На минималках

Костёр разожгли на площадке за главным корпусом, там, где старые лавочки, чередуясь с толстыми брёвнами, сбивались в круг, образуя зону отдыха, рассчитанную на большое количество людей. По центру чернело прожжённое кострище, оставшееся от прошлых посиделок. Дрова взяли в подсобке — сухие, березовые, с корой, которая стреляла искрами, будто маленький салют. Народ постепенно подтягивался, но большинство мест уже были заняты. Кто-то сидел с гитарой, кто-то с пакетом, звенящим бутылками, кто-то с пледами — ночь обещала быть прохладной. Витька и Лерка шли к костру: Лерка спотыкался о торчащие из земли толстыми жилами корни сосен, Витя периодически ловил его за капюшон, чтобы тот не пропахал носом. Ольга уже сидела на лавочке, поправляя кофту, и место рядом с ней было заботливо придержано — видимо, для Дубова. Свободных мест по-близости не оказалось, ближайшие брёвна и лавки были оккупированы. — Вить, иди сюда! — крикнула Ольга, похлопав по дереву рядом с собой. Дубов плюхнулся, не раздумывая. Лерка секунду помялся, огляделся, нашёл свободное местечко и молча сел на толстое бревно напротив, ближе к огню. Отсюда было хорошо видно всё — и костёр, и Витьку с Ольгой, и лица других. Спустя несколько минут подошла Лида. Она появилась из темноты бесшумно, как тень, с книжкой, которую так и не оставила в номере. Увидела Валеру, помедлила, а потом спокойно села рядом с ним на бревно. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил Лерка и снова уставился на огонь. Высокий парень в бейсболке тронул струны, подкрутил колки, и через минуту понеслось — сначала Цой, потом Сплины, дальше что-то современное, кажется, Джанго про холодную весну и даже нечто древнее, бардовское, до опиздинения пафосное и набившее оскомину, про то, как здорово, что все сегодня собрались. С чем Валера был категорически не согласен. Бред. Толпа незнакомых людей, Дубов, высасывающий уже вторую банку пива, и эта Оля, глупо хихикающая над каждой тупой шуткой Вити, раздражали особенно. Народ подпевал, кто в голос, кто просто открывая рот. Гитар было несколько, и, как бы Валеру не корёжило, он не мог не признать, звучали мелодии красиво. Ольга с каждым выпитым из пластикового стаканчика глотком, придвигалась к Дубову всё ближе, что-то шептала ему на ухо, а эта идиотина довольно гыгыкала. Лерка зыркал на них через огонь. Пламя искажало лица, делало их зыбкими, ненастоящими. — Будешь? — Ему протянули пластиковый стаканчик с тёмной жидкостью внутри. Какой-то парень слева, незнакомый, с доброй улыбкой. — Вино, — пояснил он. Лерка хотел отказаться. Открыл рот, чтобы сказать «нет, спасибо», но в этот момент Ольга хихикнула — громко, и Витька что-то шепнул ей в ответ, от чего она залилась смехом ещё громче. Лерка взял стаканчик. — Спасибо, — сказал он. — А можно ещё один? Для девушки. Парень кивнул, протянул второй. Лерка повернулся к Лиде. — Будешь? Она посмотрела на него и взяла стаканчик. — Буду. Они пили молча. Вино было тёплым, приторным, от него сразу зашумело в голове. Лерка пил обычно сухие вина — хороший рислинг или кьянти — и в основном белое. Но сейчас он смотрел на Витьку и глотал эту приторную тёплую бурду из тетрапака, и не чувствовал вкуса. Дубов уже обнимал Ольгу за плечи, что-то рассказывал, жестикулируя свободной рукой. Ольга слушала, наклонив голову, и улыбалась. Лерка сделал усилие над собой и повернулся к Лиде. В конце концов, она сидела рядом, смотрела на него и ждала. — Что у тебя за книга? — спросил он, кивая на обложку. Лида показала. Сборник стихов. Белла Ахмадулина. — Поэзия, — сказал Лерка. — Я думал, ты прозу предпочитаешь. — Люблю и то, и другое. А ты? — Я больше по языкам. Сравнительная лингвистика, переводы. Но поэзию тоже люблю. Рильке. Ахматову. Мандельштама иногда. — О, Мандельштам, — оживилась Лида. — «Мы живем, под собою не чуя страны…» — …За десять шагов нас слышны разговоры, — подхватил Лерка. И внутри что-то шевельнулось — приятное, тёплое. Давно он не говорил с кем-то, кто понимает. — Цветаева тоже очень вдохновляет, — оживилась Лида. — Раньше — да. Сейчас не могу её читать. — Почему? — О, я слушаю всякие подкасты о знаменитых людях того времени. Поэты, писатели, художники… Об их творчестве, конечно, но и про личную жизнь тоже рассказывают. Так вот. Как-то я попал на тему о Марине Цветаевой. Ты же знаешь, что у неё было две дочери? — Нет. У неё были дети? — Ага. Которых она сбагрила в приют под Москвой в надежде, что их там будут лучше кормить. Девочки жили в ужасных условиях. Тогда нищета была действительно трагической. Гражданская война, голод жуткий. Они недоедали, потому что их не на что было кормить. Сестра её бывшего, по факту родная тётка, просила отдать обеих девочек ей, так как видела, что всё может закончится плохо. Но та была категорически против и не дала разрешения забрать девочек. Аля была старшей, Ирина совсем малышка. В общем, пока она пила шампанское, писала о любви и меняла мужиков, как перчатки… Ира умерла от голода. Ей было три. —Господи… — После этого не могу заставить себя читать Цветаеву. Может, это не совсем правда или просто такая мрачная трактовка рассказчика, но знаешь, меня так зацепило, что не могу. Какое-то время они молчали, но потом снова заговорили. Стихи плавно перетекли в прозу. Ремарк, Хемингуэй, Набоков. Лида любила «Дар», Лерка больше уважал «Лолиту» — за язык, не за сюжет. Лида назвала это странным. Лерка согласился. Потом заговорили об архитектуре. Лида сказала, что мечтает увидеть Саграда Фамилию. Лерка признался, что Гауди для него слишком сложен, он больше по классике — Микеланджело, Брунеллески. Лида удивилась. — Ты же филолог. — И что? Филолог может интересоваться камнем. Текст — это та же архитектура. Слова — кирпичи. Фразы — своды. Сюжет — план здания. — А ты — философ, — улыбнулась Лида. — Нет. Просто много читаю. Она смотрела на него с интересом. Лерка чувствовал этот взгляд, и ему было приятно. Давно его никто так не слушал — не перебивая, не пытаясь перевести тему на пустяки. Они говорили о скульптурах Микеланджело. О «Пьете» и «Давиде», о том, как мрамор оживает под рукой мастера. Лида сказала, что «Давид» — это про силу и уязвимость одновременно. Лерка согласился. И подумал вдруг, что это похоже на Витьку. Сильный, красивый, но какой-то… незащищенный. Если присмотреться. Он отогнал эту мысль и снова повернулся к Лиде. Она рассказывала про Испанию, про кордовскую мечеть, про Альгамбру. Говорила увлечённо, жестикулировала, и её коса всё время падала с плеча. Лерка слушал. И почти перестал замечать Витьку. Почти. Потому что краем глаза всё равно видел: Дубов поднялся, протянул руку Ольге. Та взяла, улыбнулась. И они пошли куда-то в темноту — медленно, не торопясь, как будто у них было полно времени. Лерка проводил их взглядом. На секунду — только на секунду — внутри кольнуло. Но он тут же вернулся к разговору о живописи и дорисовал в голове картину Босха, которую обсуждал с Лидой. — Ты видел? — спросила она. — Что? — не понял Лерка. — «Сад земных наслаждений». Там столько деталей. Я могу рассматривать часами. — Я тоже. Особенно правую часть. Ад. — Почему ад? — Потому что там правда. А в центре — иллюзия. Лида задумалась. А потом тихо сказала: — Ты странный, Валера. — Знаю, — ответил он и улыбнулся. Впервые за вечер. Костер догорал. Гитары стихли. Люди расходились — по корпусам, в темноту ночи. Лерка остался на бревне. Смотрел на угли, на тлеющие головешки. Лида сидела рядом, молчала, не мешала. Он думал о разговоре. О стихах, о Микеланджело, о Босхе. О том, что есть человек, с которым можно говорить об этом. А Витька… Витька ушёл. И это, наверное, правильно. Когда угли окончательно покрылись пеплом и стало совсем темно, Валера встал с бревна и поёжился. Становилось зябко. Лида тоже поднялась, поправила кофту. — Холодно, — сказал Лерка. — Да и вставать завтра рано. Пора по комнатам. — Да, — кивнула Лида. — Спасибо за вечер. И за компанию. Было интересно. — Мне тоже, — ответил Лерка, и это было правдой. Они молча дошли до жилого корпуса. У дверей замялись, будто не зная, что делать дальше. Лида посмотрела на него чуть дольше, чем нужно, потом улыбнулась уголками губ и пошла к своей комнате. Лерка — к своей. В номере было темно и тихо. Витька не вернулся. Лерка разделся в темноте, натянул пижамные штаны и футболку, забрался под одеяло. Закрыл глаза. Полежал минуту. Открыл. Потолок был серым, с ответами уличного фонаря. Лерка смотрел в тёмный потолок и думал о Босхе, о Микеланджело, о том, как Лида поправляла волосы. И о том, где сейчас, сука, Дубов. В коридоре стихли голоса. Кто-то прошёл мимо двери, кто-то засмеялся. Потом всё затихло окончательно. Лерка повернулся на бок, поджал колени к животу. Волосы пахли костром — дымом. Он зарылся носом в край одеяла и закрыл глаза. Второй раз. Сон не шёл. Он лежал, слушая, как тикают настенные часы в коридоре, как где-то далеко лает собака, как скрипят половицы под чужими шагами. И ждал. Сам не зная, чего. Дверь открылась через полчаса. Может, больше. Лерка потерял счёт времени. Витька вошёл, громыхнул обувью в прихожей, зацепил вешалку, что-то прошипел сквозь зубы. Потом долго возился, снимал кроссовки, шоркал по полу. — Лерка, — позвал он тихо. — Ты спишь? Лерка молчал. Лежал неподвижно, стараясь дышать ровно. — Лерка, — повторил Витька чуть громче. Ни звука. Витька постоял, потом вздохнул и пошёл в душ. Зашумела вода. Лерка открыл глаза и посмотрел снова в потолок на бледные тени от сосен. Витька вернулся минут через десять, пахнущий гелем для душа. Прошлёпал босыми ногами, нашарил кровать, рухнул на неё со скрипом. — Лерка, ты спишь, что ли? — спросил он снова. В голосе было что-то — то ли вина, то ли желание поговорить. Лерка молчал. Сжал край одеяла. — Ладно, — сказал Витька. — Спокойной ночи. Свет экрана его телефона горел ещё минут пять. Потом в комнате стало темно — только щель под дверью тускло просачивалась из коридора дежурным освещением. Лерка лежал, смотрел в эту щель. Витька быстро засопел на своей кровати. Ровно, спокойно. Уснул. А Лерка не спал. Он думал о том, как Витька обнимал Ольгу. Как она смеялась. Как они ушли в темноту. И о том, почему внутри так пусто и горько, хотя вечер был хороший. Лида. Разговоры. Почти как с Витькой, но не совсем. Он не знал, что это значит. И боялся узнать. За этими тревожными размышлениями он незаметно провалился в сон.

***

Утро выдалось серым. Небо затянуло облаками, воздух сделался влажным и тяжёлым — то ли к дождю, то ли просто настроение у погоды такое. Лерка проснулся раньше будильника и ушёл в ванную. Студенты просыпались: было слышно, как за стенкой кто-то кашляет, а в коридоре хлопают дверями. Когда Белозёров вернулся из ванной и оделся, Витька заворочался. — Ты чего вскочил? — спросил он спросонья, голос хриплый, волосы торчат в разные стороны. — Не спится. Храпишь, как старый дизель, — буркнул Лерка. — Я? Храплю? — Нет, блять, я! Витька сел на кровати, почесал затылок. Посмотрел на Лерку. Тот заправлял кровать и не поворачивался к другу. — Ты чё, заболел? — Нет. Просто настроение такое. — Лерка сам не верил в то, что говорил. Витька хотел сказать что-то ещё, но передумал. Встал, пошёл в душ. Лерка дождался, пока зашумит вода, сунул ноги в кеды, схватил куртку и вышел в коридор, не дожидаясь друга. В столовой народу было мало — ранние пташки уже доедали завтрак, любители поспать ещё не пришли. Лерка взял чай, бутерброд, варёное яйцо и сел в углу у окна. Жевал без вкуса, смотрел на моросящий дождь. Стекло было холодным, за ним расплывались зелёные пятна — деревья, кусты, мох. — Ты чего сбежал? — Витька плюхнулся напротив с подносом, на котором громоздилась гора еды: жаренные сосиски, оладьи со сметаной, сырники с вареньем и бутерброд. Тот самый, всегда любимый Дубовым: много бекона и сыра на тосте, накрытым сверху ещё одним ломтиком хлеба. — Я тебя обыскался. — Я не терялся. — А чего ушёл? — Думал, ты ещё долго будешь в душе. Витя хмыкнул и накинулся на завтрак. Лерка смотрел, как он ест — с аппетитом, без комплексов, громко жуёт и довольно щурится. И это почему-то бесило. Всё бесило: как он жуёт, как смотрит, как дышит. — Слушай, — сказал Витька, прожевав первую горку. — А чё вчера у тебя с Людой было? — Лидой. Ничего. — Так просто сидели, разговаривали? — Да. — И чё говорили? — О литературе. Об архитектуре. О живописи. Витька поморгал. — О чём? — О том, о чём нормальные люди говорят, когда хотят познакомиться поближе и узнать что-то интересное друг о друге, — раздражённо зашипел Валерка. — А я о чём говорю? — Ты не говоришь. Ты ешь, пьёшь и девок зажимаешь по углам. Витька поперхнулся. — Чего? — Ничего, — Лерка собрал посуду на поднос и встал из-за стола. — Я пошёл к автобусу. Он вышел, не дожидаясь ответа. Витька остался сидеть, с недоеденным омлетом и странным чувством, что сделал что-то не так. В автобусе Лерка сел у окна, на заднем ряду. Надел наушники, включил музыку погромче — чтобы не слышать, чтобы не думать. Витька сел рядом через минуту, тяжело дыша — бежал, наверное. — Ты чего злой? — спросил он, дёргая за наушник. — Я не злой. Я уставший. — Врёшь. — Не начинай, Дубов. Витька замолчал. Потом спросил тихо: — Тебе Люда не нравится, что ли? Лерка снял наушники. Посмотрел на Витьку — в его чёрные глаза, в русые вихры, в лицо, которое знал лучше, чем своё. — Лида, — снова поправил Валерка. — Нравится. Она умная. С ней есть, о чём поговорить. Она не хихикает каждые две минуты, как дура, и не дёргает меня за плечо, когда хочет привлечь внимание. Витька нахмурился. — А при чём здесь Ольга? — Ни при чём. — Лерка снова надел наушники и отвернулся к окну. Автобус тронулся. Поле поплыло за стеклом — мокрое, бесконечное. Витька сидел рядом, молчал. Но всю дорогу поглядывал на Лерку — на его сжатые губы, на руки, сцепленные в замок, на то, как он делает вид, что слушает музыку, а сам смотрит в одну точку. Он разглядывал Белозёрова, пока тот не обращал на него внимания. Вообще-то, Лерка был симпотным, особенно когда сменил старые очки, которые ему разбили в драке, на эти новые, более изящные и модные. Валерка и в детстве был миленьким, но больше жалким. Его всё время хотелось защитить. Теперь, когда он вырос, то не перестал быть таким же миленьким, даже когда злился или вредничал. Ровный узкий нос, нежная светлая кожа, розовые губы, вечно изогнутые, как у капризной принцессы, улыбался ли он или хотел сказать очередную колкость. И глаза. Большие. Голубые глаза. Особенно, когда он снимал очки, глаза становились ещё больше и выразительней. Витьке нравилось смотреть на Лерку без очков. Из прелестного маленького утёнка Валерка вырос в прелестного утёнка побольше. — Дыру во мне прожжёшь, — отчётливо сказал Белозёров, не поворачивая головы. Витька хмыкнул и пихнул Лерку в бок. В поле они вышли молча. Лерка натянул перчатки и пошёл на свою грядку, не оглядываясь. Витька вздохнул, поправил куртку и двинулся следом. Работа не клеилась. Лерка полол механически, дёргал сорняки с корнем, складывал в кучу. Не поднимал головы, не смотрел по сторонам. Витька работал быстрее, но то и дело останавливался, смотрел на друга. — Лерка, — крикнул он через несколько рядов. — Что? — Ты скажи, если что не так. — Всё так. — Не похоже. Лерка выпрямился, поправил очки. Посмотрел на Витьку — на его встревоженное лицо, на то, как он мнётся, не зная, что сказать. — Дубов, — сказал он. — Ты когда-нибудь думал о том, что мы разные? — В смысле? — В прямом. Ты любишь мясо, я — овощи. Ты боксируешь, я читаю. Ты обнимаешь девчонок, а я разговариваю с ними. Мы живём в разных мирах. И чем дальше, тем больше расходятся эти миры. Витька замер. — Ты как будто прощаться собрался. — Нет, — Лерка снова нагнулся, вырвал очередной сорняк. — Просто думаю вслух. — Не надо так думать, — сказал Витька серьёзно, а потом расплылся в улыбке, явно что-то задумав. Он скорчил грустное лицо, рухнул на колени и вознёс руки к серому небу. — Не бросай меня, Белозёров! Я не смогу без тебя жить! Ты — любовь всей моей жизни, моя судьба, мой кислород! — стенал этот придурок. — Дебила кусок, — фыркнул Лерка и захихикал. — Так-то лучше, Лерчик, — облегчённо вздохнул Дубов и продолжил работу. Они работали до обеда. Почти не разговаривали, но когда пошёл настоящий, сильный дождь, то Витька первым сорвался с места, накинул на Лерку свою куртку и потащил к автобусу. — Ты чего, Дубов? — упёрся Лерка. — Дождь же! Промокнешь. Заболеешь. — А ты? — А я норм. Со мной ничего не будет. Они бежали по полю, спотыкаясь о кочки. Витька тащил Лерку за руку, Лерка сжимал пальцы в ответ — и не понимал, почему на душе так тоскливо и так тепло одновременно.

***

Сегодня народ вывалился в основной холл корпуса и тихонечко побухивал. Дождь поменял планы по прополке до завтра. Прогноз говорил о том, что на следующий день небо очистится от туч и работа начнется с удвоенной силой. А сегодня был полувыходной день. Лерка пил уже третий стаканчик порошкового пойла под названием вино полусладкое «Гордость монаха». Этому эрзацу больше подходило название «Тапки евнуха» или «Запах бомжа», но сейчас Лерке было всё равно. В голове шумело, лицо зарумянилось, а дискуссия с Лидой была очень интересной и увлекательной. Пусть винище было ужасным, но накрывало оно не хуже портвейна. Витька сидел на диванчике рядом с Олей и жевал сосиску в тесте, вынесенную с ужина. Он наблюдал за Белозёровым, прихлёбывая пиво из банки. Лида смеялась и внимательно слушала Лерку, который что-то увлечённо рассказывал, размахивая в воздухе своими тонкими руками. Витьке это не нравилось. Не нравилось, когда Лерка улыбается кому-то… не ему. Он привык видеть Валерку отстранённого от людей. Если тот с ними и говорил, то либо язвил, либо ехидничал. А тут смеётся, громко что-то вещает и вообще ясно, что ему хорошо. Без Вити. Оля жалась к Дубову, но в данный момент он не замечал никого, кроме Мармышкина. — Моя соседка по номеру сегодня до поздна будет играть в мафию с новыми друзьями. — А. Здорово, — автоматически ответил Дубов. — До ночи комната в моём распоряжении, — продолжила намекать Оля. — Ага. Прикольно, — поддержал дурацкий диалог Дубов, не сводя глаз с друга. — Можем пойти ко мне, — уже не намекала блондинка. — Угу. Да. — Витя! Ты где, ау!? — Оля помахала перед глазами Дубова рукой, и тот оторвал взгляд от Белозёрова. Вчера они целовались за корпусом в темноте. И Ольге показалось, что Виктору понравилось. Ну, ей вот очень понравилось! Поэтому она решила не тянуть время, и так у них всего две недели, и зацепить покрепче такого приятного пацана. Но сегодня Виктор казался отстранённым и витал где-то не здесь. — Чёт башка болит, Оль. Пойду-ка выпью таблетку и прилягу. Наверное, погода, — отказался Дубов и встал с дивана. Ольга надула губы, но ничего не сказала. Может, и правда голова болит у человека. Погода-то — дерьмо. Виктор пошёл в сторону их номера и всё пытался зацепить взгляд Лерки, но тот был так увлечён, что ничего не замечал вокруг. Витя сквозь зубы прошипел «шайссе», почему-то именно это, а не грубо по-русски, и ушёл в комнату. Скинул кроссы и завалился на свою кровать. Достал телефон и включил рилсы, чтобы убить время до Леркиного возвращения. Потом они, возможно, вместе посмотрят киношку, Лерка обосрёт современный кинематограф и Витькин выбор фильма умными фразами, и всё будет как прежде. Прошло больше часа, когда Белозёров ввалился в комнату. Он был хорошо подшофе, это Витя видел невооружённым глазом. Валерка пил редко и немного, почти никогда не напивался, поэтому его состояние Дубов мог определить на раз. — О! Явление! Всю бурду выдул у студентов? — Ойй, заткнись, Дубов. Мне до тебя, как до Луны прогулочным шагом. — Валерка скинул кроссовки и прошёл в комнату. Его глаза блестели от выпитого алкоголя, а щеки покрылись розовым румянцем. Он повалился на свою кровать и закинул руки за голову. — Я тебя тут жду, киношку, думал, зазырим, — насупился Дубов. — Снова какую-то дичь накачал, по типу того кринжа «28 лет спустя»? — Не. С Деми Мур. «Субстанция» называется. — Одно название уже настораживает. — Ну и пожалуйста, — надулся Витя. — Иди, обсуди со своей Любой египетские пирамиды и почему отвалился нос у Сфинктора. — Лида, блять. Её зовут — Лида! И он — Сфинкс! А сфинктор у тебя в голове, быдло ты необразованное! — Ой, блять. Скажите, пожалуйста! — скривился Витя. — Пожалуйста, — передразнил Лерка. — А может вы там целовались? А? Лер? Лерка притих и задумался. — Чё? Целовались? — не отставал Дубов. — Нет, — ответил Белозёров. — Чё так? Отказала? — Нет. Я… — Лер. Чё? — Витька уже лежал на боку, подпирая голову рукой и заинтересовано глядя на Белозёрова. — Чё-чё, ничё! — фыркнул Валера. — Мне кажется, она бы не отказала. Только я не решился. — Почему? Что, не достойна Вашего Величества? — Я… Не умею. Ну, вернее как. Я не знаю. Я просто никогда не целовался, поэтому… Вдруг бы я сделал что-то не так. А она бы меня высмеяла. — Валерка отвернул голову к стене, чтобы Дубов не видел его смущённого лица и чтобы не видеть, как Витька сейчас начнет над ним ржать. Но Витя не смеялся. — Как не целовался… Вообще? Ни разу? — Ну, это ты у нас — кобель тестостероновый! Ебёшь всё, что шевелится! — пошёл в нападение Валерка. — Не, я серьёзно, Лерк. — Я тоже… — выдохнул Белозёров. — Да чё там уметь-то? В рот её губы засосал и язык потом запихнул. Вот и вся наука. — решил поддержать друга Витя в своём «деликатном» стиле. — Спасибо за мудрый совет, дружище. Может, воспользуюсь. — Лер, ну правда. Ерунда же. — Витя сел на кровать и спустил ноги на пол, не сводя взгляда со смущённого друга. — Тебе легко говорить. У тебя вон, опыт. — Так всё приходит с опытом. С практикой, — спокойно ответил Витька. Лерка молчал какое-то время, а потом резко повернул голову в сторону Витьки и впился в него решительным взглядом. — Так научи! — твёрдо выпалил он. — А? — не совсем понял посыл Белозёрова Витька. — Хуй на! — рыкнул Лерка. Обычно он не ругался матом просто так. Только когда был сильно зол, либо дико возмущён. Либо как сейчас, смущён и испуган до чёртиков. — Раз так всё просто и легко, научи меня целоваться! Что, слабо, а, Дубов?! — Эээ, так это… самое… — забубнил охуевший Витя. Он хотел сказать, что это не правильно, что парни так не делают, что Лерка перепил и вообще… Но Лерка смотрел на него так нагло, с вызовом, что все слова застряли в горле. Ещё это «слабо». Как спусковой крючок. Вите ничё не слабо. Никогда! — А то все горазды советы только раздавать. А как до дела доходит, одни междометия. —продолжал нагнетать и подначивать Валерка. — Мы ж пацаны вроде как. Оба… — Я тя чё, замуж зову что-ли? Я, блять, тебя как друга прошу помочь! — Ну… эта… Если так сильно надо. Как друга… Мне не слабо. — Витя замолчал, сглотнул. Горло пересохло, будто он до этого не пиво пил, а песок жевал. Лерка смотрел на него, не моргая — голубые глаза за стёклами очков стали огромными, почти нереальными. В них горел тот самый вызов, который Витя никогда не умел пропускать мимо. — Мне не слабо, — ещё раз повторил он, как мантру или как аутотренинг. Лерка выдохнул. Шумно, как после долгой задержки дыхания. И тут же напрягся снова, будто сам не верил, что Витя согласился. Витя медленно встал со своей кровати и шагнул к Леркиной. Лерка заёрзал и чуть отодвинулся, давая место Дубову сесть рядом. Витька сел и наклонился к лицу Валерки, прижав того своим грудаком. Они оказались слишком близко, как не были никогда. — Можно, я сниму? — спросил Витя и потянул за дужку очков у переносицы Лерки. Он аккуратно отложил очки на тумбочку, а потом перехватил ладони Лерки в свои, переплетая их пальцы в замок чуть выше головы Белозёрова. Лерка щурился секунду, привыкая к мутной картинке, но потом уставился прямо на Витьку. Без защиты. Без стёкол. Глаза его были огромными, прозрачными, бездонными. И такими красивыми, что у Витьки перехватило дыхание. Он никогда не смотрел на Лерку так близко. Никогда не замечал, какие у него ресницы — длинные, светлые, пушистые. Как блестят губы, чуть приоткрытые, влажные. — Ну, — шепнул Лерка. — Давай, Дубов. Не тяни. — Ну, чисто по-дружески… Помочь просто… — бубнил Витька, заглядывая то в глаза Валерке, то опуская взгляд на его губы. Витя медленно наклонился ещё ниже, к самому лицу Валеры. Сердце колотилось так, будто он на ринге, а не в комнате, пропахшей дешёвым вином и дымом от костра. Лерка закрыл глаза и сжал губы. Витька коснулся губами Леркиных. Легко. Почти невесомо. А потом сразу отстранился. — Ты губёхи-то расслабь, Лерка. Как курицу в жопу целую, ей богу, — хрипло произнёс Дубов. Для нужного эффекта, Витька расцепил одну из своих ладоней с Леркиной и провёл подушечкой большого пальца по нижней губе Белозёрова. Тот действительно перестал сжимать губы и даже чуть приоткрыл их. Такие мягкие, очень нежные на ощупь, сейчас они казались Дубову совершенством. Обычно капризный изгиб рта исчез, стал нежным и пиздецки притягательным. — Вот. Так-то лучше, — тихо прохрипел Дубов. Он положил свою ладонь на щёку Лерки и снова опустил голову, соединяя их губы. Не наваливаясь, не давя. Просто прижался и замер. Лерка не дышал. Витя чувствовал, как дрожат его ресницы — бьют по щеке, как крылья пойманной стрекозы. Он хотел было отстраниться. Сказать: «Вот, видишь, ничего сложного». Но Лерка вдруг положил свободную ладонь ему на затылок — тонкую, горячую, с длинными пальцами — и не отпустил. — Мало, — прошептал он в губы. — Покажи ещё. И Витя показал. По-настоящему. Как умел. Как делал с девчонками — только лучше, только осторожнее, только бережнее, потому что это был Лерка. Его Лерка. Который пах костром и дождём, который дрожал под его руками, который не умел, но учился так быстро, что у Вити голова шла кругом. Когда они оторвались друг от друга, в комнате было тихо. Только дыхание — хриплое, сбитое — да стук сердец, который, казалось, разносился на всю комнату. Лерка лежал, не открывая глаз. Щёки розовые, губы припухшие, на щеке Витькина ладонь и нервные пальцы, поглаживающие скулу. — Лер, — позвал Витя. Голос сел, будто после драки. — А? — будто очнувшись, откликнулся Лерка. — Ты как? — Дубов нервно водил подушечкой большого пальца по скуле и, как загипнотизированный, не мог оторвать взгляда от лица друга. Лерка открыл глаза. Посмотрел на Витьку. Растерянно, немного испуганно. — Я не знаю, — сказал он честно. — Кажется, я ничего не понял. — Нужно ещё? — серьезно спросил Дубов, нахмурив брови. — Да. Надо повторить и закрепить материал, — прошептал Лерка. — Давай ещё, Дубов. — Лерка, блять… — прямо в рот прорычал Витя, но больше ничего не сказал. Снова присосался к губам Белозёрова, пытаясь пропихнуть наглый язык внутрь рта. Но препятствие в виде сомкнутых зубов не давало этого сделать. — Расслабься ты. Не съем я тебя. Челюсти-то разомкни, ещё кое-что покажу, — прошептал Витька, и Лерка тут же послушно приоткрыл рот. — Только чур не кусаться, Мармышкин. — С этими словами Витя вжался губами в Лерку и аккуратно начал пробираться языком в мокрый и горячий рот друга. — Отмораживайся. Повторяй языком тоже самое, что делаю я. — проинструктировал Дубов и с новой жаждой погрузился в поцелуй. Когда Лерка осмелел и их языки переплелись, Витька зарычал. Утробно, задыхаясь, по-звериному. Валерка лишь шире приоткрыл рот и запутал свои пальцы в Витькиной шевелюре. Витьку повело окончательно. Горячее дыхание Лерки было рваным с привкусом алкоголя, а его пальцы елозили по коже головы, не давая отстраниться. Сладко, как никогда. Губы Белозёрова стали мягкими и припухшими. Податливыми. Приоткрытый рот позволял погружаться языком всё глубже и откровеннее. Руки Лерки обхватили голову и шею Вити, мягко поглаживая и притягивая. Лерке было жарко. Он задыхался. Но он не мог оттолкнуть Дубова. Потому что это пиздец как было круто. Его мозг, обычно работающий даже во сне, отключился и разжижился. Лерка не знал, как целуются другие люди, но то, как это делал Дубов, было потрясающе. Витька уже сжимал Белозёрова в объятьях: одной рукой он подлез под спину, второй держал за волосы на макушке. Крепко, но без боли, сильно, но аккуратно, напористо, но бережно. Его язык гулял по Леркиному рту, как у себя дома, оглаживая гладкую эмаль зубов и острые клычки, заплетаясь с языком Белозёрова. — Дай мне свой язык, Лерка, — уже на грани потери контроля прохрипел Дубов, всасывая в свой рот девственный язык Валерки. Было так мокро и так горячо, что Лерка заскулил от переизбытка ощущений. — Блять, Дубов. Я сейчас задохнусь, — захныкал Белозёров, как только Витька оторвался от его рта. — Лерочка моя… — зашептал Витька, нырнув лицом в шею парня, осыпая мелкими поцелуями и облизывая кожу, под подбородком, за ухом, на скулах. — Господиблятьбоже… — Леркины глаза закатывались сами по себе, а тело выгибалось навстречу Дубовскому. Витька сжимал тонкое тело Валеры, тёрся лицом о щёки и шею, прихватывая губами кожу, засасывая и аккуратно покусывая её. А потом снова возвращался к губам и с энтузиазмом проводил свои практические занятия, уча Лерку целоваться. Конечно, по-дружески. Витя уже бездумно шарил руками по плечам, сжимая их в больших ладонях. Тянул футболку за горловину, оголяя ключицы и жадно водя по ним языком. И снова рот. Мокрый, жаркий, жадный. Витька провёл ладонями по груди, огладил рёбра Лерки через футболку и спустил руки к животу Белозёрова. Тот вздрогнул, но не отстранился, а будто наоборот, потянулся телом к большим горячим ладоням. Витька подлез ладонью под край футболки, а потом наткнулся на ремень в джинсах и резко остановился. Дубов оторвался от Леркиного рта и сел на кровати, будто швабру проглотил, убрав руки с тела друга. Он смотрел безумными глазами и дышал так, будто пробежал марафон. Лерка смотрел в ответ остекленевшими глазами. Его рот был истерзан, припух и покраснел, а дыхание сбилось. — Ну… В общем… Вот как-то так… — хрипло произнёс Дубов, хлопнул себя по ляжкам и встал. — Я в душ. Пора спать, завтра на грядки. Он быстро ретировался в ванную, и Валерка услышал щелчок шпингалета и включённую воду. — Это пиздец, товарищи, — шёпотом выдохнул он в потолок и накрыл лицо ладонями.