Разница

«Солнце превратится во тьму и луна — в кровь, прежде чем наступит день Иеговы, великий и страшный»

В белом коридоре светло. Мимо проходили врачи, тени скамеек падали на пол и бледнели в лучах лампы. Стрелка часов издавала звук, средний между тиканьем и натягиванием струны, и L поёжился, невольно предположив: часы преследуют его там, где есть Лайт. Мысль исчезла также быстро, как появилась. Договориться с Икиру не составило труда. Как L и предполагал, оставалось лишь ожидать просьбы о встрече. Спустя месяц молчания Икиру проявил себя, и стало очевидно: всё, что связано с освобождением Лайта, готово. Вмешательство в план было опасной идеей, и Отдел мог лишь надеяться на уверенность L. Он потёр стопы, ботинки негромко заскрипели. Пребывание в психиатрической клинике вынуждало следовать правилам. L мог сидеть, поджав ноги и прижав колени к груди, но без обуви он будет выглядеть, как сумасшедший. Час назад это привело к конфликту. Врачи и охрана потратили время впустую, выискивая пациента с лицом, похожим на лицо L. Когда ситуация стала очевидна, его задержали по другой причине: извинения. И лишь после них L, наконец, поднялся на этаж выше. С той минуты прошло полчаса, а лечащий врач Лайта — Икиру (чью фамилию Рюдзаки не принимал во внимание, потому что она не имела значения) так и не появился. L вздохнул и приложился щекой к колену. Очередной врач прошёл мимо, рассеянно обернувшись. Его лицо исказило удивление, и L мог бы смутиться, если бы не был L. Икиру…он не сомневался, что имя ненастоящее, но информация о врачебном опыте гласила обратное. Лайт — умный парень, слишком умный. Он не мог выбрать союзника наугад, а имя врача лишний раз указывает на существование плана. Как и тогда, рассказывая, что боги смерти любят яблоки, Кира смеётся, и, как и тогда, это не смешно. Икиру. L знает, как выглядит улыбка Лайта и, несомненно, в эту встречу он будет улыбаться. Станет ли он разыгрывать из себя больного? Станет ли снова говорить «быть может, я Кира, и поэтому я здесь?». В этом была доля истины. Всего лишь доля. А доли никогда недостаточно, когда о ней говорит Лайт. Если он притворяется сумасшедшим, он будет улыбаться. Нетипично. Странно. Неужели план построен на этом? L потёр переносицу. Брови опустились, прядь упала на глаза. План…несомненно, существует. Логичен он или нет, правилен или нет, он есть. И абсурдность значит лишь то, что Лайт в отчаянии. И всё же, сможет ли человек в отчаянии шутить? Икиру… L видит его издалека. Высокий человек в халате, с тонкими плечами и длинными руками. Халат мал ему, словно сшит не по размеру, и швы стягивают кожу ниже запястья. Карманы слишком малы для Тетради, но это не исключает спрятанного в них листа. Острый подбородок, но черты лица мягкие, отчего взгляд выразителен. Внешность зачастую обманчива, но этот человек выглядит хитрым, он — живое воплощение бизнеса. В глазах и движениях острится харизма, Икиру — несомненно, скорее публичное лицо, нежели врач, и это вызывает в разы больше вопросов. Оставалось лишь надеяться на профессиональные навыки. — Рьюго? — он подал голос, но L перебил. — Я хотел бы сразу приступить к делу и увидеть Лайта Ягами лично. — Не думаю, что это возможно… — интонация исказилась неловкостью. — Личные встречи мы не проводим. Лишь наблюдение за пациентом. Они переглянулись. Называть прибывших в клинику «пациентами» — не более, чем профессиональная привычка, однако реакция Икиру на обвинение — одна из важнейших улик. — Вы не можете называть Лайта Ягами «пациентом». Он — преступник. Ваше предположение не даёт вам права делать поспешные выводы. Икиру смутился, но десяти секунд было достаточно, чтобы прийти в себя. Он приподнял голову, поправил бейджик и цыкнул. L допустил мысль, что между ним и Лайтом было что-то общее, что-то, что ощутят лишь те, кто знает Киру в глаза. — Да. Вы правы. Однако, пока он находится на территории клиники, я не могу использовать другие слова. «Подозреваемый» и «виновный» — лексика для детективного дела и суда. Они замолчали. — Хорошо, — L улыбнулся уголком губ, и Икиру дрогнул от неожиданно сбавленных оборотов, — я лишь попрошу не вмешиваться в наш разговор и говорить лишь тогда, когда это будет нужно. Я обещаю поступать так же. Наша задача — добиться истины. Не собственной правоты. — А какая у вас истина, Рьюго? L наклонил голову и внимательно осмотрел дверь. Ответ очевиден. Говорить бесполезно. — Ваше имя, — произнёс он коротко и потёр подбородок, — не звучит, как настоящее. Икиру ответил неловким смешком. — Меня назвали так задолго до появления Киры. Но, может быть, это имя стало причиной отдать мне это дело… — Вы не сами взяли его? — Лишь получил рекомендацию. — Вот как… — А ваше имя? Они переглянулись, и тишина показалась неописуемо долгой. — Рьюго Хидеки. — Надо же… как имя того певца. Наверное, с таким сложно живётся… Никто не путает? — Нет. Очередной врач прошёл мимо, и L вздохнул, обернувшись. Шаги эхом расходились по коридору, вдали звучали тихие, оживлённые голоса. Персонал этой клиники не отличался от сотни других, а странные взгляды в сторону Рьюго — будничное дело, но сегодня, несомненно, что-то было не так. — Зачем вы меня позвали? — А?.. — В вашем сообщении было написано, что вам требуется помощь. Однако у меня создаётся впечатление, что вы не хотите услышать меня. У вас был шанс задать мне сотни вопросов наедине. Однако единственное, о чём вы спросили — моё имя. — Ну… — Сейчас вы словно хотите показать мне Лайта Ягами. Я и без того видел его. Я знаю, что он вменяем. — Ну… Я в самом деле хочу его показать. По крайней мере, в том, что он вменяем, не уверен я сам. L нахмурился. План развивался просто, без излишеств, но неужели это похоже на Киру? Наивная вера в то, что Рюдзаки, суд и работники клиники поверят в "болезнь"… Они знали друг друга слишком долго. Достаточно, чтобы заметить тень здравомыслия в наигранном безумии. Что Лайт собирался делать? Неужели он считает, что безумие, если оно есть, и даже если его нет, может спасти его от тюрьмы или смертной казни? Лайт привлекал слишком много внимания, и вопрос о вменяемости разделял будущее на два варианта: или смертная казнь, или клиника. Нельзя доверять работникам, разрешившим выпустить Лайта, пусть и в замкнутое помещение, пусть и на неопределённый срок. Но и обратиться к другой тюрьме нельзя тоже — общественность в напряжении, а информация о Кире распространяется молниеносно. Сейчас о Лайте мог знать лишь Икиру и его, вероятно, сообщники, но одна ошибка приведёт к утечке. Последователи Киры могут устроить всё, что угодно, а если один из них получит Тетрадь… L вздохнул и сгорбился, наблюдая, как Икиру открывает дверь. Ручка имела странную форму, с вырезами и углублениями, невозможно справиться с ней без навыка и ключа. Вероятно, так клиника справлялась с буйными пациентами, но этот этаж, судя по тишине и часто проходящим врачам, принадлежал персоналу. — Кабинет, — произнёс L, и интонация смягчилась любопытством. — Эта дверь не в палату Лайта. — Ну… Мы выделили кабинет для допроса. Да, отводить Лайта Ягами на этаж выше при каждой встрече будет…проблематично. Но, всё-таки, лучше так, чем заставлять его нервничать. L наклонил голову. Глаза заблестели под светом лампы, широкие зрачки медленно переместились вверх. Икиру продолжил: — Место, в котором он находится, не должно ассоциироваться с допросом. Я предупредил обо всём заранее, но лучше менять обстановку. Разграничивать работу и лечение, я имею в виду. Они закончили разговор на кивке. Икиру нахмурился, грудь приподнялась от вдоха, и дыхание замерло, когда дверь приоткрылась. Этот врач беспокоился, возможно, даже боялся, и эта мысль лишний раз подтверждала причастность. Лайт шантажировал его? Как? Была ли у него возможность вернуть воспоминания? Или же, ещё хуже, Лайт составлял план, будучи самим собой? В таком случае, он скажет то же, что и тогда: «возможно, я невменяем». И работники клиники, не думая, ответят: «да, возможно». Дверь приоткрылась. Жёлтая линия света выпала в коридор. Солнце, белое и круглое, пробивалось сквозь шторы острыми лучами. Свет падал на плечи Лайта, словно органза, лился на стол и на пол. Тени стола и стульев лежали ровными линиями поверх. Комната не была пустой. В первое мгновение L думал не так, но в углу показался шкаф, из тени торчал угол тумбочки. Кабинет подготовлен. Несомненно, подготовлен для Лайта, но, если бы его всерьёз считали невменяемым, не ограничились бы «безопасной» дверной ручкой. Оставлять пациента наедине с собой, когда вокруг острые углы, наточенные карандаши и окно, непозволительно. L приподнял плечи и несмело шагнул вперёд. Тишина прерывалась редким шорохом шагов. Эхом звучали голоса вдали, пока Икиру не закрыл дверь и не остановился у стола следом. Лайт не двинулся, не двинулись и его зрачки, расширенные и большие, чёрные, словно капля чернил на белой бумаге. Он медленно моргнул, крепко сжимая рукав, кривые тени лежали на плечах и запястьях, прятали впалые щёки. L заметил бледность Лайта даже сквозь полутьму, и что-то, среднее между сожалением и раздражением промелькнуло в его голове. Сейчас Лайт выдаст себя и они закончат. Ради освобождения он готов на всё и вымученному виду не стоило доверять. Так же Лайт выглядел пять лет назад, после пятидесяти дней заключения. Обстоятельства, в которые он себя загнал, играли на руку, и лишний раз подтверждали образ невиновного человека. Однако и серийный убийца, и среднестатистический школьник отреагируют на срок одинаково. Невозможно сохранить здравый рассудок, не устать и не отчаяться, когда жизнь сменилась отбыванием наказания. Сейчас Лайт, должно быть, прилагал усилия, чтобы не засмеяться. План пришёл в действие, то, чего он ждал так долго, наконец, началось. — Здравствуй, Лайт, — L подложил ногу под ногу и подпёр рукой подбородок. — Я просил не приходить. L обернулся на Икиру. Он лишь неловко пожал плечами в ответ. — Да, он пытался меня отговорить. Лайт Ягами к этому разбирательству относится очень натянуто. Натянуто? Нет, если бы Лайт не хотел встречи, он продолжал бы молчать. L был единственным, кто не слышал его недовольство, и начало разговора, вероятно, спланировано специально, чтобы устранить этот маленький промах. Лучший способ имитировать непричастность — отказываться от каждого пункта плана, заставляя убеждать себя. Когда ты нехотя соглашаешься, никто не заподозрит, что единственный, кто уверен в результате — ты сам. Не стоило поддаваться на провокацию. Вероятно, Икиру о манипуляциях Лайта знает не больше остальных, потому не воспримет перевод темы как отказ сотрудничать. — Как долго Лайт находится здесь? — Неделю. Не больше. — Вы выписали ему таблетки? — Нет. Единственное, что мы знаем, у Лайта Ягами бессонница. Но от снотворного он отказывается. L кивнул. Вот как. В таком случае, его состояние можно считать намеренным истязанием себя. Для чего? Бессонница значительно снижает продуктивность мышления. Однако, если Лайт этого и добивается, он делает всё верно. Так, не в состоянии здраво мыслить, он не сможет раскрыть себя и проговориться. Другое дело — то, что и ранее, в здравом уме, он не раскрывал себя. — Лайт… — Я не стану ни о чём говорить, — он глубоко вдохнул, прежде чем вздрогнуть и крепче сжать рукав. Лайт тонул в собственной одежде, рубашка длинными рукавами свисала с плеч. L недолго молчал, наблюдая. — Я понимаю. Ты всё ещё зол. Мне очень жаль, что мы не попрощались в прошлый раз… — Нет. L вопросительно наклонил голову. — Я не злюсь, — руки Лайта задрожали, и грудь приподнялась от тяжелого вдоха. — Я уже не школьник, Рюдзаки. То, что ты сделал, правильно. И я не собираюсь себя защищать. Я не стану участвовать в допросе и помогать Отделу. Помогать отделу… L приложил палец к губам. Лайт думал, что Отдел имеет отношение к клинике? Нет, это предположение более, чем глупо. Отдел — единственная компания, неколебимо уверенная в его вине. Стоило ли игнорировать и эту фразу, чтобы не дать Лайту быть на шаг впереди? Стоит сказать «Отдел не имеет к этому отношения», так Лайт тут же воскликнет: «Нет! Я знаю, что это не так!». И всё же, зачем? Это не имело никакого смысла. Он пытается поделиться информацией с Икиру? «Нет, — L прикусил ноготь и двинулся вправо, надеясь раскачать кресло. Лишь спустя мгновение он осознал, что сидит на стуле, — обсудить план они могли и наедине. Более того, без участия посторонних обсуждение стало бы более полезным. Или же в запутанности скрывается настоящий план?» L вздохнул и продолжил вслух: — Хорошо. Признаюсь, я и сам не рад, что нахожусь здесь. Эти визиты от меня не зависят. — Что? L плавно кивнул в сторону Икиру. Очередная пауза провисла между ними, холодная и долгая, длинная, словно струна. Сквозь дверь не пробивались звуки, тишина давила на лёгкие и сжимала сердце. Через пару секунд Лайт приподнял голову. Взгляд промелькнул мимо Рюдзаки, и глаза Лайта надолго остановились на враче. В белом свете зрачки блестели, словно ликорис, и широкая, тяжёлая тень облака ненадолго скрыла комнату в темноте. Когда солнце показалось вновь, по виску Лайта пробежала тонкая линия пота. Лайт боится? Нет. Это невозможно. Это ошибка. L прикусил ноготь. Боится кого? — Итак, — начал Икиру, достав записную книжку, — согласно отчёту о заседании, выходя из зала суда, Лайт Ягами произнёс, что преступником не является, но уточнил, что мог быть преступником «раньше». На протяжении семи дней я пытался выведать новую информацию, но со мной Лайт также радикален, как с вами. — «Выведать»? — Да. Я спрашивал всё, что мог спросить. Но Лайт Ягами старательно просил не поднимать эту тему. Я подумал, что сейчас настал момент, когда стоит это обсудить. Мы имеем одно… L приподнял кисть и вытянул указательный палец. В первое мгновение Икиру предположил, что Рьюго указывает на потолок. Однако правильный вывод сменил предыдущий: L просит молчать. — Вы получили разрешение на допрос? — Я не могу назвать это допросом. Скорее… вынужденным лечением. Вот как… L нахмурился и запустил руку в карман. Упаковка зашуршала в ладони. Он достал шоколадную конфету треугольной формы. Подёрнулись уголки губ, но на этот раз L ничего не сказал. — Я продолжу. Лайт Ягами высказался не более двух раз. Но факты, о которых он говорит, попросту противоречат друг другу. — Очевидно, одних из них ложный, — L откусил половину конфеты. — Продолжайте, пожалуйста. — Лайт Ягами отрицает то, что болен, — Икиру наклонился вперёд и поставил локти на стол. Глаза заблестели, и голос приобрёл интонации, схожие с азартным восторгом. — Отрицает то, что он — Кира, но не отрицает свою виновность! Облако снова затмило солнце. Крупная тень проползла по комнате. — …Не отрицает виновность? — L обернулся, сжимая конфету. Пальцы испачкались в шоколаде, и он спешно вытер их об упаковку. — Лайт, ты не можешь быть виновным, не являясь Кирой в момент преступлений. Ты знаешь, о чём говоришь. Лайт опустил голову и закрыл глаза. В тишине его лицо, сдержанное и неподвижное, показалось L странным. В этом незнакомом чувстве он распознал что-то, что не имело к Лайту, как к убийце, никакого отношения. Ни одна жалость не смогла бы пробиться спустя пять лет, если бы они не встретились лицом к лицу. L ярко запомнил взгляд Лайта тогда, в суде. И сейчас, когда он закрыл глаза и замолчал, не хватало той же ненависти, живости и страха. Предположение, что Лайт в отчаянии, было оскорбительным для них обоих, но с каждой секундой молчания эта мысль усиливалась. Под бледным светом, пробивающимся сквозь шторы, Лайт и сам казался белым, а с закрытыми глазами, вдобавок, мёртвым. L нахмурился. Новая пауза дала ему очередную возможность рассмотреть Лайта, и в этот раз L показалось, что они похожи сильнее, чем прежде. Синяки под глазами, кривые и резкие, диковатые движения. Полустеклянный взгляд и странная пауза. Однако, когда Рюдзаки сидел, наклонившись назад, его тело было направлено вверх, в то время как Лайт всем телом стремился к полу. Его губы были бледными и сухими, а лицо приобрело черты более взрослые. — Из-за меня погибло более ста преступников. Не имеет значения, Кира ли я сейчас. Я вменяем. Я виноват. Я не просил проверять меня. — Лайт стиснул зубы, взявшись за стол дрожащей рукой. — Оставьте меня в покое. Кира — это я с Тетрадью в руках. Не другой человек. Не другая личность. Это я. — Значит, — перебил Икиру, закончив очередную заметку. Он слушал Лайта через слово, и заговорил тогда, когда тот допустил паузу. За неделю он привык к одинаковым речам, потому, заговорив снова, обращался скорее к L, —Ягами Лайт не проявлял признаков психических заболеваний. Но я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под «не был Кирой». Странно пытаться взять на себя вину того, кем не был никогда. Разве не так? L прикусил ноготь и наклонился влево. Он недолго смотрел на Лайта, после опустил взгляд. Теперь пауза понадобилась ему. Возможно ли, что Лайт решил сменить тактику? Никогда ранее он не пытался давить на жалость, и даже заключение на пятьдесят дней имело другую задачу и ценность. К тому же, Лайт был так настойчив, что создавалось впечатление, что он в самом деле не хотел видеть людей. Лайт говорил, но слова были произнесены словно… не им. И, если это так, единственный, от кого Лайт мог перенять их, — Икиру. — Вы знаете, как действует Тетрадь? Икиру вскинул брови. — Нет. Я слышал об этом, но никогда не… — он растерянно почесал затылок.— Если честно, я не верю в эту Тетрадь. Но, если она существует, это не очень меня касается. Я пытаюсь выяснить, в каком состоянии Лайт Ягами совершал преступления. Но, сами видите… он уверен, что убивал, когда был собой, но не был собой. Это абсурд. Недавно я спросил, согласился бы Лайт Ягами снова взять Тетрадь, чтобы… Лайт с силой ударил о край стола ладонью. Стол пошатнулся, и Икиру вздрогнул, выпустив блокнот из рук. L же не двинулся. Он согнулся, прижав колени к груди, и вытянул ногу, вылавливая ей блокнот. Когда ботинок с частым стуком упал на пол, L зажал уголок блокнота пальцами и приподнял. Ровные записи заблестели под светом лампы. Почерк красивый, выверенный годами. Можно предположить, профессиональный. Однако взгляд L был направлен на чужое лицо. — Вы случайно не знаете Соитиро Ягами? Я начинаю предполагать, что вас наняли через него, — L прикусил сгиб пальца. — Ваше незнание действия Тетради приравнивается к желанию признать Лайта Ягами невиновным. К тому же, в разговоре вы упомянули словосочетание «вынужденное лечение», что значит, что вы заранее считаете Лайта Ягами невменяемым. — Я… — Вам известно что-либо об Амане Мисе? — О ком?.. — Неважно. Скажите, вы давно работаете? А может, вы сторонник Киры? L обернулся к Лайту, но реакции с его стороны не последовало. Вопрос имел отношение прежде всего к клинике, отчего Лайт был лишь невольным свидетелем. И всё же, его реакция могла многое прояснить. Неужели то, что он молчит — доказательство невиновности? Если это правда, объясним и страх Лайта, и просьбы уйти. L кивнул сам себе. Стоило держать при себе оба варианта: «Лайт Ягами отлично притворяется» и «Лайт Ягами — жертва чужого плана». — Давно… работаю — наконец, ответил Икиру. Его голос звучал растерянно. — Я даже был бы рад оказаться сторонником Киры или быть против него. Просто мне запрещено иметь доступ к таким объектам, как Тетрадь. Начальство отправило мне шесть подозреваемых на проверку. Я закончил с остальными и приступил к Лайту Ягами. Мне просто…показалось интересным, что человек, которому, вроде как, выгодно быть больным или, по крайней мере, притвориться, так настаивает, что здоров. К тому же, настаивать на лечении — частая практика для врачебного дела. L хмыкнул и наклонил голову. Частая практика — настаивать, что пациент болен? Или же частая практика — всеми способами вытаскивать серийного убийцу из тюрьмы? Икиру вряд ли имел отношение к Соитиро, но одна с Лайтом фамилия могла навести его на желание солгать. Или он понял, что мог оказаться в ловушке, или в самом деле непричастен. L не нравились обе версии. Вероятно, Икиру всего лишь повезло. — Благодарю за откровение. Лайт в любом случае будет молчать о своих намерениях, — он улыбнулся уголком губ и глубоко вдохнул. — Но, если в течение этого года он выйдет на свободу, то он, несомненно, Кира, — выдох приподнял плечи, и улыбка, средняя между предвкушением и беспокойством, показалась на лице L. — Но тогда это уже не будет так важно: скорее всего, к этому времени мы уже будем мертвы.