умрёт от скуки. Серое, свинцовое небо нависало над Токио, превращая привычные очертания небоскрёбов в размытые акварельные пятна, лишённые чёткости и цвета. Казалось, сама природа решила размыть границы между небом и землёй, оставив городу лишь серость, влагу и тоску. Внутри штаба было душно, несмотря на ранний час. Старый кондиционер, висящий под потолком, надрывно гудел, работая на пределе своих возможностей, но воздух всё равно казался тяжёлым, почти осязаемым, пропитанным запахом старой, пожелтевшей бумаги, дешёвого растворимого кофе, остывающего в пластиковых стаканчиках, и чьей-то давно забытой, затаившейся в углах тревоги. Эта смесь запахов была настолько привычной, что казалась единственным возможным ароматом этого места. Юки Камия сидела на широком подоконнике, свесив ноги в тяжёлых ботинках. Её длинные каштановые волосы, растрёпанные и спутанные после ночной миссии, влажными прядями падали на плечи, касаясь воротника школьной формы. Красный галстук был ослаблен и съехал набок, а рукав чёрной куртки был разорван чуть выше локтя — там, где белая марлевая повязка уже начала пропитываться кровью, проступающей алыми, неровными пятнами. Она смотрела в окно, на серые струи дождя, бездумно чертящие по стеклу свои бесконечные узоры, и думала о том, что утро могло бы начаться иначе. Например, с того, чтобы кто-нибудь не пытался её убить. Или, по крайней мере, чтобы она могла поспать хотя бы три часа подряд. Но, видимо, это было слишком смелое и наивное желание для мира, где магия и смерть шли рука об руку. Она зевнула. Громко, протяжно, нисколько не стесняясь. Её челюсть свело от напряжения, и она потерла глаза костяшками пальцев, чувствуя под веками сухую, колючую усталость. — Чёрт, — пробормотала она, голос её звучал хрипло и сонно. — Я хочу спать. И есть. И ещё раз спать. И чтобы кто-нибудь умер без моего участия. Хотя бы один раз. Ради разнообразия. — Учитывая, что ты работаешь в мире, где смерть — это основной и единственный бизнес, твои пожелания звучат как жалоба миллиардера на то, что у него закончилась чёрная икра. Это почти оскорбительно для всех нас, кто здесь работает и кто лишён права на такие роскошные капризы. Голос раздался от массивного стола, полностью заваленного папками, документами и какими-то распечатками. Сухой, ровный, отточенный, как лезвие скальпеля, без единой ноты эмоций. Он резал воздух с той же лёгкостью, с какой хирург делает первый надрез. Юки даже не повернула головы. Она знала этот голос лучше, чем собственное дыхание, лучше, чем ритм своего сердца, которое, казалось, билось в такт этим словам. Рейко Хигаси сидела в своём кресле с идеально прямой, почти неестественно ровной спиной. Её тёмно-синяя форма была выглажена до состояния хирургической стерильности — ни одной складочки, ни одной морщинки. Высокий, туго застёгнутый воротник подчёркивал тонкую, изящную шею, а золотая брошь в виде крошечного цветка на груди блестела даже в тусклом, унылом свете настольной лампы. Её волосы, разделённые строгим, математически ровным пробором на две абсолютно равные половины, лежали безупречно: смолянисто-чёрные, отливающие синевой, слева и пепельно-белые, словно выбеленные вечным лунным светом, справа. Этот контраст, резкий и неестественный, пугал многих, кто видел её впервые, заставляя людей на мгновение замешкаться и перевести дух. Зелёные глаза Рейко, холодные и пронзительные, как два кусочка льда, были прикованы к экрану ноутбука. Она не моргала, и казалось, что её веки созданы не для того, чтобы смыкаться, а лишь для того, чтобы обрамлять этот ледяной взгляд. Она даже не подняла глаз на Юки. Её длинные, тонкие пальцы, с идеальным маникюром, медленно и методично перебирали бумаги, словно она разбирала чьё-то сложное и запутанное завещание. — Ты истекаешь кровью на моём подоконнике, — продолжила Рейко, и её голос стал ещё более ровным, почти механическим. — Если ты испачкаешь пол, я вычту стоимость химчистки из твоей зарплаты. За уборку, за пятновыводитель и за моральный ущерб. Тебе придётся работать на меня две недели бесплатно, и я ещё буду считать, что это слишком мягкое наказание. Юки фыркнула, спрыгнула с подоконника, глухо ударив ботинками по полу, и подошла к столу. Она бесцеремонно схватила с блюдца, стоящего на самом краю, сухое печенье в форме звёздочки и, не спросив разрешения, закинула его в рот. Печенье хрустнуло на зубах, и крошки посыпались на идеально чистую поверхность стола. — Ты когда-нибудь вообще ешь нормальную еду? — спросила она, жуя и небрежно смахивая крошки с губ тыльной стороной ладони. — Или ты питаешься исключительно чужими страхами и разочарованиями, как те проклятия, которых мы мочим? Может, тебе на завтрак подавать пару свежих кошмаров? — Я питаюсь уважением к себе и к своему рабочему пространству, — ответила Рейко, не отрываясь от ноутбука. — Это менее калорийно, чем твой рацион, и, что гораздо важнее, не требует столь варварского и шумного жевания. Но ты, судя по скорости, с которой ты уничтожаешь мои стратегические запасы печенья, решила, что я здесь для того, чтобы содержать твой бездонный желудок. Это ошибочное мнение. Я работаю здесь не ради твоего аппетита и не для того, чтобы финансировать твои гастрономические прихоти. — Ты меня бесишь, — улыбнулась Юки, и в уголках её глаз собрались смешинки. В её голосе не было ни капли злости. Это была привычная, отточенная годами перепалка, их собственный ритуал. Их странный, нелепый способ сказать друг другу: «Я рядом, я здесь, я не дам тебе сдохнуть». Для них это было важнее любых тёплых слов. — А ты меня развлекаешь, — парировала Рейко и, наконец, медленно, словно делая одолжение, подняла взгляд от экрана. Она посмотрела на Юки. Сначала на её разорванный рукав, потом на повязку, пропитанную кровью, затем на едва заметную, зажатую челюсть, выдающую боль. Её зелёные глаза чуть прищурились, став похожими на щёлочки лазерного прицела. За одну секунду она провела молниеносный медицинский осмотр, который не заметил бы никто, кроме самой Юки. — Глубоко, — констатировала она, и это слово прозвучало как приговор. — Ага, — небрежно бросила Юки, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Там был этот урод с когтями, длинными и кривыми, как старые гвозди. Я его, конечно, убила, но он успел меня зацепить. Подумаешь, царапина. Ничего серьёзного, я бы и сама перевязалась. Но ты же любишь всё контролировать, тебе это доставляет какое-то извращённое удовольствие. — Если ты умрёшь от сепсиса, я воскрешу тебя только для того, чтобы сказать: «Я же тебе говорила», — ответила Рейко холодно, но в её голосе послышалась едва уловимая, почти незаметная сталь. Она не спрашивала, она действовала. Она открыла ящик стола и достала стерильную салфетку, аккуратную, новую повязку и маленький тюбик с мазью, пахнущей травами и чем-то резким, медицинским. — Сними куртку. Живо. И перестань строить из себя героиню, которой всё нипочём. Я вижу, как ты сжимаешь челюсть, и как у тебя на лбу выступила испарина. Твой глупый страх боли делает тебя слабой и уязвимой, и это бесит меня даже больше, чем твоя неспособность аккуратно есть печенье. Юки хотела было возразить, открыла рот, но Рейко уже поднялась. Она подошла к ней почти вплотную, и от неё пахло ландышами и старой бумагой. Её движения были медленными, почти ленивыми, но в каждом из них чувствовалась хирургическая точность, отработанная до автоматизма. Она взяла Юки за рукав здоровой руки и аккуратно, не причиняя лишней боли, стянула куртку, освобождая раненое плечо. — Твои бинты — это позор, — холодно заметила Рейко, разматывая старую, сбившуюся и пропитанную кровью повязку. Её пальцы работали быстро и уверенно. — Ты перетянула их так сильно, что кровь перестала циркулировать. Ткани вокруг раны начали бледнеть. Если бы ты была моим врагом, я бы просто перерезала тебе артерию, и ты бы умерла от того, что сама себе перекрыла кислород и отрезала конечность от тела. Это было бы глупо, неэстетично, и мне пришлось бы отмывать пол от твоей глупой крови. — Спасибо за лекцию по анатомии, мамочка, — съязвила Юки, но даже не дёрнулась. Она стояла неподвижно, словно статуя, пока Рейко обрабатывала края раны холодным антисептиком, который обжигал и щипал, а затем накладывала свежую повязку. Наступило странное, почти интимное молчание. Они не говорили о том, что произошло прошлой ночью, о чудовище с когтями, о том, как Юки едва увернулась от смертельного удара. Они просто делали свою работу: она убивала, а Рейко зашивала её. Это было их молчаливое соглашение, их единственный способ заботиться друг о друге.

Внутренний монолог Рейко (от первого лица):

Она идиотка. Полная, абсолютная, неисправимая идиотка. Она бросается в бой, как безмозглая собака на мясо, не думая о последствиях, о тактике, о том, что где-то есть я, которая должна будет вытаскивать её из этого дерьма. И каждый раз, когда я смотрю на её раны, на эту красную, горячую, чужую кровь на моих руках, я думаю: «Почему я не могу расщепить её глупость? Почему я не могу просто разделить этот идиотский инстинкт самопожертвования на две половины и выбросить их в мусорку?» Я бы с радостью рассекла её черепную коробку на две идеально ровные части, если бы это заставило её быть хоть чуточку осторожнее. Но нет. Она — моё пламя. Моё единственное, пылающее, неконтролируемое пламя. И я буду перевязывать её, пока она не сгорит дотла. Или пока я не ослепну окончательно, разглядывая её глупое, веснушчатое лицо. Что, скорее всего, случится гораздо раньше. И тогда она останется совсем одна, без своего циничного, холодного детектора. А я не хочу, чтобы она была одна. Я не хочу об этом думать.

— Готово, — сказала Рейко вслух, и её голос был сухим, как шелест бумаги. Она аккуратно затянула последний узел, проверила, не слишком ли туго, и слегка хлопнула Юки по плечу. — Теперь ты выглядишь как человек, а не как участница уличной драки в переулке. Можешь одеваться. — Ай, — Юки пошевелила рукой, проверяя подвижность, и благодарно улыбнулась. — Спасибо. — Не благодари. Это не было проявлением доброты или сочувствия. Я просто не хочу, чтобы ты пачкала мне пол гноем или кровью. Или, что ещё хуже, чтобы ты скончалась, и мне пришлось бы заполнять на тебя отчёт о смерти с описанием причин и обстоятельств. Это ужасная бумажная волокита, и мой подчерк для этого слишком красивый.

***

Дверь в комнату резко распахнулась без стука, ударившись о стену с глухим звуком. На пороге стоял Сатору Годжо. Его белые, как снег, волосы взлохмачены, на лице сияла идеальная, всезнающая улыбка, а солнечные очки, которые он носил даже в помещении, скрывали его глаза, но не скрывали его самодовольства. Он был одет в свободную чёрную рубашку, небрежно заправленную в дорогие, безупречно сидящие брюки. В одной руке он держал бумажный стаканчик с кофе, от которого поднимался ароматный пар, а в другой — кусок пирожного в прозрачной пластиковой упаковке, с кремом и свежей клубникой. Он ворвался в комнату, как ураган, который попросту не заметил, что кругом уже руины. Остановился прямо по центру, развернулся на каблуках, и театрально показал на Юки пальцем: — Ого! Да ты ранена! — воскликнул он, и его голос звенел от наигранного восторга. — Как это пафосно и драматично! Тебе очень идёт, Камия! Теперь ты выглядишь как настоящая героиня эпического сказания, а не как вечно голодная школьница, которая прогуляла физкультуру, чтобы покурить за спортзалом! — Годжо-сенсей, — хмуро сказала Юки, скрестив руки на груди. — Ты пришёл сюда посмеяться надо мной или у тебя есть какое-то дело? Потому что если ты просто хочешь поднять мне настроение, то у тебя это получается с точностью до наоборот. — Обижаешь, — притворно надулся Годжо. — Я пришёл по очень важному делу, конечно! — он сделал шаг вперёд и обвёл взглядом комнату. — Ты, Рейко, и твой верный, но такой скучный меч. У меня есть для вас работа. Правда, скучная до ужаса работа. Я бы сам её сделал с закрытыми глазами, но, знаете, я слишком сильный для таких мелочей. Если я пойду сам, от здания и всего квартала вокруг не останется ничего, кроме разве что горы пыли. А начальство, как вы знаете, очень любит бумаги и отчёты, а не руины и жалобы местных жителей. — У тебя есть начальство? — спросила Рейко, даже не поднимая глаз от ноутбука. Её голос был абсолютно ровным, без тени сарказма или удивления. — Я всегда думала, что ты сам себе начальник, потому что ты гений, красавчик и вообще центр вселенной. Разве кто-то посмеет тебе приказывать? Годжо расхохотался. Громко, по-настоящему, заливисто. Его смех, высокий и звонкий, разлетелся по комнате, заставляя пылинки танцевать в луче света. — Боже, Рейко, ты сегодня просто в ударе! — восхитился он, утирая выступившую слезу. — Я обожаю, когда ты злая и язвительная! Это делает тебя почти живой, а не похожей на ходячий экземпляр энциклопедии. Ты прекрасна в своей холодности! Он с размаху плюхнулся на стул, стоящий рядом с её столом, и бесцеремонно закинул свои ноги в дорогих кожаных туфлях прямо на идеально чистую поверхность её стола, отчего на тёмном дереве остался мокрый след от подошвы. Рейко медленно, словно в замедленной съёмке, перевела взгляд с монитора на его обувь, оставляющую грязь на её столе. Затем её взгляд поднялся на его лицо, потом снова упал на его ноги. В комнате повисла звенящая тишина. Она длилась три долгих секунды, потом восемь, потом десять. Стало слышно, как капает вода из старого кондиционера. — Если ты, Сатору Годжо, не уберёшь свои грязные ботинки с моего стола в течение трёх секунд, — произнесла Рейко ледяным, металлическим голосом, который резал уши острее любого клинка, — я расщеплю твоё драгоценное зрение на две половины так, что ты будешь видеть своё идеальное отражение в каждой луже, в каждой капле воды, в каждом зеркале по всей Японии. И тебе придётся бесконечно любоваться собой, пока ты не сойдёшь с ума от собственной красоты. Я слышала, ты любишь себя до безумия. Это будет очень поучительный и терапевтический опыт. Годжо продолжал улыбаться, шире прежнего, но его ноги со стола исчезли. Он убрал их медленно, почти лениво, делая вид, что это его великодушное одолжение, а не акт выживания. — Ой, какая ты строгая и несговорчивая! — пожаловался он, но в голосе не было ни капли обиды. — Ладно, ладно, слушайте, раз вы такие серьёзные. К югу от Токио, на окраине, есть заброшенный торговый центр «Санрайз-Молл». Он стоит пустой уже лет двадцать. Оттуда исходит странный, искажённый сигнал. Мне кажется, там завелось что-то, что не умеет пользоваться столовыми приборами и не знает, что такое этикет. Второй класс, по моим прикидкам. Может быть, чуть выше, если оно много ело. — Второй класс? — переспросила Юки, и в её голосе послышалось разочарование. — Это всё? Ты гонишь нас из-за какой-то мелюзги второго класса? Я думала, будет что-то серьёзное, а не прогулка по заброшке. — Мелюзга? — Годжо театрально приложил руку к сердцу, изображая смертельную обиду. — Ты ранишь мою чуткую душу, Камия! Этот твой «мелюзга» уже откусил руку одному опытному заклинателю второго ранга, который пошёл туда проверить сигнал. Просто откусил её и съел. Как кусок суши. Так что будьте там предельно осторожны. Или, знаете, не будьте, мне, в принципе, всё равно. Главное, чтобы отчёт о проведённой операции был подан вовремя и без орфографических ошибок. И чтобы вы вернулись живыми. Хотя бы потому, что искать новых идиотов, готовых работать с вами, очень хлопотно. Рейко резко захлопнула ноутбук. Щелчок прозвучал сухо и резко, отрезая воздух в комнате, словно она перерубила невидимую нить разговора. — И это всё, что ты хотел нам сказать? — спросила она, и её голос сочился ледяным сарказмом. — Ты мог бы просто позвонить или отправить сообщение, но ты пришёл лично, потратил наше время, чтобы полюбоваться на нас и, я уверена, съесть это пирожное за наш счёт, чтобы мы не попросили у тебя ни кусочка. — Я просто люблю вас видеть, — улыбнулся Годжо, сверкнув идеальными зубами. — Вы две — самое интересное, что есть в этом сером и скучном здании. Кроме меня самого, конечно же. Вы моё маленькое утреннее шоу. — Ты абсолютно и невыносим, — отрезала Рейко, и её пальцы сжались в кулак. — Знаю! Поэтому я и сильнейший, — самоуверенно ответил Годжо, вставая и потягиваясь, как сытый кот. Он направился к двери, но на полпути обернулся, словно вспомнил что-то важное. — Ах да, чуть не забыл! Мегуми Фушигуро зайдёт к вам через час, если у него будет свободное время. Он знает об этой миссии и если вам понадобится помощь… ну, он подстрахует. Хотя я думаю, у вас всё получится. Вы же у меня самые талантливые, безбашенные и самые красивые ученицы! — Он подмигнул им обоим, и, не дожидаясь ответа, исчез за дверью, оставив за собой лишь запах дорогого парфюма с нотками сандала и лёгкую, почти осязаемую волну чужого, ничем не прикрытого высокомерия.

***

Время: 09:00 утра.

Ровно через час дверь открылась снова. На этот раз без стука и без театральных эффектов, но с тяжёлым, почти ощутимым присутствием, которое заполнило собой всё пространство комнаты. Мегуми Фушигуро вошёл, как тень, не производя почти никакого шума. Его чёрные, как вороново крыло, волосы, небрежно подстриженные, спадали на лоб, закрывая часть лица. Он был одет в стандартную школьную форму, но носил её с такой серьёзностью, будто это была боевая военная униформа, а не одежда для учёбы. Его тёмные, глубокие глаза обвели комнату быстрым, цепким взглядом. Он мгновенно заметил разорванный рукав куртки Юки, свежую, белоснежную повязку на её плече, идеально ровную осанку Рейко и её слегка напряжённые плечи. Он считал информацию быстрее, чем любой сканер. — Вы получили задание от Годжо-сенсея? — спросил он. Его голос был ровным, лишённым всяких интонаций, как у человека, который давно привык не показывать эмоций. — Да, — ответила Юки, не глядя на него. — Торговый центр «Санрайз-Молл». Говорят, там завелась какая-то зубастая мелюзга второго класса. Мы пойдём, раздавим её, и вернёмся к обеду. — Это не мелочь, — тихо, но твёрдо сказал Мегуми, и его голос заставил Юки обернуться. — Заклинатель, которого туда отправили до вас, был официально второклассником, но с большим опытом реальных боёв. Он не просто потерял руку. Он был найден в состоянии шока, он ничего не помнил, кроме того, что монстр… двигался слишком быстро. Я предлагаю вам не недооценивать противника. Это может быть фатальной ошибкой. — О, смотрите-ка, — Рейко подняла взгляд от бумаг и посмотрела на Мегуми с лёгкой, едва заметной усмешкой на губах. — Маленький Фушигуро пришёл к нам, чтобы давать советы. Как это трогательно и мило. Ты как всегда серьёзен, Мегуми. Ты когда-нибудь улыбаешься? Если хочешь попрактиковаться, просто представь, что твой старик вернулся домой с полными сумками продуктов и, наконец, извинился. А, нет, он же сбежал, даже не попрощавшись. Забудь, это была плохая мысль. Мегуми сжал кулаки, его костяшки побелели. Его лицо осталось бесстрастным, но на мгновение в глубине его глаз мелькнула быстрая, острая тень боли, которую он тут же погасил усилием воли. Он не ответил на колкость. Вместо этого он просто посмотрел на Рейко своим тяжёлым, немигающим взглядом, от которого становилось не по себе, и сказал, чеканя каждое слово: — Я вас предупреждаю. Моя сестра… Тсумики — она мне очень дорога. Она единственная, кто у меня есть. И если вы умрёте, мне придётся объяснять ей, почему ещё двое людей, которых она могла бы знать, перестали существовать. Это создаст мне лишние, совершенно ненужные проблемы. Так что, пожалуйста, постарайтесь не умирать. Проявите немного эгоизма. — Ого, — ухмыльнулась Юки, наклонив голову. — Ты почти проявил заботу, Фушигуро. Даже косвенную. Я тронута до глубины души. У меня аж слёзы наворачиваются. — Это не забота, — отрезал Мегуми, и его голос стал ещё холоднее. — Это прагматизм и рациональный подход. — Он достал из кармана чёрный мобильный телефон, бегло посмотрел на экран и убрал его обратно. — У меня есть собственные дела, на которые нужно тратить время. Я просто зашёл, чтобы передать вам дополнительные данные, которые мне удалось собрать. Проклятие обладает необычной чувствительностью к звуковым вибрациям. Оно атакует только тогда, когда слышит громкий шум. Используйте это. Удачи. Он развернулся и, не попрощавшись, бесшумно вышел, оставив дверь слегка приоткрытой. Юки посмотрела на дверь, которая медленно закрылась за ним, и тихо хихикнула. — Он такой угрюмый, этот парень. Просто ходячая туча. Как будто его заставили работать в свой единственный выходной и лишили последней радости в жизни. Мне кажется, у него на лбу написано «не подходить, убьёт». — Его заставили работать каждый божий день, — поправила Рейко, которая вернулась к своим бумагам. — Он живёт в этом мире, как и мы. Только он ещё наивно верит, что можно быть хорошим мальчиком и спасти всех. Он ещё не привык к тому, что почти все вокруг — враги. Это и мило, и глупо одновременно. Пройдёт время, и он станет таким же циником, как мы. Или умрёт. — Ты бы тоже была милой, если бы позволила себе хотя бы раз улыбнуться, а не только скалиться, как змея, — подколола Юки, подходя к столу. — Я бы улыбнулась, если бы увидела нечто, достойное улыбки, — ответила Рейко, не поднимая головы. — Пока что я вижу только дождливый, серый день за окном и твою сломанную, перевязанную руку. Поверь, в этом нет ничего смешного. Наоборот, это очень грустное зрелище.

***

Сцена за окном. Перемещение.

Время: 09:45 утра.

Такси, старое и дребезжащее, с водителем, который всю дорогу слушал какую-то грустную энку, остановилось у покосившегося, полуразрушенного забора торгового центра. Здание выглядело так, будто его забросили не двадцать, а все пятьдесят лет назад. Стёкла были полностью выбиты, бетонные стены покрыты глубокими, паутинистыми трещинами, в которых уже выросла трава, а входную дверь кто-то намертво заварил толстыми стальными листами. Вокруг простиралась старая, заросшая сорняками парковка, асфальт на которой потрескался и превратился в кашу, смешанную с грязью и битым стеклом. Дождь всё так же моросил, мелкий и противный, делая всё вокруг серым, однообразным и совершенно безжизненным, словно мир лишился всех красок. Юки вышла из машины первой, с силой хлопнув дверью. Она накинула капюшон своего лёгкого плаща, но ткань быстро промокла, и холодные капли начали стекать по её спине. Она не обратила на это никакого внимания. Её глаза, блестящие и азартные, впились в мрачный силуэт здания. — Ну что ж, чур, я первая, — сказала она, сжимая рукоять катаны. — Если там есть что-то хоть немного интересное, я убью его. Если там никого нет — я всё равно найду, что убить, потому что мне нужно как следует размяться после этой скучищи. — Какой неуёмный энтузиазм, — раздался позади неё сухой, язвительный голос Рейко. — Ты похожа на ребёнка, которого наконец-то пустили в кондитерскую. Только учти, что эта кондитерская — старый, сырой склеп. И ты не ешь сладкое, ты пьёшь кровь. Сладкое здесь закончилось, остались только кости и плесень. Рейко вышла из такси гораздо медленнее, чем Юки, поправила воротник и одёрнула куртку. Капли дождя не касались её: над головой она держала большой, чёрный, строгий зонт, как у английской леди. Несмотря на слякоть, хлюпающую под ногами, и грязь, она выглядела так, будто только что вышла из дорогого бутика, а не собралась уничтожать проклятие. — Ты серьёзно? — удивилась Юки, указывая на зонт. — Ты взяла с собой зонт? Мы идём убивать проклятие, которое откусило руку опытному заклинателю! Какой, к чёрту, зонт? Где твой боевой дух? — Мой боевой дух заключается в моём интеллекте, — парировала Рейко, и её голос был ровным, как поверхность стола. — И, в отличие от тебя, я не собака. Я не люблю мокнуть, я не люблю, когда на меня капает вода с потолка, и я ненавижу чувство мокрой одежды на теле. И вообще, если я умру от обычной простуды, это будет самый нелепый и позорный конец для расщепителя реальности. И тогда тебе придётся искать себе другого напарника, который будет терпеть твои выходки. Представляю, какой это будет кошмар. Юки хмыкнула, закатила глаза, но спорить не стала. Она знала, что Рейко никогда не отступит, если дело касается её комфорта. — Ладно, идём, — бросила она и первой двинулась к зданию.

***

Они вошли внутрь через широкую дыру в стене, которую, судя по всему, проломили совсем недавно. Внутри было темно и сыро. Свет пробивался только через высоко расположенные, выбитые окна, создавая на мокром, заваленном мусором полу странные, полосатые тени. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом гнили, старой плесени, сырого бетона и ещё чем-то сладким, приторно-тошнотворным, как будто где-то в глубине здания протухло большое количество мяса. Юки медленно, бесшумно вытащила катану из ножен. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, тускло блеснуло в сером свете. Она замерла и прислушалась. Вокруг стояла мёртвая тишина, лишь где-то наверху мерно капала вода с прогнившего потолка, да ветер завывал в разбитых окнах, проносясь по пустым коридорам, словно призрак. — Ты чувствуешь его? — спросила она шёпотом, не оборачиваясь. — Разумеется, — ответила Рейко, закрывая зонт и ловко убирая его под куртку. Её голос был деловым и спокойным. — Он находится прямо в центре здания. Второй этаж. Зона фуд-корта. Очень предсказуемо для твари, которая любит есть. — Откуда ты знаешь? — удивилась Юки. — Ты видишь его через стены? — Нет, моя дорогая, я слышу, как он пережёвывает кости, — ответила Рейко с ледяным сарказмом, и на её лице появилась лёгкая, почти незаметная гримаса отвращения. — Скорее всего, у него там завтрак. Или, возможно, он просто скучает и грызёт свои собственные зубы. Трудно понять мысли этих примитивных тварей, их мировоззрение ограничено желудком. Но, судя по звуку и скорости, с которой он хрустит, он закончит свой завтрак примерно через пять минут. Если мы не поторопимся, он ляжет спать, и нам придётся его будить, а это, поверь, очень неблагодарная работа. Они двинулись по длинному, тёмному коридору первого этажа. Их шаги гулко отдавались эхом в пустоте. С потолка то и дело падали крупные капли воды, оставляя на затоптанном полу тёмные, расплывающиеся пятна. Юки шла чуть впереди, держа меч наготове, а Рейко двигалась на два шага позади, внимательно оглядывая пространство.

Внутренний монолог Юки (от первого лица):

Я ненавижу такие места. Они всегда полны мусора, не только физического, но и ментального. Я слышу их голоса, их застрявшие в стенах страхи, их последние крики, их агонию — они впитались в бетон, в трещины, в эту гнилую, вязкую энергию, которая висит в воздухе, как туман. Мой меч — это единственный ответ для них, для этих теней. Тупой, резкий, кровавый ответ. А Рейко… она просто стоит и слушает. Она как детектор лжи для мира проклятий. Она слышит их раньше, чем я их вижу, она знает их слабости до того, как они успевают сделать первый шаг. Меня это бесит до чёртиков. Но это же и спасает мне жизнь. Без неё я бы давно влетела в ловушку, как муха в паутину, и сдохла бы в какой-нибудь канализации. А так — я просто влетаю в ловушку, убиваю того, кто её поставил, и ухожу ужинать. Потому что я знаю: она всегда будет смотреть мне в спину, холодная и надёжная, как стальной клинок.

***

Фуд-корт. Второй этаж.

Время: 10:12 утра.

Они поднялись по эскалатору, который давно не работал — его ступени были покрыты слоем пыли, а механизм издавал жалобный скрип при каждом шаге. Фуд-корт, когда-то бывший центром притяжения, теперь превратился в огромное, мрачное пространство с остатками пластиковых столов, перевёрнутых стульев и разбитых, свисающих с потолка светильников. В воздухе висела густая, липкая вонь. На полу красовалась большая лужа крови — не свежей, уже тёмной и засохшей, но всё ещё влажной, словно она была пролита совсем недавно, несколько часов назад. Видимо, предыдущий заклинатель оставил здесь не только свою руку, но и много всего другого. В самом центре фуд-корта, прямо посреди этого хаоса, на корточках сидел монстр. Он был похож на гигантскую жабу, но вместо кожи его покрывала неровная, как будто слепленная вручную, бетонная корка, из которой торчали острые, зазубренные шипы. Его маленькие, красные, злые глазки, горящие внутренним огнём, злобно сверкали в полумраке. Он держал в своих огромных, грубых лапах что-то тёмное и большое и с хрустом, от которого мороз продирал по коже, пережёвывал это. Судя по звуку и форме, это была человеческая нога, обутая в остатки ботинка. — О, — протянула Юки, не скрывая отвращения, и её брови поползли вверх. — Он не только страшный, но и совершенно невоспитанный. Он даже не подождал нас, чтобы приступить к трапезе. Где элементарные манеры? — Ты ожидала, что он накроет скатерть, зажжёт свечи и предложит нам чай? — ответила Рейко, встав чуть позади напарницы, на безопасном расстоянии. — Проклятия не умеют сервировать стол. Они умеют только жрать, гадить и умирать. Но, к сожалению, умирают они всегда слишком медленно и с большим количеством шума. Это неэстетично. Проклятие, услышав голоса, подняло свою огромную, шишковатую голову и уставилось на них своими красными, злыми глазами. Оно издало глухой, вибрирующий рык, который прокатился по всему фуд-корту, заставляя пыль на полках вздрогнуть. Его пасть широко раскрылась, обнажая несколько рядов жёлтых, неровных, острых как иглы зубов, с застрявшими между ними кусками плоти. — Оно злится, — констатировала Рейко, скрестив руки на груди. — Кажется, ты грубо помешала ему завтракать. У него такое выражение лица, будто ему наступили на любимую мозоль. — Ну что ж, — оскалилась Юки, сжимая катану, — значит, я буду его десертом. И она прыгнула вперёд. Её катана со свистом рассекла воздух, но первый, стремительный удар пришёлся в лобовую часть панциря. Металл с оглушительным звоном ударился о камень, и из-под лезвия посыпались искры. Проклятие даже не пошатнулось, словно удар был для него неощутимым прикосновением. Оно медленно, но мощно повернулось всем телом и с размаха ударило своей тяжёлой, костистой лапой. Юки едва успела увернуться, уходя в бок, но один из острых шипов всё же задел её плечо, и куртка на этом месте разошлась, обнажив свежую кожу. — Чёрт! — выругалась она, перекатываясь в сторону, чтобы избежать повторного удара. Плечо заныло, отдавая тупой болью в позвоночник. Она привыкла к этой боли, к этому знакомому, до тошноты ощущению, но каждый раз оно выбивало её из колеи на долю секунды. Она попыталась нанести второй удар, на этот раз с другой стороны, целясь в шею, где бетонный панцирь казался тоньше. Но монстр был слишком быстрым для своего размера. Лезвие снова отскочило, оставив лишь тонкую, белую царапину на его броне. Проклятие зарычало ещё громче, развернулось и ринулось на неё, с грохотом топая по бетону, от чего пол вибрировал под ногами. — Рейко! — крикнула Юки, уворачиваясь от очередной, сокрушительной атаки, которая пробила в полу глубокую трещину. — Оно не пробивается! Это какой-то чёртов бетонный шар! Мои удары для него как комариные укусы! — Я заметила, — абсолютно спокойно ответила Рейко. Она по-прежнему стояла на месте, даже не изменив позы. Её руки были скрещены на груди, а лицо оставалось бесстрастным. Она смотрела на монстра с таким видом, будто решала для себя, стоит ли ей вообще тратить время на это уродство или проще будет просто уйти, пока он не остыл. Капли дождя, просачивающиеся через дырявую крышу, падали на её чёрно-белые волосы, поблёскивая как мелкие бриллианты, но она не обращала на них внимания. — Он слепой? — спросила она вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, просто размышляя. Проклятие, будто услышав её, медленно повернулось к ней. Его красные, горящие глаза уставились прямо в её лицо, в её зелёные, ледяные глаза, в её странные, неестественные волосы. — Нет, — ответила Рейко самой себе с лёгким, едва заметным разочарованием. — Он видит. Просто отлично. — Я сейчас умру, а ты будешь анализировать его зрение и проводить психологический портрет! — рявкнула Юки, едва уворачиваясь от очередной, смертоносной лапы, которая пролетела в сантиметре от её головы, сбив с неё капюшон. — Не умрёшь, — отрезала Рейко с той же убийственной холодностью. — Ты же моя Камия. Ты горишь даже под водой, в самом центре ада. А сейчас замолчи и сделай шаг влево, ровно на три метра. И перестань думать, что я просто стою и смотрю на твой цирк. Юки, не задавая вопросов и не думая ни секунды, резко прыгнула влево, как было сказано. Она доверяла Рейко абсолютно, слепо, почти инстинктивно. Даже когда её собственное чутьё, её боевой инстинкт, кричал ей «бей вправо, сейчас!», голос Рейко всегда оказывался точнее, словно она знала будущее. В ту же секунду Рейко чуть шевельнула пальцами. Медленно, едва заметно, словно дирижёр, дающий знак оркестру. Её зелёные глаза сфокусировались на проклятии, и она направила свой взгляд, как оружие, прямо в его расширившиеся зрачки. Монстр замер на мгновение, словно его парализовало.

Внутренний монолог Рейко (от первого лица):

Его глаза. Такие примитивные, несовершенные, созданные только для того, чтобы видеть, где еда, а где враг. Он смотрит на мир так, будто мир — это просто огромный кусок мяса, который можно сожрать. Я ненавижу эту простоту, эту тупую, животную ярость. Я ненавижу, когда враги не дают мне работы, когда они не заставляют меня думать. Но сегодня… сегодня я покажу этому монстру, что такое настоящая сложность. Я покажу ему, что есть вещи, которые его примитивный мозг никогда не сможет увидеть. Потому что я — расщепитель реальности. И сегодня я расщеплю его убогую реальность на две половины, как разрезаю лист бумаги.

Рейко активировала свою технику — «Сплиттер Вижн». Проклятие замерло, и его взгляд стал стеклянным. Вместо одного фуд-корта оно увидело два, идеально наложенных друг на друга, но слегка смещённых. Вместо одной Юки, бегающей от него, оно увидело две. Они стояли по разные стороны от него, синхронно делали одинаковые движения, и обе были одинаково реальны. Его мозг, примитивный, не приспособленный к таким сложностям, не мог обработать этот двойной сигнал. Оно застыло на месте, его огромная голова дёргалась то в одну сторону, то в другую, пытаясь понять, куда же на самом деле надо бить. Его шипы угрожающе топорщились, но он был беспомощен, как пьяный, пытающийся поймать две мухи одновременно. — Сейчас, — тихо, почти нежно произнесла Рейко, и её голос прозвучал как приговор. — Пока он в замешательстве. Ударь его прямо в раскрытую пасть. Ты ведь любишь кровавые финалы, не так ли? Юки, видя, что враг застыл в дезориентации, быстро вскочила на пластиковую стойку бывшего кафе, оттолкнулась от неё с силой и, как хищная птица, вонзила своё остриё прямо в раскрытую, рычащую пасть проклятия, где его глотка была мягкой и незащищённой. Лезвие вошло по самую рукоять, пробивая внутренности насквозь. Раздался оглушительный хруст ломающихся зубов, хрип, полный боли и удивления, а затем чудовище дёрнулось, забилось в предсмертной агонии и с оглушительным грохотом рухнуло на пол, разбивая своим весом несколько пластиковых стульев. Его бетонный панцирь покрылся глубокими трещинами, из которых начала сочиться густая, тёмная кровь, горячая и вонючая, смешиваясь с пылью и грязью. Юки ловко выдернула меч, с отвращением стряхнула с него липкую кровь и отскочила назад, подальше от разлагающейся туши. — Фу, — брезгливо сказала она, морща нос. — Какой же он жирный и противный. Воняет так, будто он всю жизнь питался тухлой рыбой из сточной канавы и запивал это грязью. Теперь и от меня будет пахнуть этой дрянью, пока я не приму душ. Рейко, наконец, опустила руки и медленно, с чувством собственного достоинства, подошла к ней. На её лице не отразилось ни капли эмоций, лишь лёгкое, едва заметное удовлетворение от хорошо выполненной работы. — Ты слишком долго медлила с ударом, — сухо констатировала она, будто ставила диагноз. — Я уже начала думать, что ты хочешь поесть и решила взять его с собой на обед. — Я не медлила! — возмутилась Юки. — Я дала тебе достаточно времени, чтобы ты могла развернуть свою красивую и эффектную технику! Если бы я ударила раньше, он бы не застыл, а я бы не хотела, чтобы мне снова порвали куртку. — Ах да, «красивую технику»? — Рейко подошла к трупу и посмотрела на него сверху вниз, как на сломанную вещь. — Я бы сказала, что она просто эффективна. Хотя, если честно, я бы предпочла, чтобы он скончался от того, что его собственные глаза лопнули от скуки. Это было бы гораздо чище и с меньшим количеством грязи. Но, видимо, твой меч всегда будет громче моей логики. А кровь, разлетающаяся во все стороны, — это, по-видимому, твоя любимая форма искусства. — Ну, ты же любишь, когда всё чисто и стерильно, — усмехнулась Юки, убирая катану в ножны. — Так что на этот раз тебе придётся терпеть. — Да, я очень люблю чистоту, — ответила Рейко, поправляя воротник и стряхивая невидимую пылинку с рукава. — И я особенно люблю, когда ты не пачкаешь мои вещи своей глупой кровью и своим запахом пота. Но ты, как всегда, плевала на мои пожелания. Ты даже не дала мне насладиться моментом.

***

Выход из торгового центра.

Время: 10:35 утра.

Они вышли обратно на улицу, и свежий, влажный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом мокрого асфальта. Дождь усилился, превратив залитую водой парковку в огромное, тёмное зеркало, в котором отражались серые облака и разрушенное здание. Юки снова натянула капюшон, чувствуя, как холодный ветер пробирается под мокрую куртку, и поёжилась. — Холодно, — сказала она, сжимаясь. — Зато свежо, — ответила Рейко, раскрывая зонт. — Внутри воняло тухлой жабой и смертью. А здесь, на улице… здесь пахнет мокрым асфальтом, прелой листвой и свободой. Это гораздо более цивилизованно и приемлемо для обоняния. — Ты всегда находишь что-то приятное даже в самом отвратительном и грязном, — улыбнулась Юки, глядя на струи дождя. — Это называется цинизм, моя дорогая. Это основа нашего выживания. Если бы я искала только приятное и улыбалась каждому цветку, я бы давно умерла от разочарования в этом мире и от собственной глупости. Они молча сели на старую, мокрую скамейку у входа, ожидая, пока такси, вызванное Рейко по телефону, доедет до них. Рейко чуть наклонила зонт, закрывая от дождя их обеих. Юки, чувствуя плечом тепло тела Рейко, ощутила, как напряжение боя постепенно отпускает её. — Знаешь, — сказала Юки, глядя на бесконечный серый дождь, — я иногда думаю, что мы живём в мире, который нас просто ненавидит. Он постоянно пытается нас убить, подсунуть нам какую-то тварь, отправить в гиблое место. Но мы всё ещё здесь, мы всё ещё дышим. — Потому что мы, как ядовитые насекомые, — ответила Рейко, и её голос был тихим, почти задумчивым. — Мы слишком мерзкие и живучие, чтобы умереть легко. И слишком сильные, чтобы нас кто-то убил, кроме нас самих. Люди вокруг нас умирают, когда теряют волю к жизни. Мы же эту волю, эту злость, не потеряли. — Ты так говоришь, будто мы герои, — усмехнулась Юки, толкнув её плечом. — Никогда. Я работаю здесь, потому что у меня нет другого выбора, потому что я не могу жить в нормальном мире со своим даром. А ты работаешь, потому что тебе, в глубине души, нравится убивать и чувствовать адреналин. И это единственное, что делает нас хорошей командой. Я не люблю твою кровь, которая пропитывает мои бинты, ты не любишь мою холодную логику. Но вместе мы убиваем. Это и есть наша работа, наше призвание и наш единственный способ общаться. — Ты меня бесишь, — улыбнулась Юки. — Я знаю. Именно поэтому я тебе и нравлюсь. Юки засмеялась. Искренне, громко, запрокинув голову. Её смех, звонкий и молодой, разнёсся по пустынной, мокрой улице, смешиваясь с шумом падающего дождя и создавая странный, нелогичный контраст с мрачным пейзажем. Она снова толкнула Рейко плечом. — Ну, идём скорее. Есть жутко хочу, я умираю с голоду. Ты меня угощаешь. — Я угощаю? — Рейко приподняла одну идеально выщипанную бровь. — Это ты убила монстра, а я должна платить? Где же здесь логика? — Логика в том, что я — твой верный, но туповатый меч, — ответила Юки, поднимаясь. — А ты — мой умный, циничный глаз. А мечи, как известно, должны хорошо питаться. Иначе они тупятся и начинают кусать своих хозяев. — Ты тупишь не от голода, а от врождённой глупости, — ответила Рейко, но она уже поднималась со скамейки, убирая зонт, так как дождь начал стихать. — Ладно, идём. Но ты будешь есть то, что я выберу. И никаких капризов. — А что ты выберешь? — с интересом спросила Юки. — Лапшу. Самую обычную, дешёвую, в маленьком киоске на углу. Чтобы ты не привыкала к хорошей жизни. И чтобы у тебя не появлялось иллюзий, что я собираюсь тебя баловать. Раскошелилась я только из-за того, что ты выглядишь как побитая собака. Юки закатила глаза, но на её лице всё ещё сияла тёплая, благодарная улыбка. Она подошла к краю большой лужи, которая преграждала им путь к тротуару, и, не раздумывая, протянула руку Рейко. — Давай. Помогу тебе перешагнуть. Не хватало, чтобы ты, наша гордость и красавица, замочила свои идеальные ботинки в этой грязи. Будешь потом всю неделю ныть о несовершенстве этого мира. Рейко на мгновение заколебалась, но затем, не сказав ни слова, вложила свою тонкую, холодную ладонь в тёплую ладонь Юки. Она позволила ей помочь перешагнуть лужу, даже когда они уже оказались на сухом асфальте, её пальцы на долю секунды сжали руку Юки с неожиданной силой, а затем отпустили, когда они отошли на тротуар. Рейко не сказала ни слова благодарности, но в этом молчании было сказано гораздо больше, чем в любых словах. Они направились в маленькую раменную, стоящую на углу следующей улицы. Оттуда доносился аппетитный, густой запах мясного бульона, смешанный с запахом зелёного лука и свежего теста. Юки заказала самую большую порцию, с двойным мясом и острым перцем, и начала жадно хлебать дымящийся бульон, не обращая внимания на пар, обжигающий язык и губы. Она громко и с наслаждением втягивала длинную, скользкую лапшу, издавая при этом весьма неприличные звуки. Рейко сидела напротив, сложив руки на столе, и смотрела на неё с лёгкой, едва заметной брезгливостью, которая, впрочем, была лишь искусной маской, за которой скрывалась тихая, безграничная нежность. — Смотри, как ты ешь, — назидательно сказала Рейко, наблюдая за тем, как Юки втягивает очередную порцию лапши с хлюпаньем, разбрызгивая бульон. — С тем же самым рвением, с той же страстью ты вонзаешь свой меч в черепа врагов. Ты едина в своих желаниях: жрать и убивать. Ты — примитивный и прекрасный организм. Юки, жмурясь от удовольствия и обжигаясь, проглотила и ответила с набитым ртом, отчего её голос прозвучал неразборчиво: — Ага! Жрать и убивать — это мои главные таланты. Не завидуй. Тебе такие не даны, потому что ты слишком умная и утончённая. — Я завидую только твоей способности есть с таким громким хрустом, что у соседей закладывает уши. — сухо отрезала Рейко. — Ты ужасна, Камия. Абсолютно невоспитанна. — Но ты всё ещё сидишь здесь и смотришь на это, — ухмыльнулась Юки, не переставая жевать. — Потому что ты платишь за свой обед. А точнее, я плачу за твой обед. Мне нужно контролировать свой бюджет, чтобы ты не разорила меня окончательно. Рейко сделала всего один маленький глоток зелёного чая из чашки. Она не заказала себе лапшу. Она просто сидела, смотрела, как Юки уничтожает запасы бульона, и в этом её внимательном, строгом взгляде не было ни капли раздражения. Там была только тихая, скрытая за семью замками привязанность, которую она не позволила бы себе выразить даже под угрозой смерти.

***

Той же ночью. Общежитие.

Время: 21:00 вечера.

Юки лежала на своей кровати, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок, на котором играли отсветы уличных фонарей. Она вспоминала сегодняшний день: как она почти промахнулась, как Рейко своим голосом остановила её от неверного шага, как она держала её за руку на улице, помогая перешагнуть лужу, как они сидели в раменной, и Рейко молча смотрела на неё.

Внутренний монолог Юки (от первого лица):

Она не позволяет себе быть слабой. Она не позволяет себе быть живой, чувствующей, уязвимой. Она — бетонная стена, и она привыкла, что её никто не может пробить. Но я-то знаю, что она — моя самая большая слабость. Моя главная, моя единственная ахиллесова пята. И если она умрёт, если она исчезнет из моей жизни, я сожгу этот гребанный мир дотла. Я разнесу его в пыль, я уничтожу каждого, кто будет виноват в этом, просто чтобы не чувствовать эту пустоту в груди, которая разъедает меня изнутри. Она — причина, по которой я ещё не сошла с ума от всей этой крови, от этого бесконечного насилия. Потому что я знаю, что она ждёт меня дома. Скучная, циничная, ядовитая, холодная. И моя. И я не хочу её терять. Я не выживу, если потеряю её.

В соседней комнате Рейко сидела за небольшим письменным столом, завернувшись в мягкий, клетчатый плед, который она взяла из шкафа. Она пила зелёный чай из фарфоровой чашки и смотрела в тёмное, мокрое окно. На бесконечный дождь, который всё не прекращался. На далёкие, расплывающиеся огни спящего города. На то, как холодные струи воды разбиваются о стекло, оставляя на нём прозрачные, стекающие дорожки. Она не думала о прошедшем бое. Она думала о том, как Юки улыбнулась, когда они вышли из центра, и в её глазах блеснул азарт. Как её пальцы дрогнули, когда Рейко коснулась её раны. Как она, без сомнений, сжала её руку, когда они переходили лужу. Как она ела лапшу, обжигаясь, и смеялась, звонко и искренне.

Внутренний монолог Рейко (от первого лица):

Мне нужна эта дура. Эта тупая, безрассудная, горячая, взрывная дура. Каждый день она делает что-то, что могло бы её убить, и каждый раз я задерживаю дыхание, пока она не встанет. Если она когда-нибудь сгорит, если её пламя погаснет — я останусь совсем одна в этом ледяном, сером мире. И я не хочу быть одна. Я не хочу, чтобы тишина стала моим единственным спутником. Даже если я никогда не скажу ей этого вслух, даже если я буду язвить и колоть её до самого конца наших дней. Она — мой свет. Мой единственный, тёплый, живой свет. И я вижу его даже сквозь свою чёрно-белую, расщеплённую реальность. Только она, со всей своей глупостью и отвагой, держит меня на плаву в этом бесконечном море боли.

Рейко откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Она чувствовала, как усталость разливается по всему телу, но сон не шёл. — Завтра будет новый день, — прошептала она в темноту, обращаясь скорее к самой себе. — И новый враг. И я снова буду стоять и ждать, пока она убьёт его своим дурацким мечом. А потом мы снова поедим дешёвую лапшу и будем ругаться, как старые ворчливые супруги. И это будет наш день. Наш обычный, отвратительный, пропитанный кровью и адреналином день. Она открыла глаза и посмотрела на часы, стоящие на столе. 21:15. Стрелки бежали неумолимо вперёд.

«Она уже, наверное, спит, — подумала Рейко. — Спит и видит свои дурацкие сны про монстров и лапшу. А я сижу здесь и смотрю на дождь. Мы две половинки одного целого. Чёрная и белая, тьма и свет, хаос и порядок. Молния и тишина. Яд и лекарство. Если я когда-нибудь потеряю её, я расщеплю не реальность. Я расщеплю себя.»