Поединка не случилось

По бокам комнаты висели огромные гобелены, сотканные из серой плотной ткани, которые скрывали за собой неровные выступы каменной стены. В середине комнаты стояло кресло. Это было именно кресло, а не трон. Высокое, изящное, с металлической резной спинкой. За ней находился Властелин. Багровая длинная мантия скрывала чёрные блестящие доспехи, состоящие из неведомого сплава. Всюду, от пола до потолка, чувствовалось его присутствие. Десятки невидимых глаз следили за входящими, цепляясь в каждом движении, каждой мысли, но всё же той порабощающей тяжести, что при их первой встрече в тронном зале навалилась на него, пленник не чувствовал. Спутниками эльфа были два безмолвных стража в глухих шлемах. Он никогда не видел, чтобы в шлемах не было прорезей для глаз, поэтому про себя он называл их эсхил (безглазыми), что было близко к истине, если не считать того, что его охранники были лишены не только зрения, но и души. Не зря одно из имён Саурона Жестокого было — Некромант. — Тебе нет прощения, Ороферион, — спокойно заметил Майрон, стоило только Трандуилу остановиться и направить усталый взгляд на спинку кресла, которое занимал Чёрный Властелин. — Тебя привели сюда по моему приказу, чтобы ты добровольно рассказал, ради чего была принесена клятва... — белоснежные длинные пальцы левой руки Гортхаура поглаживали тускло мерцающий моргульский клинок. — Удивительно, до чего квенди любят бросаться клятвами направо и налево. И сами же за это жестоко расплачиваются! Тени за гобеленами согласно зашелестели. Трандуил мог бы поклясться, что услышал среди шума знакомые голоса... Но это было ложью, как и всё в этом проклятом зале. Не меняя безучастного выражения потухших серых глаз, эльф не вымолвил ни слова. В изорванном призрачном одеянии, которое чуть ли не касалось пола, Трандуил всё ещё выглядел по-королевски. Свои страхи Владыка прятал за такими лавинами гордости и спеси, что даже Саурону было непросто добраться до них. — Ты молчишь, однако знай, что твоя фэа уже распласталась передо мною подобно раздавленному насекомому, — заметили бескровные губы, однако голос тёмного Властелина неожиданно сменился. Вместо презрения в нём зазвучали ноты уважения и вкрадчивого понимания: — Я знаю, эльф, что твоей воли и гордыни хватило бы ровно на три века. Целых три века Король мог скрываться от Моего Взгляда под тенями могучих коряг. Ты мог быть тенью и беречь свой лес хотя бы призрачным присутствием, что, впрочем, не принесло бы большой пользы. Однако ты добровольно пересёк грань, зная, что я тебе не по силам. Отказываясь верить в то, что сын Орофера, видевший падение многих и многих, в конце Третьей эпохи совершил жертву во имя самонадеянной глупости, мне придётся спросить себя: тогда во имя чего? Железные светильники, расположенные на небольшом расстоянии друг от друга между занавесями, бросали карминовые полосы света на блестящий пол. Пленник постарался встать между двумя линиями. Ничему не стоило здесь доверять, даже свету. Эльф с предельным напряжением пытался не отводить взгляда от кованых узоров. Так было легче удержать ясность сознания. Но блики, яркие, цветастые, всё равно путали и препятствовали сосредоточенности. — Твой дух сейчас встревожен и опьянён надеждой. Этим ты выдал себя. Ты уже предатель, Владыка. И не стоит обрекать себя и других, особенно тех, кто этого не заслужил, на лишние муки. — Голос говорил спокойно, рассудительно, металлические нотки были словно облачены в мягчайший шёлк. Взгляд прямо перед собой. Спину прямо. Нельзя давать пытливому сумраку больше власти, чем он имеет. Размышляй о чём-то простом, материальном. Нет, в самом деле, что за безвкусные гобелены! Эльф позволял своим мыслям течь, как вздумается, следя лишь затем, чтобы в них не вплетались чужие помыслы. Снаружи же он был бесстрастен и безмолвен, только серые глаза блестели в полумраке. Голова Майрона чуть заметно кивнула. — Я так и предполагал. Сначала гордое молчание. Потом тихие молящие стоны и, наконец, долгожданная смерть. Так бывает почти всегда. Но тебе не повторить этот путь. Ты не ускользнёшь от меня, эльфийский Владыка. Помни, ты слепец, потому что видишь лишь то, что позволяет Кольцо. Хороша вещица, не так ли? Он чуть приподнял левую руку. На ней красовались несколько дивных колец, которые, видно, и создавали тот вихрь красок, что мерещился Королю. Но сердце Трандуила не дрогнуло. На длани не было того самого, розового с золотым, кольца. Другая же рука Тху была облачена в доспешную перчатку. — Принадлежность вещи делает тебя вещью, — заметил насмешливо Властелин, наблюдая, как тень тревоги застлала лицо эльфийского короля. — Что можно сказать и о тебе, Гортхаур. — Пожал широкими плечами пленник. Его словно хлестнули по ребрам ледяным железом. Он чуть не вскрикнул от неожиданной муки. Это один из воинов ударил эльфа, он хотел было продолжить, но поднятого пальца хватило, чтобы остановить его. — Осторожнее со своими мыслями, сын Орофера. Мои слуги не терпят шуток про Единое. Как и я. — Воздух, напоённый дыханием жаркого вулкана, начал плавиться, но на сей раз Властелин сдержал свой гнев. Казалось, Майрон почти не досадовал, лишь потрогал левой рукой правую, в перчатке, и уронил небрежно: — Ты всё же глупец, сын Орофера. Возможно, я зря призвал тебя для беседы. — Ты не призывал меня, я не твой слуга и тебе не принадлежу. — Неожиданная даже для него самого твёрдость была вложена в хриплую фразу, вырвавшуюся после долгих дней молчания. — Однажды тонкая, как дым, завеса поднимется, и я уйду далеко за твои тёмные пределы. — Нет, — спокойно оборвал его властный голос. — Ведь смерть свою ты сотворил сам, своим же оружием, не проявив смирения перед дарованной Высшей силой участью, а значит, твоя вечность принадлежит Всевидящему Оку. Речи ложились тяжёлыми камнями на гордые плечи эльда. Тени за тканями почти замолчали, и они, казалось, прислушивались. — Ты знаешь, Трандуил, что заслужил каждую секунду страданий. Своей доверчивостью, тщеславием, спесью. — В словах Бледного Господина вдруг зазвучало живое веселье. — Ты прятался от всего мира, от любой угрозы, повторяя подвиги великих Королей древности, но хитрости моего слуги оказалось достаточно, чтобы обезглавить за день твоё Королевство. — Стоило тебе лишиться простенького украшения — и ты пал от меча смертного. — Голос эльфа не дрогнул, но затем он добавил гораздо тише, будто забываясь: — Иногда мелочи сильнее нас, ведь в них заключена судьба. Тихо. Тени тоже притихли, ткани перестали шевелиться. Майрон покачал головой, на которой отчётливо вырисовывалась тонкая корона, и затем мягко, очень мягко начал спрашивать, ничуть не повышая голоса: — Считаешь, что твоя участь — путь к триумфу надо мной? Что это судьба? Как много чести, Сын Орофера. — Он хищно выбросил на стол перед собой кинжал, но всё ещё выпускал тьму. — Может, именно поэтому я не чувствую в твоей фэа злобы? Ты чувствуешь боль поражения, пламенную ненависть, но не злобу. А значит, ты имеешь перед собою не только нечто далёкое и светлое, во что склонны верить все эльдар, а вполне определённые надежды. В чём они заключаются? Что ему оставалось, кроме как стоять и смотреть перед собой, словно стройная сосна, вокруг которой шатается бездельник лесоруб и то опустит топор, то снова поднимет, выбирая место для удара. И ещё Короля не покидало ощущение, что Майрон намеренно ослабил давящую волну тьмы, чтобы он расслабился и смог сказать нечто лишнее. Поэтому он просто ждал, не опуская глаз, и всё-таки позволил себе прикрыть полупрозрачные веки на случай, если Тху вздумается резко повернуться к нему лицом. — Отвечай мне, Владыка Лесов Лихолесья, — ничуть не удивляясь молчанию, продолжил Майрон, то распуская, то собирая клубок своих всевозможных чар у краёв багрового плаща. — Воспользуйся удачей, благодаря которой помимо своей, давно понятной и ничем не примечательной судьбы ты способен распознать плетение чужих нитей. — Он чуть заметно щёлкнул указательным и большим пальцами, и в зале сделалось светлее. — Если твои ответы меня удовлетворят, то я обещаю вернуть тебе и тело, и, вполне вероятно, даже корону. Но главное: твоё королевство не будет выжжено до основания. Прохлалеве залы не станут зловонными рудниками, тела детей не смешаются с пеплом и грязью, головы прекрасных митрим не будут украшать пояса моих слуг. Холодный пот прошиб эльфа. Майрон говорил обо всех ужасах как о деле давно решённом. Но тень сомнений не нашла отражения на лице короля, он даже заставил себя криво улыбнуться. — Как бы ни была искусна тьма, ей вечно нужна торгашеская сделка. — Пленник наконец отвёл глаза от двух металлических лап, обхвативших друг друга. — Нет, Тху. Ты предложил мне предательство, но облёк его не в слишком изящную форму. Чёрная перчатка чуть заметно пошевелилась. — Я знал почти наверняка, что ты откажешься. Спесь слетает как позолота, но в тебя, Трандуил, она въелась намертво. Я полагал, что с тобой разговор можно провести открыто, ведь ты когда-то был Королём. Но видно, эльфийские властители с веками утратили мудрость, променяв её на вино и приятные прогулки среди животных. — Взращивание худшего, что есть в живых существах, вовсе не признак мудрости. Ты не даёшь никому выбора. Ты лжив и немощен, Властелин. — Но каков прок от свободы воли и выбора, если даже ты, Ороферион, можешь увидеть, чем всё завершится? — с притворной печалью, в то же время незримо наблюдая за пленным, спросил вдруг Саурон. Эльф почувствовал, как его медленно, аккуратно, почти обходительно толкают к самому краю пропасти. И он сопротивлялся. — Есть высшая справедливость, и я скорее покорюсь её приговору, чем твоему лживому милосердию. — А разве то милосердие, в которое веришь ты, эльф, не лживо? Представь сейчас же, что твоё дитя страдает. Его рвут на части когти и зубы волчьей стаи, его тело обуглилось от огненных бичей или разбито камнями взбесившихся аданов. Но оно страдает безвинно. Где здесь справедливость? Где милосердие? К чему отдавать на растерзание беззащитных? Неужели это сделает их или тебя лучше? — Чёрный Властелин встал, стало видно, что он только чуть-чуть выше Трандуила, — Мир искажён. А я установлю порядок, помогу найти истинную правду, которая до времени сокрыта, и верну в Арду того, кто не боится повести всех за собой Он говорил спокойно, твердо, уверенно, как будто не обращая внимания на своего собеседника, — но эльф не выдержал и перебил: Самое большое зло в мире сейчас порождено тобой, а также слабостью всего живого. Но слабостей не лишён никто. А взращивая эти слабости в других и исполняя лишь свои прихоти, ты всего лишь играешь в величие. Сохранять что-то гораздо сложнее, чем разрушать. Дать свободу сложнее, чем пленить. — И потому, Король, ты пошёл по лёгкому пути, сохранил дарованный тебе высшими силами край и дарова свободу предателю? — как-то странно дёрнув краем плаща, уточнил Майрон. Трандуил не ответил. От длительного напряжения у него стучало в висках. Всё сложнее было сохранить ясность ума, поскольку он видел перед собой мертвое тело, подвешенное над троном Чёрного Властелина. Слова хотели сотворить хоть какой-то защитный покров, чтобы оградить глаза от страшного наваждения, но не могли связаться друг с другом. И хотя каждое по отдельности имело силу, они были слишком разрозненными, словно капли росы, которые не желали стать обволакивающим туманом— защитой от безудержного жара. При жизни действия Трандуила всегда говорили сильнее слов. Верный клинок, звенящая тетива, гордый звон оружия, а порой лишь движение бровей хватало, чтобы повелевать и побеждать. И хоть он любил петь для себя, находясь в одиночестве в своих покоях, хотя любил петь для своей жены и даже подданных, когда тёплый огонь костра позволял позабыть королевскую строгость, он так и не научился слагать песни силы. Только сейчас ему стало понятно, что стройность безверия, сила ночи и страха может быть разбита лишь песней, в которой будет хотя бы отдалённое слышно эхо от музыки творения Но Майрон уже не слушал мыслей, он перешёл черту, и с каждой фразой тускнели огни светильников. — Все завесы давно порваны, кроме той, что принадлежит не тебе, эльф. Она не твоя, и потому отдать чужое знание не станет изменой. Ты можешь продолжить непокорствовать и дальше пугать своим светом обитателей темниц. Бывший Король покачал головой, а Майрон вдруг снова сделал свой голос плавным, как сумерки: — Представь, Ороферион, как было бы хорошо: расцветающий под первыми лучами Ариэн лес, тёмный мох устилающий твой путь. Среди светлой хвои играет с лесными зверушками дитя. Хотя нет— Тху на мгновение остановился, чуть насмешливо развёл рукавами мантии, — Я полагаю, что своего сына ты более всего желал бы видеть в Благословенном Крае подальше отсюда. Давно ли такое самоотречение, Король Лихолесья? Возможно, пророчество касается твоего сына... — Нет! — воскликнул эльф. И почувствовал, как Саурон мягко улыбнулся. — Значит, было все же пророчество. Вот и ещё одна догадка подтвердилась. Трандуил проклял себя и решил больше не произносить ничего вслух, однако, хотя Властелин и вопрошал, он пока, казалось, больше не требовал ответов. По безмолвному приказанию страж, охранявший его, обхватил правую руку эльфа и раскрыл ладонь. В полсе света на ней появился едва заметный тонкий порез. — Узы крови?— полюбопытствовал Саурон и вдруг резко оборвал: Отвечай, что ты увидел на холсте Вайре, если это не касалось твоего наследника? Узор сложился, капли соединились в прозрачное бескрайнее море, за краем которого светились нечто чуждое, но великое. — Ты не сможешь это узнать. Сердце видит лишь взором чистым, Золотой никогда не дает серебристый, И узоров тебе не понять. Не откроются нити свершений, Паутина безмерно тонка, И сквозь тьмою зажжённый огонь сожалений, Сохраню свет звезды сквозь века. — Молчать! — голос Саурона вдруг заполнил собой залу. — Твой голос слаб, это не твоё, лучше молчи, Король. Тьма вырвалась. Темный Властелин больше не сдерживал ее. Он резко повернулся. И эльф увидел его истинный облик. Плиты стали уходить из под ног, и для сына Орофера стала существовать только боль.