Лунный проспект

Вечер после встречи с Мэри оставил странное послевкусие. Это не был восторг — скорее тревожное предвкушение, похожее на состояние перед прыжком с большой высоты. Они с Джеймсом поднялись на свой этаж. Коридор встретил их тишиной и запахом старого дерева — уютной, почти стерильной тишиной, которая так контрастировала с криками на арене. Их двери смотрели друг на друга, как два безмолвных стража. — Зайдешь? — Джеймс уже крутил ключи на пальце, его лицо, всё ещё раскрасневшееся от холода, светилось той привычной беспечностью, которая обычно заражала и Сириуса. — Нет, Сохатый. В другой раз. Хочу… просто посидеть в тишине, — Сириус выдавил слабую улыбку, которая далась ему чуть сложнее, чем обычно. Джеймс понимающе кивнул, коротко похлопал его по плечу и скрылся за своей дверью. Сириус остался один. Щелчок замка прозвучал в пустой квартире как выстрел. Он не стал включать свет. Прошёл в гостиную, где окна выходили на город, и опустился на пол прямо у стены, привалившись к ней спиной. В темноте город за стеклом казался декорацией из немого кино. Его пальцы всё ещё подрагивали. Он смотрел на свои руки — длинные, тонкие, с узловатыми суставами — и вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает холод. Звук органа Это воспоминание не просто пришло — оно ударило его, как ледяная волна. Огромный, тёмный зал их семейного поместья. Он, семилетний, сидит на высокой скамье, с трудом дотягиваясь ногами до педалей. Гулкий, низкий звук труб, который вибрировал в грудной клетке. «Нет, Сириус. Фа-диез. Ты опять берешь фа-диез как обычную ноту». Голос матери был сухим, как старая пергаментная бумага. Он помнил это ощущение: страх, который сковывал движения еще сильнее. И когда он снова ошибался — а он ошибался почти всегда, потому что руки дрожали, — последовал удар. Тяжелая, толстая книга в кожаном переплете опустилась прямо на его пальцы. Тупая, резкая боль, вспышка перед глазами. Он помнил, как сжимал губы, чтобы не заплакать, потому что «Блэки не плачут от слабости». Сириус резко выдохнул, возвращаясь в реальность. Он с силой сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, словно пытаясь перебить ту, фантомную боль из прошлого. Он ненавидел этот инструмент. Ненавидел классическую музыку, зажатую в рамки идеальной чистоты, ненавидел эту дисциплину, превращавшую творчество в пытку. Для матери музыка была порядком, законом, демонстрацией родового превосходства. А теперь Мэри со своим: «Мы видели видео». Он вспомнил тот вечер в университете, два года назад. Спонтанный, полупьяный выход на сцену, где он просто перебирал струны гитары, не думая ни о тональностях, ни об одобрении, ни о том, чтобы «не ошибиться». Он просто пел — громко, хрипло, вкладывая в каждое слово всё то, что не мог высказать дома. Хватался за стойку микрофона и пел любимую песню группы Queen. «Ты нам подходишь». Сириус запрокинул голову, глядя в потолок. В его груди боролись два чувства: жгучее желание доказать, что он больше не тот испуганный мальчик, и ледяной ужас того, что его снова попытаются втиснуть в рамки. Что, если он окажется недостаточно хорош для их «концепта»? В темноте его руки продолжали мелко дрожать. Он не был и музыкантом в классическом понимании — он был человеком, который привык убегать. И сейчас он впервые чувствовал, что бежать некуда. Музыка, которая когда-то была его личным способом кричать от боли, теперь превращалась в проект. В контракт. В обязанность. Сириус закрыл глаза. Где-то за стеной, в квартире напротив, слышалось приглушенное радио и шаги Джеймса — привычные, шумные, живые. Там был его островок безопасности. Он вспомнил теплый дом Монти и Эффи. Родителей Джеймса, которые приняли его как родного сына в шестнадцать лет. Когда он сбежал от своей семьи. Вспомнил теплые пироги Юфимии, которая закармливала его ими, каждый раз когда он грустил. Он положил руку на грудь, пытаясь унять взбешенное сердце и выдохнул. Сириус медленно поднялся с пола — ноги затекли, а мышцы, привыкшие к спортивным нагрузкам Джеймса, отозвались ноющей усталостью. Он доплелся до дивана и, не глядя, нащупал пульт. Экран телевизора вспыхнул холодным, неестественным светом, заливая комнату бледно-голубыми отблесками. Он включил какую-то случайную передачу, звук которой превратился в белый шум, успокаивающий фоновый гул. Но даже этот шум не мог заглушить мысли. Перед глазами, словно на кинопленке, снова прокрутилась сцена на площади. Всего пару часов назад он стоял там, чувствуя себя невероятно глупо под пристальным взглядом. Мэри протянула ему телефон. Её пальцы были холодными, с безупречным маникюром. Он помнил, как вбивал свой номер, чувствуя на себе взгляд Джеймса, который до сих пор не понимал, смеяться ему или насторожиться. —Запишись как "Сириус_Монлит", — скомандовала она, даже не глядя на экран. — Чтобы я смогла добавить тебя в общую группу. Он смотрел, как она сохраняет контакт, и вдруг осознал, что этот номер телефона — сейчас, в ту самую минуту — стал чем-то вроде черты, которую он перешагнул. Раньше его номер знали только Джеймс, пара друзей из университета и люди из «прошлой жизни», с которыми он давно оборвал все связи. Интересно, подумал он, а что бы сказала мать, если бы узнала, что её «неудачный» сын, не способный взять фа-диез, собирается стать фронтменом инди-группы? Наверное, она бы назвала это очередным проявлением хаоса. И, черт возьми, в этот раз она была бы права. Он резко выключил телевизор. Снова наступила темнота. В тишине квартиры слышался только его собственный, чуть сбивчивый вдох. Завтра в восемь вечера. Он закрыл глаза.

***

Телефон на тумбочке завибрировал, разрезая ночную тишину. Сириус, так и не уснувший, лениво протянул руку и подсветил экран, от которого тут же неприятно резануло по глазам. Сохатый: Как ты, друг? Не спишь? Сириус хмыкнул, глядя на сообщение. Джеймс всегда чувствовал, когда у Сириуса в голове начинался «шум». Бродяга: Не спится. Смотрю в потолок и пытаюсь понять, какая часть моего мозга решила, что я охрененный фронтмен :( Сохатый: Это называется «авантюризм». У тебя его всегда было больше, чем здравого смысла. Я волнуюсь, Бродяга. Ты весь вечер какой-то… не такой. Ты уверен, что хочешь туда идти? Сириус напечатал ответ, быстро удалил его, снова напечатал. Бродяга: Я не уверен ни в чем, Сохатый. Но сидеть в четырех стенах и смотреть, как пыль оседает на полках, стало еще тошнее. Завтра в восемь вечера. Посмотрим, что за «концепт» у них такой. Сохатый: Знаешь что? Я поеду с тобой. Сириус нахмурился, вчитываясь в экран. Бродяга: Куда? На репетицию? Джеймс, это не хоккейный матч, там не нужны трибуны и крики «шайбу». Сохатый: Да плевать. Я посижу в коридоре, попью кофе из автомата, подожду тебя. Если эти типы начнут тебя грузить или окажутся какими-нибудь сектантами, я буду прямо за дверью. Это не обсуждается, Бродяга. Я не хочу, чтобы ты один разбирался с этими «музыкантами» после того, как ты полгода вообще с людьми почти не разговаривал. Сириус почувствовал, как внутри, где-то в области солнечного сплетения, стало чуть легче. Не страшно идти куда либо вообще, когда за твоей спиной лучший друг хоккеист. Бродяга: Ты — невыносимый наседка-хоккеист. Сохатый: Зато я самый верный хоккеист в твоей жизни. ;) Так что завтра зайду за тобой в семь. И без споров, у меня ключи от твоей квартиры все равно есть.

***

Вечер следующего дня. Сириус стоял перед зеркалом в своей прихожей, критически разглядывая отражение. Он выбрал что-то среднее — то, что давало ему ощущение брони. Облегающая футболка, которая подчеркивала его сухие мышцы и открывала татуировки на предплечье. Потертая косуха, которая пахла табаком и свободой, и джинсы, на которых, кажется, была пара пятен от краски еще с тех времен, когда он пытался рисовать. Сириус провел рукой по волосам, растрепывая их еще сильнее. Он не хотел казаться «старательным». Он хотел казаться случайным. Но даже так, он чувствовал как руки взмокли от волнения, и поправил свой серебренный браслет на руке, со всеми фазами луны. В дверь настойчиво постучали. Сириус знал этот стук — Джеймс даже ключами открывал дверь так, будто забивал шайбу. — Готов? — Джеймс ввалился в прихожую, уже в своей университетской куртке, с бутылкой воды в руке. Он окинул Сириуса профессиональным взглядом. — Выглядишь так, будто идешь не на репетицию, а на разборку. Впрочем, для инди-группы — самое то. — Это и есть разборка, Сохатый, — Сириус подхватил ключи и накинул сумку на плечо. Путь до Шордича занял около часа. Город менялся за окном машины: респектабельные улочки Кенсингтона, где прошло его детство и где каждый фасад кричал о «старых деньгах» и «правильном воспитании», сменились серым, пульсирующим Уимблдоном, а затем — хаотичным, ярким и грязным Восточным Лондоном. Когда они припарковались, Шордич встретил их гулом. Здесь воздух казался гуще: смесь выхлопных газов, дешевого фастфуда и запаха свежей краски из граффити-баров. Они шли мимо старых кирпичных складов, где в окнах верхних этажей тускло горели лампы и слышались отголоски чьих-то бас-гитар. — Слушай, — Джеймс вдруг притормозил, когда они подошли к нужному зданию — обшарпанному кирпичному гиганту с железной лестницей снаружи. — Если что… ты просто скажи. Я выведу тебя отсюда через пять минут. Никто даже не успеет понять, что ты ушел. Сириус только кивнул. Он толкнул тяжелую дверь, а Джеймс вошел за ним следом. В лицо ударил поток горячего, застоявшегося воздуха, пропахшего озоном от усилителей, дешевым кофе и старым бетоном. Сквозь шум с соседних этажей, где кто-то агрессивно репетировал гранж, он услышал знакомый перебор струн. Прямо перед ним, в центре бетонного квадрата, разворачивалась драма. Рыжая девушка, которую он видел вчера, — стояла у синтезатора, вцепившись в клавиши так, будто пыталась их раздавить. Её лицо раскраснелось от ярости, а голос перекрывал даже лязг бас-гитары. — Питер, ради всего святого! — кричала она, указывая пальцем на парня за ударной установкой. — Ты снова опаздываешь на долю! Это не джаз, это не импровизация, мы сбиваемся с ритма! Если ты не можешь держать темп, мы никогда не доберемся до припева, а у нас времени до концерта — кот наплакал! Питер, пухленький парень в растянутом худи, выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь бетон. Он что-то бурчал в ответ, нервно поправляя наушники и стирая пот со лба. — Я пытаюсь, Лил, но бочка постоянно проваливается, послушай сама! — оправдывался он, но его голос тонул в раздражении Лили. Сириус остановился в дверях, невольно наблюдая за этой сценой. В стороне, прислонившись спиной к огромной, исцарапанной колонке Marshall, стоял высокий парень. Он выглядел полной противоположностью Лили. Склонив голову набок, он наблюдал за перепалкой с каким-то отрешенным спокойствием. Его длинные пальцы, испачканные в чернилах, лениво перебирали струны гитары, извлекая мягкие, почти призрачные звуки, которые контрастировали с криками Лили. Парень был в старом свитере с закатанными рукавами, и на его руках Сириус заметил тонкие шрамы — старые, почти белые. На мгновение Римус перестал играть и медленно повернул голову. Его взгляд, спокойный и немного усталый, скользнул по складскому помещению и замер на Сириусе. Сириус стоял в тени, сжимая в руках лямку сумки. А сзади скрестив руки, шел Джеймс. Он увидел, как блондинка, сидевшая на краю барабанной установки, заметила его появление и что-то шепнула Лили. Рыжая осеклась на полуслове, резко обернулась и, прищурившись, уставилась на Сириуса. Сириус почувствовал на себе взгляды всех четверых. Джеймс за его спиной замер, вероятно, готовый в любой момент дернуть Сириуса назад в коридор. Но Сириус сделал еще один шаг вперед, прямо на середину склада, и, поймав взгляд Римуса, криво усмехнулся: —Радушный прием.— сухо сказал он, и кинул сумку на ближайшую коробку. Лили которая рыжая, медленно опустила руки от клавиш, Питер перестал судорожно крутить палочки, даже гул с соседних этажей будто приглушился, позволяя им всем осознать, что в комнате появился новый элемент. Тишина была густой, почти физически ощутимой — она давила на перепонки, заставляя Сириуса чувствовать каждое биение своего сердца. Высокий парень не сводил с него глаз, продолжая медленно наматывать гитарный шнур на локоть, не нарушая воцарившегося молчания. Этот момент «тихого осмотра» длился секунды три, но для Сириуса они растянулись в вечность. Он уже успел пожалеть о своем дерзком ответе, как вдруг тяжёлую металлическую дверь с грохотом распахнули. — Звездочка, наконец-то! — звонкий, властный голос Мэри разрезал тишину, как нож. Она влетела внутрь, на ходу выстукивая что-то в телефоне и даже не глядя, куда идет, будто пространство само расступалось перед ней. Следом за ней в дверном проеме показалась голова Джеймса — он всё ещё стоял в коридоре, скрестив руки на груди, с видом личного телохранителя, готового к бою. Мэри остановилась в центре, театрально взмахнула свободной рукой, указывая Сириусу на импровизированный помост — простую деревянную платформу, обклеенную лентой. — Точен, как швейцарские часы! — протараторила она, наконец бросив на Сириуса быстрый, цепкий взгляд. — Милый браслет, давай на сцену! Не заставляй меня жалеть о том, что я потратила на тебя столько нервов. Римус, Лили, прекратите играть в «кто кого переглядит», у нас по графику прогон трека, а не сеанс психотерапии! Сириус поднялся на помост. Доски под его весом отозвались низким, гулким скрипом, который неприятно отозвался где-то в районе солнечного сплетения — это был тот же звук, что и на старых сценах, где он выступал когда-то давно. Он чувствовал себя как зверь, которого загнали в освещенный круг: тепло от ламп было слишком резким после прохлады коридора. Джеймс, поняв, что «боевых действий» не предвидится, нерешительно вошел внутрь. Он огляделся и, найдя взглядом старый, потертый стул у стены, примостился на него, вытянув свои длинные ноги. Его взгляд тут же приковала Лили. Джеймс смотрел на неё с какой-то странной, почти озадаченной смесью любопытства и легкого замешательства. Сириус же оказался у микрофона. Стойка была старой, с облупившейся краской, и пахла тем же металлическим привкусом, что и раздевалки после тренировок. Лили, отложив блокнот, быстрым шагом направилась к нему. Сириус напрягся, ожидая очередного замечания или колкости, но девушка остановилась прямо перед ним. Её глаза, внимательные и жесткие, просканировали его лицо, будто она искала там подвох. Она протянула руку первой. — Лили, — коротко бросила она, и в её пожатии не было ни грамма нежности — только сухая, деловая решимость. — Я отвечаю за музыку. Если ты облажаешься на первой же ноте, я выгоню тебя сама, без помощи Мэри. Сириус ответил на рукопожатие, чувствуя, как её ладонь плотно сжимает его пальцы. Это было рукопожатие равного — или, по крайней мере, того, кому придется стать равным в ближайшее время. — Сириус, — ответил он, стараясь, чтобы голос прозвучал так же уверенно. — И я не планирую облажаться. Хотя бы сегодня. —А твоё как имя? - спросила она еще раз. Сириус с улыбкой вздохнул. —Си-ри-ус. —Ну я поняла, что ты серьезно, а имя как? —Лили, имя у него Сириус. Как у созвездия, - сказал высокий парень с веснушками. —А, приятно познакомиться. - она улыбнулась ему. — Спасибо, Римус.