День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Мы были самыми счастливыми и в то же время умирали от тоски. Мы были верующими еретиками и пагубными целителями собственной судьбы. Это было самое прекрасное и самое ужасное время, как вскоре каждый скажет это себе — шепотом, оглядываясь через плечо, словно боясь, что тени прошлого услышат и согласно кивнут.       Год, неважно какой по счёту, пробирал холодом улицы Лондона, забираясь ледяными пальцами под мантии и в самые кости. В то время на эфемерном троне, сотканном из страха и лжи, сидел великий в своих гнусных деяниях маг, хотя внешне он скорее напоминал уставшего от долгой жизни старца. Но почему-то всё ещё горел болезненной мыслью о так называемой чистоте. А грязь мешала его намерениям, и под этим ужасным словом, срывавшимся с его тонких губ подобно проклятию, он имел в виду всех нечистокровных или хотя бы полукровных магов.       Его приспешники были куда живее внешне — в их глазах плясал хищный, лихорадочный огонь, — но от этого они не становились более приятными, и радости от встречи с ними не было ни капли. Скорее уж глухое отчаяние.       Также главной чертой того времени была скорбь — чья липкость и уныние ходили за нами по пятам и боялись отпустить даже на миг. Ведь любой, кто ещё не испил этой горечи сполна, казался уже отмеченным и был готов в любую секунду встретиться лицом к лицу с Хозяйкой Смертью, чей вздох звучал в вое ветра за окном.       Так Лондон тонул в грязи тёмных заклинаний и в фальши бездушных людей, которые, прикрываясь святостью и благочестием, делали вид, словно никакой войны нет и в помине. Они были словно лощёная элита в белых сюртуках, расшитых золотой нитью, что воротила нос от одного лишь вида беспризорных, сомнительной чистоты бродяг, которые одним своим существованием могли вызвать незабываемое, ощутимое отвращение.       Полы тёмных мантий так и продолжали заметать мостовые и узкие улочки города, совы всё так же чертили небо, деловито доставляя письма, а жизнь всё так же продолжала идти своим чередом, неумолимо наступая на пятки каждому, кто хоть на минутку замешкался и захотел обернуться назад.

— Одна из записей в дневнике Гермионы Грейнджер, который затерялся в ворохе писем, фолиантов и пергамента.

***

      Холод. Этим ранним утром было холодно, туман, оседавший на деревьях и клубившийся у высоких кустов, создавал такую влажность, что ладони становились липкими, а плечи то и дело ёжились, когда по затылку роем бежали мурашки. Солнце ещё даже не собиралось вставать, лишь где-то далеко, за пеленой мглы, подсвечивало их существование серым тусклым светом.       Компания из четырёх человек пробиралась лесом. Невилл заботливо отодвигал перед Гермионой особо большие ветки, так галантно придерживая их и давая ей пройти, и ему, казалось, вовсе всё равно, что, когда он их отпускал, те хлёстко отлетали прямо в Рона, идущего позади.       Гарри же шёл впереди, то и дело освещая палочкой путь. Совсем скоро, минуя подлесок, они вышли к дому, хотя скорее это напоминало слишком большой сарай. Но лишь на первый взгляд, ведь по углам можно было невооружённым глазом заметить мерцание охранных чар.       — Невилл, Герм, вы обходите дом с этой позиции, мы с Роном проберёмся на другую сторону, и когда я подам сигнал — начинаем атаку, — прошипел Гарри, обернувшись.       Все присутствующие кивнули, и Рон с Гарри, присев, двинулись вдоль зарослей. Гермиона же, вытянув палочку на достаточное расстояние, осматривалась по сторонам, чтобы в случае опасности защитить ребят.       Каждый раз на любой операции её не покидало чувство опасности, словно в любой миг она моргнёт — и всё взорвётся, сломается. Иногда её опасения оправдывались, но чаще всего она просто ещё сутки отходила от ужаса, от состояния, когда внутри всё настолько холодеет, словно ты только что отпила большой и жадный глоток ледяной воды.       Невилл же, наоборот, был крайне спокоен; он высунул голову из их импровизированного укрытия, которым служил куст терновника, и вертел ею по сторонам, совсем как перископ на подводной лодке.       С замиранием сердца отсчитав три четверти минуты, Гермиона начинала паниковать, ведь сигнала не было, но и шума битвы тоже. И когда её внутренние часы отмерили ровно полторы минуты, а пальцы на руках пронзило током, раздался звук бьющегося стекла.       Невилл, не предупредив, перепрыгнул куст и бросился к дому, закричав:       — Прикрой меня!       Гермиона в силу своего роста не смогла так же легко преодолеть преграду: ей пришлось протискиваться между ветвей растения, чьи шипы больно кололи, а местами даже царапали кожу. Буквально выпав из зарослей, она побежала вслед за Невиллом, наставляя палочку на невидимого врага, который мог появиться в любую минуту.       Оббежав дом, она не обнаружила никого постороннего, зато с крыльца выбежал Рон, таща за собой сумку, скорее напоминавшую мешок. По тому, как тяжко он её нёс, можно было сказать, что на ней заклинание незримого расширения.       Гарри и Невилл всё ещё были внутри дома, а с правой стороны виднелось разбитое окно и брешь в магическом барьере, который скрывал настоящий облик здания.       — Уходим! — крикнул Рональд и взвалил мешок себе на плечи.       Гермиона развернулась, чтобы занять самое лучшее место для обзора, и ждала, пока остальные выберутся из дома. Они долго планировали эту вылазку: ещё два месяца назад Орден узнал, что в этих координатах кроется небольшой склад провизии Пожирателей. Хотя для приспешников Волдеморта он и вправду был небольшим, для Ордена лишняя капля бадьяна, любая еда и целебные травы были на вес золота. А если парни нашли пару запасных палочек — значит, сегодня судьба им улыбнулась и они выиграли джекпот в этом дивном поединке.       Гарри выбежал и, кивнув Гермионе, вместе с Роном направляясь в сторону леса, туда, где была ближайшая точка аппарации. Гермиона уже видела Невилла и, развернувшись, последовала за парнями, но этот манёвр дал ей возможность разглядеть вспышку тёмного дыма, который плавно открывал силуэт человека в тёмной мантии и вычурной маске.       Она не дожидалась, пока в неё полетит заклятие, сразу действуя на опережение и выставляя щит. И это спасло её, ведь о мерцающий барьер тут же разбилось непростительное, разлетаясь яркими искрами.       Слева Невилл уже выпускал проклятие со свистящим звуком, что знаменовало собой присутствие ещё как минимум одного Пожирателя позади Гермионы. А справа разносился грозный крик «Сектумсемпра» голосом Гарри. Она тоже не стала медлить и начала обрушивать Авады, пытаясь попасть.       Небольшую поляну затягивал чёрный дым, Пожиратели всё прибывали и, не медля ни секунды, нападали на них.       — Нам нужны заложники! — прокричал Рон, хотя сам минутой назад оборвал жизни нескольких, разрушая всё вокруг Бомбардой.       Ордену и вправду нужны были заложники, хотя они вовсе не собирались торговаться, заведомо зная, что это бессмысленно. Им просто нужна была информация, даже самая малейшая её крупица. Вот только Пожиратели все до одного скорее бы вспороли себе шею, чем попали бы в плен.       Те, кто был чуточку глупее, боялись такой их преданности, но те, кто всё ещё мог здраво оценивать ситуацию, кристально ясно осознавали, что такая маниакальная преданность Волдеморту — ничто иное, как страх. Ведь если они не умрут сами, если не погибнут в плену, их ждёт участь гораздо страшнее той, что мог бы представить себе человек.       — Гермиона, слева! — раздался крик Невилла.       Он загородил её собой, отбивая проклятия и давая ей возможность подбежать к лежащему на земле Пожирателю. Выхватив из кармана крошечный бутылёк с бадьяном, она стала капать на раны парня. Его маска слетела в ходе битвы, и теперь Гермиона могла разглядеть его лицо. Широкий нос, узкие глаза и искривлённые в агонии губы — он не напоминал ей никого, кого она когда-либо знала. Но спасти его, даже ради собственной выгоды, не удалось. Парень издал последний судорожный вдох и замер.       И так ведь было всегда, и неважно, был ли это член Ордена Феникса или Пожиратель Смерти. Все умирали одинаково. Это было сложно принять, но Гермиона смогла, просто вторя себе, что там, где бы ни был этот загробный мир, им станет лучше.       А в это время Пожиратели продолжали сыпаться словно с неба, и, оценивая безысходность ситуации, Гарри прокричал:       — В лес!       Сорвавшись с места, Гермиона погналась вслед за Невиллом. Лишь потом она обнаружит, что одна из самых ценных вещей, которая у неё была — тонкая серебряная цепочка на шее, что подарили ей родители, — слетела в погоне, оставшись навечно затерянной в лесах Уилтшира.       Гермиона ухватилась за низ рубашки Невилла и, позволяя ему задавать ритм, оборачивалась, выпуская Авады в преследователей. Иногда она попадала, но чаще прожигала чёрные дыры на стволах деревьев.       Подлесок сменился густыми зарослями, и ей пришлось двигаться дальше самой, пробираясь через кусты и не обращая внимания на ветки, которые так и норовили затянуть её к себе. На горизонте уже виднелась небольшая поляна между трёх массивных деревьев. Рон и Гарри аппарировали первыми. Невилл же, вопреки всем правилам войны, остановился и ждал её.       — Давай, Гермиона, быстрее!       До спасения оставались считанные секунды. Даже движимая адреналином, она подсчитывала, что им удалось оторваться, но вот расчёты не всегда верны: один из Пожирателей выбежал с другой стороны, и в долю мгновения, перед тем как Гермиона схватилась за Невилла и их закружило в вихре перемещения, она смогла разглядеть фамильное вычурное кольцо на пальце неизвестного и яркий луч, который успел коснуться её ноги.

***

      По одному, с оглушительными хлопками, в пыльную гостиную старого лондонского дома начали вваливаться на пол растрёпанные, грязные и перепуганные вчерашние дети. Их лица были измазаны чужой кровью. Где-то далеко, подумала Гермиона сквозь боль, в нетронутых войной лесах Уилтшира сейчас шумят вековые дубы. Они раскидывают свои ветви навстречу пасмурному небу, а на их кронах сидят птицы и жирные гусеницы. Этим дубам однажды суждено быть срубленными, чтобы из их стволов сколотили тесные деревянные коробки без окон. В эти коробки положат изувеченные тела тех, кто сейчас задыхался на ковре. Но пока деревья просто шумят, укрывая всё живое от дождя, и не думают о своём мрачном будущем.       Пока Рон и Гарри передавали припасы из сумок, которые всё-таки удалось взять с собой, Невилл, потеряв концентрацию, свалился на жёсткий паркет, тихо завыв от боли. Гермионе же повезло больше: застигнутая врасплох проклятьем за долю секунды до перемещения, она всё же смогла сконцентрироваться, но всё равно трансгрессировала на диван и приложилась затылком о негостеприимное быльце.       — Проверить периметр! — отдал команду Кингсли, заходя в гостиную и громко ступая.       Гермионе совсем не хотелось поднимать головы; она бы вечность вот так пролежала в попытке отдышаться и прийти в себя, но вот рана через всю лодыжку, которую во время пространственного перемещения развернуло и расщепило, требовала совершенно другого.       Не раскрывая глаз, она услышала высокий писк испуга и сразу же смогла установить хозяйку, кому он принадлежал. Джинни, которая с недавних пор вместе с матерью и мадам Помфри занималась колдомедициной, видела ещё слишком мало ран, так что при виде каждой впадала в ужас.       Следом послышались тяжёлые и торопливые шаги Молли Уизли, которая, придерживая полы юбки, опустилась на колени и стала обмахивать рану Гермионы, пока Джинни уже под её чутким руководством тащила с кухни уйму бутыльков со снадобьями.       — Милая, сейчас всё пройдёт, сейчас… — с болью в голосе причитала миссис Уизли.       — Мы должны были разделиться и бежать в разные стороны! — где-то на заднем фоне впадал в истерику Рон.       Гермиона привстала на локтях и, дав себе время, чтобы голова перестала так сильно кружиться, осмотрела ногу. Рваная рана расходилась от самих пальцев и почти до колена; кровь не сочилась, ведь проклятие прижгло ткани, но вот заражение готово было вот-вот начаться. Она приняла из рук Джинни целебные настои и, натянув вымученную улыбку, ответила:       — Спасибо, Молли, я сама…       Миссис Уизли, оценивая собственную беспомощность, сморгнула подбирающиеся к глазам слёзы.       — Гарри, это было глупо, я говорил, что нам нужно было идти на закате, а не на рассвете! — не унимался Рон.       Гермиона всегда лечила свои раны сама, и на то была причина, далеко уходящая корнями в ту злосчастную ночь в Малфой-мэноре.       Вытащив палочку, она откупорила пробку с флакона и стала капать настой на рану, проводя движения древка в воздухе, как бы сшивая ткани воедино. В глазах темнело, а писк в ушах становился невыносимым. На половине раны её руки уже начали дрожать, а губа кровоточила от силы укуса зубов. Гермиона тихо скулила, отвернув голову в сторону, лишь прерываясь на тяжёлые вдохи.       Рон с Гарри затихли, лишь сейчас заметив её увечья. С лица Гарри вмиг сошла краска, он стал бледным как больничные постели, а Рон, наоборот, казалось, сейчас лопнет от злости: его губы сжались в тонкую линию, а брови сошлись вместе.       Последние взмахи палочки — и рана сошлась неровной розовой кожей, всё ещё пульсируя. Рон растолкал Джинни и Гарри, потянувшись к Гермионе. А она, совершенно не сопротивляясь, обвила его шею руками, позволяя поднять её и донести до спальни на втором этаже.       Зажмурив глаза, она пыталась не смотреть на сочувствующие лица; ей было тошно от одних лишь эмоций людей, которые совсем не могли ей помочь. Рон вошёл в её спальню и, бережно уложив на кровать, тихо спросил:       — Тебе что-нибудь нужно?       Гермиона лишь покачала головой, открывая глаза и смотря в потолок. Она была ему благодарна, потому что он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, вместо того, чтобы вывалить собственную злобу на неё       Боль всё никак не отпускала, а Гермиона, пытаясь отгородиться от разрозненных ощущений, взвешивала в голове сухие факты и мечтательные доводы. Какими они стали за это время?       Рон находил силу и утешение в тренировках, планировании, с упорством заядлого и верного праведника твердя о том, что мастерство — это ключ к победе. Гарри утыкался в древние фолианты, которые лишь мог отыскать, веря, что существует некая формула или заклинание, способное вмиг искоренить всё зло в этом мире.       Гермиона часто находила его ночью на кухне или в гостиной, растрёпанного, с красными глазами, который при свете свечи читал сложные тексты. Она забирала их, а Гарри всегда отвечал ей: «Да, копаться в книгах у тебя всегда получалось лучше», — с благодарностью одаривая её самой искренней, хоть и насильственной улыбкой.       Она не говорила ему и никогда не скажет, что не читала, не учила старые, никому не нужные формулы заклинаний. Она просто хотела снять ещё один груз с плеч друга. Ведь сама Гермиона уже давно поняла, что ни её острый ум, ни школьное прилежание не стоят ровным счётом ничего перед лицом этой войны.       Часы на стене неизменно тикали, оповещая о том, что они никому не подчиняются и что время не останавливается ни на миг. К обеду в её спальню зашла Джинни, принося на подносе скудный набор из хлеба, паштета и стакана чая, а также обезболивающее зелье, которое Гермиона потом долго крутила в руках, решая, стоит ли её боль сейчас порции такого драгоценного настоя, и, всё-таки сцепив зубы, она уложила бутылёк в свою сумку, оставляя его на гораздо худший момент.       Съев обед, она принялась вновь за рассуждения, но уже о себе. Она была отличным воином, хотя всё же меткость иногда подводила, но вот проворность и быстрая реакция позволяли ей до сих пор дышать. А ещё — тяжёлая, неподъёмная сила воли. Её упрямству мог позавидовать даже самый несносный мул.       Но всё же война прошлась по ней армейскими сапогами, втаптывая в грязь. В её жизни было слишком мало дней, а в днях слишком мало жизни.       Когда боль наконец стала отпускать, явился Гарри. Ей всегда было общаться с ним легче, чем с Роном, ведь он всегда понимал её без слов. Именно поэтому сейчас он не смотрел на неё с виной и сочувствием, а лишь улыбнулся в ужасной попытке пошутить:       — Если ты ещё не приросла к постели, то пошли, Кингсли ждёт.       — Дай мне пару минут…       Гарри оставил её, а Гермиона медленно поднялась и, с опаской ступая на поражённую ногу, двинулась к двери. Боль отдавалась слабым звоном и дрожью в колене, но было более чем терпимо. Заклинания действуют, а настой бадьяна сделал своё дело.       В её спальне не было, общим счётом, ничего — кровать, шкаф и зеркало, в которое она не любила смотреться. Но сейчас, увидев беспорядок на своей голове, она призвала палочку и, перевязав тугую косу, медленными шагами двинулась в сторону коридора.       В дальней комнате на первом этаже уже восседали Кингсли и Гарри; стоило Гермионе войти, как они тихо кивнули, и Гарри заботливо, невербально отодвинул для неё самый удобный стул.       Брудсвер налил по мизерной порции красного вина в жестяные кружки и протянул собравшимся. Разговор начался спокойно. Кингсли, как всегда, говорил правильные вещи выверенной интонацией — о том, что они молодцы, что в условиях засады хорошо справились и что дальше будет лучше.       Гермиона так отчаянно хотела верить во все эти речи, но уже не могла, ведь это эфемерное «лучше» никак не наступало, и она попросту перестала его ждать.       Она крутила в руках кружку, наблюдая, как красная жидкость раскачивается, создавая некую воронку. Она терпеливо ждала, пока Кингсли закончит свою пустую болтовню, так что не заметила, как разговор перешёл к более насущным проблемам, — лишь повышенный тон Гарри привлёк её внимание.       — Нет, Кингсли, мы не можем!       Гермиона, нахмурив брови, перевела взгляд на них, пытаясь зацепиться за нить разговора.       — Мы не можем принять детей в наши ряды! — не унимался Гарри.       Брудсвер лишь закрыл ладонью лицо, вздыхая, словно предугадал такую реакцию и всё же был крайне недоволен, что она произошла.       — У нас нет другого выбора…       — Сколько им? Тринадцать? Пятнадцать?! — не унимался Гарри.       Теперь же Гермиона осознавала, что те, кто во время битвы за Хогвартс были лишь первокурсниками, тоже устали от этой войны настолько, что решили податься в ряды сопротивления. Этот факт был ужасен, как и то, что дети, даже не видевшие в своей жизни достаточно волшебства, не умеющие колдовать простейший Люмос, уже знают перечень непростительных заклинаний. Что, когда их подсознание строит первые ассоциации, для них А, К и И станут злом, ведь это Авада, Круцио и Империо. Но была в этом факте и другая сторона: война касается всех — и детей, и взрослых, и стариков.       — А мы не были детьми? — тихо начала Гермиона, смотря куда-то в стену. — На первом курсе в подземельях с троллем, в Тайной комнате, когда искали крестражи — мы не были детьми, Гарри?       Она перевела на друга взгляд и видела, как на его лице смешалась уйма эмоций, как ему хотелось возразить, но он не мог, ведь понимал, что она права.       Кингсли прервал их молчаливый диалог:       — Завтра с утра я соберу всех и объявлю о новых планах, а пока идите отдыхать.       Гарри, в порыве несдерживаемого гнева — скорее всего, на себя, а уже потом на несправедливый мир, — выбежал из комнаты, а следом за ним Кингсли — то ли успокаивать его, то ли воспитывать.       Гермиона ещё долго сидела за столом, крутя в руках кружку, так и не отпив ни глотка вина. Она прислушивалась к скрипам половиц, к тому, как доносился тихий смех, очевидно, с кухни. Если бы общая тишина позволила, то она бы услышала влажные звуки и стоны.       Во время войны никто не любил, и это не было каким-то правилом или сводом законов того времени. Просто никто не был готов ради этих светлых эмоций потом нести непосильную ношу в случае потери возлюбленного. Но вот ночь прощала, и из закрытых комнат то и дело доносились интимные звуки, предназначенные явно не для чужих ушей, — ведь живое тянулось к живому. Но с наступлением утра все снова надевали свои маски безразличия, затравливая чувства глубоко внутри.       Глубокой ночью Гермиона всё же поднялась к своей комнате, но застыла перед дверью, всматриваясь в знакомую латунную, чуть покосившуюся табличку с буквой «Г». Лишь один человек мог создавать это подобие уюта в военном штабе — Молли. Вот только разве можно присвоить себе спальню, которую никогда не сможешь назвать своей?