День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Гермиона неизменно оставалась тем непоколебимым оплотом стойкости, о который годами разбивались чужие сомнения и страхи; она безропотно утешала сломленных, загоняла собственные эмоции в самые темные, пыльные углы сознания и действовала исключительно так, как требовал безжалостный долг, наглухо закрыв глаза на то, чего жаждало ее собственное сердце.       Часами, переходящими в тягучие бессонные ночи, она скрупулезно выстраивала многоуровневые пути отступления, просчитывая каждую возможную оплошность; на принятие даже самого ничтожного решения, будь то выбор маршрута для вылазки за провизией или утверждение смертельно опасной операции Ордена, ей требовались сутки рефлексии. Всё фундаментально надломилось и перевернулось в тот единственный, застывший во времени момент, когда лишь короткая вспышка заклинания промелькнула между ее прошлым и решением, навсегда перечеркнувшим ту жизнь, которую она знала.       Здравый смысл и многолетняя привычка выживать диктовали ей немедленно бежать, искать выход из этой золотой клетки, выискивать скрытую информацию, перерыть этот чужой дом до самого основания в поисках малейшей зацепки. Вместо этого она неподвижно сидела на кухне, словно приросшая к тяжелому дубовому стулу. Она читала Шарлотту Бронте с той изнуряющей сосредоточенностью, с какой раньше изучала трактаты по темной магии, и пила обжигающий чай, который благодаря въевшимся в стены чарам никогда не остывал, обжигая горло и оставляя на языке привкус горьких трав.       Возможно, они уже давно проиграли эту бесконечную игру, и война завершилась чьим-то безмолвным триумфом на костях, пока она скрывалась здесь, отрезанная от внешнего мира пеленой изоляции. За последние мучительные дни грань между праведниками и чудовищами в ее восприятии окончательно стерласью. Если еще два года назад Орден наивно стоял на стороне непогрешимого добра, а Пожиратели упивались абсолютным злом, то теперь эта шахматная доска покрылась ровным слоем грязи. Они все без разбора убивали, ломали чужие жизни, все кого-то отчаянно спасали и жертвовали собственными душами, превращаясь в полые оболочки, движимые лишь первобытным инстинктом; победить или проиграть суждено было лишь тем, кто выживет, а все прочие высокие материи потеряли всякий смысл.       Гермиона уже не помнила и не могла представить, каково это — просыпаться в мире, где небо не предвещает атаку, каково это — дышать ровно и не ждать удара в спину. Её нутро до такой степени отвыкло от существования без ядовитого коктейля из адреналина и кортизола, что спокойствие казалось ей симптомом надвигающейся смерти.       Было отвратительно страшно и стыдно признаваться в этом самой себе, но здесь, в этом отчужденном пространстве, ей было пугающе хорошо. Здесь ничто не угрожало её плоти, никто не дергал её за невидимые нити ответственности. Ей больше не нужно было принимать решения, стоившие чужих жизней, не нужно было вершить судьбы тех, кто слепо шел за ней; никто больше не смотрел на нее с надеждой, никто не требовал от неё невозможных подвигов и гениальных планов спасения.       Впервые за три года кровавой бойни она оказалась парадоксальным образом свободна от тяжести целого мира на своих плечах, хотя никогда ещё в своей жизни не была столь тотально и безнадежно ограничена в выборе собственных действий.       Гермиона с глухим стуком захлопнула книгу, едва скользнув невидящим взглядом по последней странице, и тяжелый том мгновенно испарился прямо из её рук, растворившись в воздухе легкой дымкой. Каждый раз, когда тишина начинала давить на барабанные перепонки и ей нестерпимо хотелось читать, на грубой поверхности стола материализовывалась книга; это всегда было именно то произведение, в котором нуждался её разум в данную секунду, а затем, выполнив свою функцию эскапизма, оно бесследно исчезало.       Оставив недопитую кружку стоять на подоконнике, где стекло покрылось тонким узором изморози, она перевела пустой взгляд на бревенчатую стену, где теперь висели тяжелые старинные часы; металлические стрелки равнодушно указывали на то, что было почти шесть утра.       Натягивая жесткие ботинки прямо на ходу и не утруждая себя шнуровкой, она резко толкнула входную дверь и вышла во внутренний двор, где морозный воздух мгновенно ожёг легкие тысячами ледяных игл. Хотя это давно не имело никакого смысла, она каждый день выходила на улицу в один и тот же час, смотрела на угол падения тени от высокой сосны и ставила глубокую отметку на плотном насте снега. Она хотела почувствовать хотя бы отголоски тех живых эмоций, то теплое, щемящее чувство ностальгии по упорядоченной жизни, но с каждым новым рассветом это ритуальное действие становилось всё более механическим, холодным и пугающе отстраненным.       Гермиона покорно подставила бледное лицо лучам негреющего солнца; по утрам этот белый карлик на небе был особенно ярким, ослепляющим, а ближе к вечеру горизонт неизбежно затягивало свинцом, и начинался плотный снегопад, который глубокой ночью перерастал в неистовую, воющую бурю, отрезающую дом от остальной вселенной. Под этими обманчиво светлыми лучами ей мучительно не хотелось думать, но одна ядовитая мысль все же просочилась сквозь выстроенные ею ментальные барьеры, заставляя желудок сжаться в тугой комок.       Она резко опустила взгляд себе под ноги, фиксируя внимание на глубокой черточке на снегу, которую она выцарапывала концом ветки каждый день уже больше недели, стараясь не поддаваться нарастающей панике. Эта отметка находилась ровно на том же самом месте; тень от массивного ствола не сдвинулась ни на единый миллиметр, а погода вокруг оставалась застывшей, словно муха в янтаре, изо дня в день не меняя ни единого полутона.       Леденящее кровь осознание не желало отступать, как бы отчаянно Гермиона ни гнала его прочь. Развернувшись на пятках, она сорвалась с места и побежала со всех ног обратно в дом, совершенно не заботясь о том, что налипший комьями снег с ее ботинок растает и оставит грязные лужи на начищенном деревянном полу.       В этом проклятом доме были лишь просторная гостиная, спальня, кухня, одна ванная комната и уединенный кабинет, который Малфой самовольно забрал себе, скрываясь там целыми сутками напролет и избегая любых столкновений.       Она с силой дернула тяжелую металлическую ручку, пытаясь открыть дверь кабинета, но та предсказуемо оказалась заперта наглухо, и Гермиона, потеряв последние остатки самообладания, начала исступленно колотить кулаками по гладкому дереву, вкладывая в удары всю свою накопившуюся ярость.       — Малфой, я прекрасно знаю, что ты прячешься там! Немедленно открой эту чертову дверь! — ее голос сорвался на хриплый крик, эхом разнесшийся по пустой гостиной.       Дверь распахнулась столь внезапно, что она потеряла равновесие и едва не полетела вперёд на жесткий пол, но его длинная, бледная рука перехватила ее за талию так быстро, что, если бы не обжигающее тепло, исходящее от его тела, ей бы показалось, что это прикосновение было лишь плодом ее воображения.       Лицо, оказавшееся в нескольких дюймах от ее собственного, выглядело пугающе: в уголках губ залегли глубокие, горькие морщины, под запавшими глазами растеклись черные тени, расширенные зрачки почти поглотили серую радужку, а линия рта была перекошена, словно он постоянно сдерживал невыносимую боль. И все же, несмотря на этот очевидный распад, он осматривал ее с хищной внимательностью, от которой по позвоночнику пробегал неприятный холодок.       Гермиона, не давая ни себе, ни ему времени на передышку или лживые оправдания, мертвой хваткой вцепилась в рукав его черного свитера и потащила его за собой на улицу, яростно указывая дрожащим пальцем на свои импровизированные солнечные часы.       — Вот, смотри! Каждое утро ровно в шесть часов я провожу новую черточку, и за все это время она не сместилась ни на толщину волоса, что физически невозможно в нормальном мире! И эта погода, — она широким, истеричным жестом развела руки к бледному небу, словно призывая его в свидетели, — она абсолютно такая же, как и в тот день, когда…       Она резко осеклась и не договорила, потому что язык внезапно онемел, а в голове образовалась звенящая пустота. Она пыталась вспомнить, какой сегодня день недели, какое число на календаре, но память выдавала лишь обрывки белого шума. В тот день, когда они отправились на ту проклятую миссию в поместье Лестрейндж, было холодное, ветреное воскресенье, но сейчас время потеряло свои границы, слившись в единую серую массу неразличимых часов.       — Я знаю об этом, — его голос прозвучал глухо и бесцветно, словно он говорил из-под толщи воды, пока его взгляд был неотрывно прикован к истоптанному снегу под их ногами, — мы застряли во временной петле, я осознал этот факт еще несколько дней назад, когда попытался пересечь границу леса.       — И ты, зная это, предпочел молчать и не сказал мне ни слова?!       Казалось, вся та концентрированная ненависть и едкая злость, которую она бережно копила годами, направляя на этого сломанного человека, именно сейчас готовилась вырваться наружу разрушительной взрывной волной. Пусть у нее не было волшебной палочки, пусть физически она была истощена и несравнимо слабее его, но в эту секунду ей казалось, что если она высвободит свой голос, если позволит себе кричать во всю силу своих легких, то он замертво рухнет от одной лишь звуковой волны ее гнева.       — Я просто не хотел, чтобы ты впадала в панику… я планировал всё рассказать, как только разобрался бы в механике этого проклятия и нашел бы способ разорвать цикл… — он говорил это ровно, но в напряжении его плеч читалась скрытая паника. — Я делал это не для того, чтобы обмануть тебя…       Гермиона медленно, словно во сне, отступила назад, пока твердая пятка ее ботинка не ударилась о первую обледенелую ступеньку, ведущую на веранду. Гермиона непрерывно качала головой, отказываясь принимать эту чудовищную реальность, где время стало их абсолютным тюремщиком.       — Этого просто не может быть, это какое-то больное издевательство… — ее голос потерял всю свою силу, превратившись в тихий шепот, полный первобытного отчаяния.       Горячие слезы обжигали глаза, собираясь на нижних веках, но ее упрямство не позволяло ни одной из них прочертить влажную дорожку по замерзшей щеке. Она смотрела на Драко с нескрываемым ужасом, и он, наконец подняв голову, ответил ей таким же тяжелым, безнадежным взглядом, в котором читалось полное осознание их краха.       — Лучше бы ты позволил мне сдохнуть на том каменном полу, чем обрек на это бесконечное безумие.       Не дожидаясь его реакции, она развернулась и бросилась обратно в дом, тяжело дыша и спотыкаясь на ровном месте.       Забежав в свою спальню, она с силой захлопнула дверь и подперла ручку тяжелым деревянным стулом, хотя прекрасно понимала абсурдность этого жеста — она знала, что он не посмеет войти без разрешения. Как она вообще могла позволить себе расслабиться, как могла на секунду поверить в иллюзию безопасности, находясь в замкнутом пространстве один на один с человеком, чья семья была синонимом ее личного ада; рыдания, которые она так долго подавляла, наконец прорвали плотину, сотрясая ее грудную клетку болезненными спазмами. Звуки ее жалких всхлипов и прерывистого, хриплого дыхания разбавлялись лишь глухими, размеренными шагами, разносящимися из темного коридора, но ей было уже плевать на то, что он слышит ее слабость, она тонула в собственном горе.       Весь вчерашний день слился для нее в бесконечную пытку: она провела его свернувшись клубком на разобранной постели, туго укутавшись в колючее шерстяное одеяло и полностью отдаваясь разрушительным рыданиям. Она исступленно оплакивала саму себя, своих погибших друзей, чьи лица начали стираться из памяти; оплакивала тех, кто пал на поле боя, превратившись в пушечное мясо, и тех, кто чудом избежал смерти, но был навсегда обречен влачить свое изувеченное существование, просыпаясь от собственных криков.       Когда на деревянном полу возле кровати из ниоткуда возникла тяжелая бутыль темного, терпкого вина и хрустальный бокал, она не стала тратить время на церемонии, отбросив бокал в сторону и сделав несколько жадных глотков прямо из горла; алкоголь, смешавшись с истерикой, изнурил ее тело сильнее, чем многочасовое применение боевой магии.       Провалившись в тяжелое забытье, она стала жертвой диковинных, рваных кошмаров; перед ее внутренним взором мелькали видения людей, которых она никогда не знала в лицо — оторванные конечности, предсмертные хрипы, выкрученные под неестественными углами суставы и кровь, густая, черная и липкая, как патока, заливающая все пространство вокруг.       Гермиона проспала до глубокой ночи, словно в коме, и пробудилась от пронизывающего могильного холода, пробравшегося под одеяло, и пульсирующей боли в висках, свидетельствующей о тяжелейшем похмелье.       Она тихонько, стараясь не скрипеть половицами, вышла из комнаты, искренне надеясь, что его высокая фигура не обнаружится в тенях гостиной. Комната действительно оказалась пуста, но в массивном каменном камине жарко пылал огонь, согревая своим благодатным, потрескивающим теплом старый, продавленный диван. Ей не хотелось размышлять о патовости своего положения, о гниющем трупе войны, оставшемся где-то там, за пределами этой петли; но именно сейчас, в вязкой ночной тишине, в ее сознании родилось пугающе ясное прозрение: Драко Малфой совершенно не соответствовал тому образу безжалостного садиста, который она так тщательно выпестовала в своей голове.       Ни единого раза за все эти бесконечные дни, проведенные взаперти, он не попытался ее оскорбить или унизить. Она ни разу не услышала мерзкое слово «грязнокровка», слетающее с его искривленных губ. Напротив, он молчаливо лечил ее гноящиеся раны, оставлял ей зелья и предоставлял столько личного пространства, сколько требовалось для выживания; в то время как она продолжала относиться к нему как к отъявленному монстру, мстительно прикидывая в уме, сколько невинных жизней он загубил, и лицемерно забывая о том, скольких врагов самолично отправила на тот свет зеленым лучом.       Стрелки часов вновь неумолимо ползли к шести утра, отсчитывая начало нового витка их бесконечного ада; она решила, что должна найти его, посмотреть в глаза и сказать то, что обязана. Пусть это болезненно ударит по ее воспаленной гордости, пусть это будет звучать как капитуляция, но она заставит себя извиниться за жестокие слова, брошенные в слепом порыве неконтролируемого гнева. Гермиона быстро осмотрела ванную, пустую кухню и заметенный снегом двор, но его следов нигде не было.       Стоя перед закрытой дверью его кабинета, она сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, прежде чем коснуться холодной латунной ручки; внутри никого не оказалось, но комнату наполнял такой пронизывающий до самых костей холод, что у нее изо рта вырвался клуб белого пара.       Она мгновенно осознала: температура здесь была немногим выше, чем на улице во время бури, и контраст с ее теплой спальней был ошеломляющим; он намеренно согревал ее комнату и гостиную сложными заклинаниями, вытягивающими магию. Сколько же сил, здоровья и непрерывной концентрации уходило у него на поддержание этого тепла, она даже боялась представить, чувствуя, как вина острыми когтями скребет горло.       В аскетичном кабинете не было ни кровати, ни даже жалкой кушетки. Обстановку составляли лишь массивный рабочий стол, высокий книжный шкаф и тяжелое кожаное кресло, в котором он, по всей видимости, проводил свои бессонные ночи.        Она медленно приблизилась к полкам и впилась неверящим взглядом в корешки: томик Шекспира, детективы Агаты Кристи, даже истрепанная «История Хогвартса», которую она закончила перечитывать всего два дня назад; здесь были аккуратно собраны абсолютно все книги, которые она заказывала у дома.       На столе, в тусклом свете пасмурного утра, лежала раскрытая на середине книга. Гермиона дрожащими пальцами перевернула обложку, вглядываясь в золотое тиснение названия: «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. Этот аристократ, воспитанный в ненависти ко всему нечистокровному, в тайне читал оставленные ею книги магловских писателей, бережно складывая их в своем ледяном убежище, словно они были единственной нитью, связывающей его с ней.       Она ждала его появления, категорически отказываясь признаваться себе в этой жалкой потребности, но Гермиона действительно ждала звука его шагов; время шло, и Гермиона начала сдаваться, чувствуя, как липкие щупальца безумия обхватывают ее разум. Возможно, это была какая-то изощренная, психологическая пытка: он намеренно вынудил ее привыкнуть к своему незримому присутствию, чтобы затем оставить в одиночестве; а может быть, он просто нашел лазейку в заклинании, сумел разорвать петлю и покинул это место, бросив ее гнить здесь вечно.       В ее богатом воображении уже рисовались жуткие картины: она представляла, как через год изоляции начнет вести долгие беседы сама с собой, через два — окончательно лишится рассудка и приобретет тот самый безумный, фанатичный блеск в глазах; ее кудрявые волосы превратятся в спутанный колтун, она перестанет следить за собой, превратившись в животное, чьи потребности сведутся к еде, алкоголю и сну.       Гермиона с силой зажмурилась, прогоняя прочь эти отвратительные образы собственной деградации: в этих фантазиях было слишком много пугающего сходства с Беллатрисой Лестрейндж, а она скорее перережет себе горло, чем позволит себе уподобиться этой сумасшедшей садистке. Она быстро оделась; дом, демонстрируя свою странную, извращенную заботу, услужливо материализовал у самого выхода новое, плотное шерстяное пальто.       Время неумолимо близилось к сумеркам, тени удлинялись, предвещая скорую бурю, но она была уверена, что успеет найти его живым или хотя бы обнаружить его замерзшие следы на снегу.       Она долго бродила по мертвому, застывшему лесу, с трудом переставляя ноги и обходя огромные, обманчиво мягкие сугробы. Гермиона прислушивалась к малейшим шорохам, пытаясь уловить хоть звук среди завываний усиливающегося ветра. Вокруг не было абсолютно ничего, что могло бы послужить подсказкой или ориентиром; небо окончательно почернело, температура стремительно падала, и инстинкт самосохранения кричал о необходимости немедленно возвращаться в тепло.       Временная петля работала безотказно, поэтому ровно через час этот лес должна была накрыть смертоносная метель...       Обходя группу высоких елей, она неожиданно вышла к открытому пространству замерзшего озера. Пальцы в тонких перчатках уже давно потеряли чувствительность и окончательно оцепенели, отказываясь сгибаться. Казалось, с каждой уходящей секундой ветер становился всё более яростным и плотным, грубо вздымая подол её пальто и хлеща по лицу растрепанными, обледеневшими прядями волос.       Она прижала негнущуюся ладонь к лицу, защищая глаза от режущего снега и пытаясь разглядеть хоть какой-то ориентир воцарившейся мглы. К своему облегчению, она увидела, как вдали, сквозь пелену пурги, мягко горят желтые огни их дома. Ей оставалось пройти совсем немного, преодолеть эту открытую пустошь; снег сыпал прямо в глаза мелкими, колючими иголками, заставляя её зажмуриться и двигаться вперед почти вслепую.       Внезапно её нога с размаху наткнулась на что-то твердое, скрытое под слоем свежего снега. Она инстинктивно оттолкнулась, пытаясь выровнять положение и выбраться из глубокого сугроба, но гладкая подошва ботинка предательски поскользнулась на голом льду.       Последнее, что зафиксировал её разум перед тем, как мир погрузился во тьму, — это тотальная невесомость падения на спину, жесткое скольжение по неровному льду на протяжении нескольких метров, и затем — тошнотворный, оглушающий хруст, с которым ее затылок встретился с выступающим камнем.

***

      Драко ушел еще до рассвета, трусливо оставив её одну в этом проклятом доме; хотя этот побег был продиктован не банальным страхом, а отчаянным самоконтролем, изматывающим его нервную систему до дрожи. Он просто не мог больше пересиливать свою исковерканную природу: каждый раз, когда его взгляд скользил по её лицу, единственное желание, которое пульсировало в его венах вместе с кровью, сводилось к маниакальной потребности коснуться её кожи.       Она никогда в жизни не узнает, насколько глубока, темна и всепоглощающа была его одержимость...       Он наблюдал за ней не с холодной отстраненностью надзирателя, а с обреченностью узника, добровольно заковавшего своё сердце в кандалы. Он часами стоял в непроглядной темноте коридора, сливаясь с тенями в духе мрачных нуарных зарисовок, и смотрел, как она спит, жадно ловя каждый ее неровный, такой хрупкий и уязвимый вздох.       Он всегда вливал собственную магию в камин, заботясь о том, чтобы огонь не гас ни на секунду; он контролировал каждую крошку, которую она съедала, и время от времени, с бессильной, жалкой надеждой, мысленно умолял этот разумный дом, чтобы на столе появилась её любимая еда. И при всей этой всеобъемлющей опеке он намеренно избегал её взглядов, грубо отталкивал от себя, как смертельно больной отталкивает здорового, чтобы не заразить; она имела полное право ненавидеть его до глубины души, и Драко не просто принимал эту ненависть — он считал её абсолютно заслуженной, искренне желая себе мучительной смерти в качестве единственно возможного искупления.       «Вытащить ее отсюда живой…» — эта фраза стала его непрерывной мантрой, его последним, исступленным обязательством перед мирозданием, которое он намеревался выполнить даже ценой собственной жизни, давно потерявшей для него всякую ценность. Он из раза в раз, безжалостно сжигая остатки своей магии, обходил периметр дома, пытался спуститься по крутому склону горы или подняться выше к пику; но все его попытки были тщетны — они оказались заперты в проклятом круге.       Его Темная Метка, реагирующая на аномалии времени, словно клеймо, выжженное раскаленным добела железом, непрерывно горела болью. Темный Лорд каким-то образом чувствовал сквозь пространство, что его слуга ещё жив, но магия петли блокировала призыв, превращая связь в инструмент пытки. Эта невыносимая, жгучая агония, распространяющаяся от предплечья по всем нервным окончаниям, была его персональным наказанием, от которого невозможно было спрятаться; каждый вдох давался с трудом, превращаясь в изощренную экзекуцию.       Он был истощен, вымотан до самого дна своей почерневшей души; могильный холод, проникающий под одежду и сковывающий кости, лишь немного приглушал температуру. Он уже больше суток бродил кругами по лесу, упрямо продираясь сквозь бушующую бурю, и, когда его силы были на исходе, наконец дотащился до крыльца дома. Шаги его были абсолютно беззвучными, невесомыми, как у призрака, проскользнувшего через темную гостиную; он планировал привычно занять свое место в спасительной тени коридора, чтобы слушать ритм её дыхания, просто удостоверившись, что она находится здесь, в относительной безопасности.       Но Гермионы там не было; спальня была пуста. Ни в ванной, ни на кухне, нигде не было ни единого следа её присутствия; липкий холод абсолютного ужаса железной хваткой сжал его горло. Он распахнул дверь своего кабинета, и его взгляд мгновенно зацепился за закрытую книгу на столе; говорят, что в моменты смертельной опасности перед глазами человека проносится вся его собственная жизнь, но сейчас перед его внутренним взором пронеслась вся её жизнь. Он видел все её шрамы, нанесенные безумной теткой — не только те уродливые рубцы, что покрывали тело снаружи, но и те глубокие, кровоточащие раны, что она прятала глубоко в своей психике; она пережила столько боли и грязи, сколько он не мог даже осмыслить. В этом стерильном, мертвом мире с ней просто не имело права ничего случиться.       Он вылетел из дома подобно сорвавшемуся с цепи демону; забыв про пронизывающий холод, срезающий кожу с лица, про изнурительную усталость в мышцах, Драко упрямо шел вперед, пробиваясь сквозь яростные, сбивающие с ног порывы ветра и низко пригибая голову. Он обязан был найти её; без магии и теплой одежды она физически не могла уйти далеко от дома.       — Салазар милостивый, у нее же даже нет гребаной палочки… — его сорванный шепот потонул в вое ветра, переполненный такой паникой и неприкрытым отчаянием, которых он никогда прежде не испытывал. — Как я мог оставить ее одну? Как я мог?!       Снег безжалостно засыпал любые потенциальные следы, превращая лес в однородную белую пустыню, но он отказывался сдаваться. Левую руку прострелило диким, нестерпимым жаром от активизировавшейся метки; Драко держался на ногах из последних моральных сил, сжав зубы так, что они скрипели, чтобы не сорваться на крик от разрывающей его физической и душевной агонии.       Он не мог позволить себе потерять её; мироздание не могло быть настолько жестоким. Он кричал её имя в темноту, надрывно, срывая голосовые связки, зовя её снова и снова, но ветер, словно издевательский полтергейст, с легкостью глушил его голос, превращая зов в ничтожный, жалкий стон.       Его выдержка лопнула; невыносимое бессилие сорвало все внутренние предохранители, высвободив чистую, разрушительную магию. Мощным, неконтролируемым Инсендио он создал ревущий огненный круг вокруг себя; пламя взметнулось вверх, ослепляюще-ярким, почти белым пятном выделяясь на фоне снежной мглы. Он орал, раздирая глотку от бессильной злобы на себя и на весь этот проклятый мир, и тяжело рухнул на колени в тающий снег. И именно в этот момент, словно сама природа или, может, проклятый Мерлин сжалились, услышав его отчаянный, звериный вопль, снежная стена, минуту назад казавшаяся непроницаемой, внезапно рассеялась.       Драко тяжело, опираясь на руки, поднялся с колен, оглядываясь по сторонам; вокруг возвышались лишь черные стволы сосен. Где-то далеко позади едва виднелся силуэт дома; но с правой стороны, на периферии зрения, он заметил нечто странное: одно из мертвых деревьев густо облепили белые голуби. Они сидели на промерзших ветках абсолютно неподвижно, словно мираж, выстроившись так причудливо, словно само созвездие голубя рухнуло с почерневшего неба прямо на эту проклятую землю; они были слишком чистыми, слишком нереальными для этого гиблого места.       Один из них сорвался с ветки, бесшумно улетев в непроглядное небо; остальные птицы просто растворились в воздухе, словно их никогда и не было.       Он не стал тратить время на анализ этой аномалии; он просто бросился бежать в том направлении, сжигаемый заживо надеждой, продолжая хрипло звать ее по имени. Ответа по-прежнему не было; в сотый раз он выбросил вперед руку, читая Обнаруживающее заклинание и ожидая увидеть привычный тускло-белый свет, означающий пустоту. Но кончик волшебной палочки внезапно вспыхнул красным; она была здесь, совсем рядом.       Сердце в его груди пропустило удар.       — Гермиона!       Он сбежал по крутому склону ниже к озеру, осматриваясь и начиная разгребать плотный снег голыми руками, с каждой секундой все глубже погружаясь в пучину отчаяния. Снег обжигал пальцы, но он не чувствовал холода — только ужас.       — Неужели…       Он перевел полный ужаса взгляд на гладкую поверхность замерзшего озера; нет, этого не может быть. Неужели лед треснул, и она ушла под воду? Но как, если поверхность казалась абсолютно нетронутой?!       Он пробирался на коленях все ближе к центру, когда его расфокусированный взгляд зацепился за что-то контрастно-темное, выделяющееся в снежной массе возле торчащего валуна.       — Гермиона… — выдохнул он.       Быстро, сдирая кожу на пальцах, раскидав снег, он понял, что это были ее спутанные кудри. Она лежала у самого подножия камня, абсолютно неподвижная, без сознания, наполовину скрытая под толщей сугроба.       Осторожно притянув ее обмякшее тело к себе, Драко ощутил на своих замерзших пальцах что-то теплое и вязкое; это была кровь. Он совершенно не помнил, как именно поднял ее, как дотащил до дома, и сколько времени занял этот обратный путь; все последующие события слились в единый серый туман, состоящий исключительно из страха.       Осторожно положив ее на диван возле огня, он с невероятной нежностью, стараясь не причинить лишней боли, раздевал Гермиону, стягивая обувь и насквозь промерзшее пальто. Ее каштановые волосы моментально потемнели, стоило забившемуся в них снегу растаять от комнатного тепла; он высушил их несколькими быстрыми заклинаниями. И лишь с пятой попытки, когда его руки тряслись от колоссального напряжения и разъедающего чувства вины, он смог наложить сложный медицинский стазис и залечить глубокую, рваную рану на ее затылке, из которой сочилась темная кровь. Ее кожа была обжигающе горячей — началась сильнейшая лихорадка, но она по-прежнему не приходила в сознание.       Кончиком палочки он посылал совсем слабые магические разряды, действующие словно микроскопический ток, проходящий по ее ногам и рукам, в надежде стимулировать нервную систему и заставить ее очнуться.       Гермиона наконец издала тихий, болезненный стон и начала слабо шевелиться на подушках.       — Грейнджер, немедленно приди в себя. Открой глаза, Грейнджер, слышишь меня! — его голос звучал резко, но в нем отчетливо слышались панические нотки. — Ты слышишь меня? Прошу тебя, просто открой глаза.       Она недовольно, с видимым усилием повернула голову в его сторону, тяжело разлепляя опухшие веки. Драко тут же протянул ей заранее подготовленные фиалы с зельями, пристально проследив за тем, чтобы она выпила все снадобья до самой последней, горькой, отдающей полынью капли. Когда она, сильно шатаясь и опираясь на спинку дивана, попыталась встать, слабо потянувшись к стопке чистой сухой одежды, он тактично вышел в коридор; оказавшись за пределами её видимости, он принялся накладывать на гостиную еще больше сложнейших согревающих чар. Находиться в таком искусственно созданном жарком помещении было для его истощенного организма пыткой, черная метка на руке жгла и плавилась под кожей еще сильнее от магического перенапряжения, но он был готов терпеть; он вытерпит абсолютно все круги ада ради того, чтобы она осталась жива.       Выждав несколько долгих минут, показавшихся ему часами, он вернулся в комнату, чтобы проверить её состояние.       — Твой жар совершенно не спадает… — в его севшем голосе звучала неподдельная, плохо скрываемая тревога, граничащая с отчаянием.       — Позже... Зелья подействуют, и он спадет, но это случится позже… — её голос был пугающе тихим, скрипучим, словно стекло, трущееся о камень, и невероятно хрупким.       Он медленно покачал головой, проклиная собственную ограниченность; она же маглорожденная. Ему никогда раньше не приходило в голову даже задуматься о том, что на их физиологию магические зелья могут действовать иначе, с существенной отсрочкой и непредсказуемыми побочными эффектами.       — Что еще я могу сделать для тебя? — этот вопрос прозвучал с таким болезненным нетерпением, что стал похож на искреннюю мольбу о прощении.       Она вновь, не открывая глаз, слабо потянулась дрожащими пальцами к его руке и, поймав его запястье, приложила его широкую ладонь к своему пылающему лбу. Драко окаменел, словно парализованный мощным проклятием, и на мгновение забыл, как функционируют его легкие.       — Твои руки… они такие холодные… — едва слышно прошептала Гермиона, и в её голосе прозвучало странное умиротворение.       Он просидел в этой неудобной, согнутой позе около получаса, стараясь не шевелиться и дышать как можно тише; когда ему окончательно показалось, что ее дыхание выровнялось и она провалилась в спасительный сон, он позволил себе то единственное действие, о котором будет мучительно вспоминать до самого конца своей жизни, то, о чём будет шептать в своих худших кошмарах. Он осторожно перевернул свою ладонь и самыми кончиками пальцев невесомо коснулся её горячего лба, медленно провел по бледному, старому шраму над левой бровью, а затем зарылся пальцами в густые волосы на виске. Эти пряди оказались именно такими, какими он представлял их себе сотни раз в своих самых тайных, строго запретных фантазиях — невероятно мягкими, живыми и непослушными.       Гермиона едва заметно пошевелилась во сне, и он, словно ошпаренный кипятком, резко отдернул руку, поспешно отводя взгляд в сторону и физически чувствуя, как обжигающая краска стыда и осознания собственной ничтожности заливает его острые скулы.       — Тебе хоть немного лучше? — хрипло прошептал он в повисшую тишину, едва шевеля губами.       Она медленно кивнула, по-прежнему не открывая отяжелевших глаз.       Он тихо встал с края дивана, собираясь немедленно уйти на свое привычное, безопасное место в темном коридоре; пусть она спокойно спит, зная, что его нет рядом, что он больше не отравляет воздух в комнате и не причиняет ей дискомфорта одним фактом своего существования.       — Драко…       Это имя было произнесено настолько тихо, с такой измученной, лишенной всякой враждебности интонацией, что ему на секунду показалось, будто это слуховая галлюцинация. За все это бесконечное время она впервые назвала его по имени; его измученное сердце запнулось, пропустив болезненный удар о ребра, и он тут же резко обернулся.       — Расскажи мне какой-нибудь секрет.       Он замер, уставившись на её бледное лицо, совершенно не ожидая услышать подобную просьбу; ему до одури хотелось сказать ей нечто совершенно иное, нечто действительно важное, нечто, касающееся глубины его падения и ее недосягаемой высоты. Но слова, такие обыденные и нелепые в своей простоте, вылетели с его губ раньше, чем он смог включить внутреннюю цензуру:       — Я терпеть не могу зеленые яблоки; они всегда казались мне слишком кислыми, вяжущими и твердыми. Просто в детстве я отчаянно пытался выделиться и хотел быть не таким, как все остальные.       Она очень слабо, уголками губ улыбнулась, и эта мимолетная, искренняя улыбка на какую-то долю секунды стерла с её лица печать войны и всю пережитую боль; но уже в следующее мгновение её черты вновь заострились, лицо помрачнело и наполнилось такой глубокой, всепоглощающей печалью, от которой становилось трудно дышать.       — Мой секрет в том, что я совершенно не ненавижу тебя, Малфой; на самом деле, я всем сердцем ненавижу саму себя за то, кем стала.       Драко ничего не ответил на эту исповедь; он просто не нашел в себе сил произнести хоть звук, боясь, что если откроет рот, то сломается окончательно. Он молча развернулся и занял свой привычный пост в спасительной тени коридора, до боли сжав челюсти; он стоял там, вслушиваясь в темноту, считая про себя каждый ее размеренный вздох и тщетно пытаясь пересчитать свои собственные, неискупимые грехи.       Лишь когда серый, безнадежно холодный и бледный рассвет начал робко пробиваться сквозь покрытые инеем окна, возвещая о начале нового витка их бесконечного дня, он наконец позволил себе выдохнуть и шепнуть в пустую темноту, туда, где она физически не могла его услышать:       — А мой самый главный секрет заключается в том, что тогда, на четвертом курсе, на Святочном балу, когда я неотрывно смотрел на тебя из толпы, я до тошноты завидовал Виктору Краму; и я отдал бы свою душу, чтобы оказаться на его месте.