День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Она ушла, и ей совсем не хотелось оглядываться.       Коридор старого дома на площади Гриммо встретил её плотным, застоявшимся теплом. Такой воздух бывает только в зданиях, где слишком много измученных людей ютятся слишком долго, прижавшись друг к другу боками и стараясь не выть по ночам. Пахло старым табачным дымом, едким потом, въевшимся в половицы, дешёвыми обезболивающими зельями и ещё кое-чем.       Этому запаху нет точного названия, но любой, кто побывал на войне, узнает его из тысячи. Это кислый, тягучий запах людей, которые существуют в непрерывном ожидании собственной смерти. Она поднималась по крутой лестнице, держась онемевшей рукой за перила. Не потому, что тело требовало опоры. Просто прохладное дерево, отполированное сотнями чужих ладоней, было единственным, что она сейчас вообще могла почувствовать кожей.       В спальне было холодно, стены промёрзли насквозь. Узкое окно с решёткой выходило на север, и даже при закрытых рассохшихся ставнях из щелей тянуло ледяным сквозняком. Она зажгла единственную оплывшую свечу на тумбочке вовсе не для того, чтобы разогнать темноту. Просто нужно было на чём остановить пустой взгляд. Потом она тяжело, как старуха, опустилась на жёсткий край неразобранной кровати.       Сквозь тонкую перегородку доносились голоса. Рон с кем-то говорил в соседней комнате. Голос его звучал глухо, обрывисто и раздражённо, с той истеричной ноткой, которая появлялась у него после каждой проваленной операции. Его всепоглощающая вина искала выход в агрессивных словах, но самих слов ему катастрофически не хватало. Чуть дальше, в конце коридора, вдруг рассмеялась Джинни. Звук был коротким, надломленным и настолько неожиданным, что показался чужеродным. Этот смех был до того неуместным в доме скорби и одновременно таким живым, пугающе живым, что Гермиона несколько секунд сидела не шевелясь, замерев на краю матраса, и слушала, как он затихает в пыльном воздухе.       Она знала, что этой ночью снова не уснёт. Бессонница давно стала для неё привычным фоном, режимом существования, который она даже не пыталась менять. Забытьё приходило само, внезапно и непредсказуемо, лишь когда тело окончательно сдавалось, исчерпав все резервы. А до того момента оставалось только сидеть в полумраке и ждать. Она нащупала бутылку, забытую кем-то на подоконнике несколько дней назад. Память отказывалась подсказывать, кто именно её здесь оставил. Налила в мутный стакан тёмно-красного вина и сделала долгий, жадный глоток, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Сегодняшняя промёрзшая лондонская ночь была на удивление безмятежна. За окном не было ни криков, ни вспышек. И этой мёртвой, стеклянной тишиной стоило наслаждаться, пока она не взорвалась очередным кошмаром.

***

      Гермиона стояла, прижавшись затылком и лопатками к холодной стене в дальнем углу переговорной, и вертела палочку в перепачканных зельями пальцах. Обсуждение рейда не двигалось с мёртвой точки уже сорок минут. Все ходили по одному и тому же кругу, в центре которого зияла всё та же знакомая пустота: каждый понимал, что действовать надо немедленно, и каждый с ужасом осознавал, что не может себе этого позволить без риска полного уничтожения.       — Мы не можем пойти в лоб, Кингсли. Мы, чёрт возьми, понимаем, что должны их вытащить, но мы просто объективно не можем… — Гарри с тяжёлым выдохом закрыл осунувшееся лицо дрожащими ладонями. Этот жест бессильного отчаяния был до того знакомым, до того истёртым ежедневными повторениями, что у неё не возникло даже желания перевести на него взгляд.       Рон мерил комнату шагами и снова срывался на крик, настаивая на немедленной силовой операции. В его голосе звенела та слепая, отчаянная праведность человека, который давно подменил трезвый анализ суицидальной готовностью действовать любой ценой. Он убеждал всех, и прежде всего самого себя, что слепая решимость броситься на амбразуру и есть высшая стратегия.       Гермиона помнила Рона мальчиком — с перепачканными от шоколада щеками и стыдливым взглядом. Он всегда был громким и честным. Она вспоминала, как он не умел скрывать свои чувства: на его румяных, усеянных оранжевыми веснушками щеках всегда рядела краска, стоило ему почувствовать смущение или злость. И вот снова. Снова, словно в вечном переливе граней, Гермиона задавалась тем же вопросом: кем они стали?       Кингсли Бруствер, чьё лицо казалось высеченным из тёмного камня, объявил в начале собрания, что, по последним разведданным, этой ночью оборона одной из перевалочных тюрем Пожирателей будет ослаблена.       Основные их силы спешно перебрасывались во Францию, где, по слухам, набирала обороты стихийная революция Волдеморта. Полумна Лавгуд, Ханна Эббот, Парвати Патил, Флёр Делакур, Билл и Чарли Уизли. Гермиона прокручивала этот список в голове снова и снова — не потому, что боялась забыть имена. Это повторение было единственным способом удержать их в реальном мире, не дать их лицам превратиться в сухие цифры, в очередную строчку в бесконечном реестре потерь Ордена. Они были нужны сопротивлению как никогда. Каждый в этом списке — закалённый боец, хитрый стратег, человек с уникальным опытом и звериной интуицией, которых в нынешних условиях нельзя было ни купить, ни заменить новобранцами.       Луна. Перед глазами всплыла их первая встреча в грохочущем поезде, в самый первый, наивный год учёбы. Тогда Гермиона была лишь правильной, заносчивой девочкой, которая знала всё об учебниках и ничего о человеческих душах. Луна сидела в купе, держа свой дурацкий журнал вверх ногами, и смотрела на неё с тем безмятежным, пронзительным вниманием, которое обычно смущает и раздражает. Гермиона тогда, опираясь на свою ограниченную логику, решила, что эта странная блондинка просто сумасшедшая. Гораздо позже, когда мир начал гореть, она поняла: Полумна Лавгуд была, пожалуй, единственным человеком из всех, кого она знала, у кого напрочь отсутствовало социальное притворство. Ни осознанного обмана, ни бессознательной защиты. Она просто была тем, чем являлась. И этой внутренней целостности ей всегда хватало, чтобы противостоять внешнему безумию.       Невилл сидел в стороне, ссутулившись на жёстком стуле, и смотрел в одну точку на стене над головой Кингсли. Взгляд у него был пустой, вымороженный и одновременно наполненный такой монолитной решительностью, что становилось не по себе. Такое выражение бывает только у тех, кто внутри уже принял окончательное решение и теперь лишь молча ждёт, пока остальные догонят их в понимании неизбежности.       Гермиона знала — не спрашивая и не строя предположений, а просто ощущая это всем своим существом, с той же непоколебимой достоверностью, с какой знаешь, что за ночью наступит рассвет. Этот мальчик, ставший мужчиной, пойдёт в тюрьму за Луной даже в одиночку. Даже если это будет стоить ему жизни. И ни один разумный довод уже не изменит этого факта, потому что некоторые решения принимаются не головой, а чем-то гораздо более древним и глубоким.       — Мы пойдём туда сегодня ночью, — произнесла она, и голос прозвучал резче и громче, чем она собиралась. — Но нас будет только четверо. Гарри, Рон — вы двое обеспечиваете прикрытие снаружи, за периметром антиаппарационных чар, и отвлекаете внимание. Мы с Невиллом заходим внутрь, выводим пленных и уходим. Кингсли, у нас найдётся пара надёжных портключей и достаточное количество Оборотного зелья?       Бруствер медленно кивнул. Его изрезанное морщинами лицо оставалось мрачным и непроницаемым, как всегда в те моменты, когда он уже взвесил все вероятности и не нашёл ни одного варианта, который не требовал бы новых жертв.       — Оборотное зелье есть, но волосы остались только с тел уже мёртвых Пожирателей. Их внутренний круг может знать, что эти люди погибли, и мы раскроем себя ещё на подходе, — хрипло начал Рон, теребя рукав мантии.       — Это единственный вариант проникновения сквозь охранные контуры. Другого такого шанса с ослабленной охраной у нас не будет никогда, — жёстко отрезала Гермиона, не оставляя ему пространства для спора.       Спустя ещё полчаса обсуждения их примитивной стратегии, которая всё равно сводилась к трём базовым глаголам — войти незаметно, забрать своих и выйти, по возможности живыми, — она и Невилл покинули переговорную и направились в подвальную кладовую со снадобьями.       В спёртом воздухе стоял тяжёлый, оседающий на языке смешанный запах горькой полыни, жжёной серы и чего-то кисловатого, похожего на запах ржавой меди или пролитой крови. Она давно привыкла к этой вони и почти её не замечала, как люди не замечают запаха собственного, давно не проветренного жилья.       — Ты же знаешь, что я бы всё равно пошёл один. Но ты… они не обязаны были соглашаться… — едва слышно проговорил Невилл, глядя в пол, когда тяжёлая дверь закрылась и они остались одни.       В его голосе сквозило то особое, болезненное смущение гордого человека, который чувствует себя виноватым перед товарищами за то, что ради его личных привязанностей им приходится рисковать всем.       — Мы делаем это не ради тебя, Невилл, — ответила она, не поднимая глаз от флаконов, которые сортировала на столе. Слова прозвучали нарочито холодно и без интонации. Проявление жалости или теплоты в данном случае было бы хуже прямой, жестокой лжи.       Спасёт ли она сегодня хотя бы одного ? Видит Мерлин, Гермиона не знала, но до верующего просветления молила об этом.

***

      Они аппарировали в густой подлесок за несколько километров от поместья Лестрейнджей и дальше пробирались сквозь враждебный лес пешком, в полном молчании, не зажигая Люмос. Ориентировались только на слух и на животные инстинкты. Гермиона то и дело сжимала в кармане мантии тяжёлый металлический шар-портключ. Он стал влажным и тёплым от пота её ладони.       За время войны такие сложные артефакты стали для Ордена предметом почти маниакальной бережливости. Несколько опытных членов сопротивления погибли на миссиях именно потому, что в критический момент предпочли рискнуть и аппарировать с открытого боевого пространства, не желая тратить драгоценный портключ на собственное спасение. Она умом понимала эту жертвенную логику, но всем своим существом находила её глубоко отвратительной.       Облачённая в тяжёлую тёмную мантию поверх серой рубашки и узких брюк, она низко пригнулась, проходя под поваленным деревом. Нога предательски скользнула на размокшей глине, и она, теряя равновесие, едва успела выбросить левую руку в сторону. Если бы не Невилл, который шёл сзади и молниеносно поймал её за локоть стальной хваткой, она бы со всего размаху ударилась виском об острый каменный выступ или корягу. Она медленно выпрямилась, намеренно не поблагодарив его. Словесная благодарность потребовала бы признания собственной физической уязвимости, а ей не хотелось признавать это даже перед собой.       Иногда в такие нелепые моменты, когда смерть проходила в миллиметре от лица, в голову сама собой приходила одна и та же циничная мысль: от чего она умрёт в итоге? От слепяще-зелёной Авады, трусливо прилетевшей в спину во время отступления по лесам? От Круциатуса, продлившегося на несколько секунд дольше, чем её нервная система способна выдержать? Или она просто поскользнётся в грязи во время ночного марш-броска, разобьёт голову о гнилое дерево и истечёт кровью в канаве, и это станет самым нелепым, жалким финалом из всех возможных…       Они бесшумно залегли в мокрых кустах на краю открытого пространства, отделявшего лес от территории врага, и сквозь листву принялись рассматривать громаду поместья Лестрейнджей. Оно выглядело в точности так, как она представляла в ночных кошмарах. Монументальное, мрачное, неприступное строение из грубых серых каменных блоков. Высокие, узкие, похожие на бойницы окна почти не пропускали света даже днём, а сейчас, глубокой ночью, они выглядели как чёрные, заросшие катарактой глаза древнего чудовища.       Гарри и Рон, находившиеся по ту сторону оврага, должны были подать условный световой сигнал. Когда это произойдёт, у них с Невиллом будет ровно столько времени, сколько нужно тренированным магам, чтобы ворваться внутрь, найти камеры и вывести пленных на открытый воздух. Попытка переместиться порталом изнутри здания, чьи стены были насыщены блокирующими заклятиями, гарантированно означала пространственное расщепление на куски мяса для всех, у кого не хватит собственной магической устойчивости. Два портключа в карманах, четверо в отряде, пять пленников внутри.       Невилл, не мигая, уставился в тусклый циферблат магического компаса. Стрелки до этого хаотично вращались, а теперь резко, с тихим щелчком, замерли, указывая остриём влево, в сторону холма.       — Они на месте. Идём, — произнёс он сухим, надтреснутым шёпотом, поднимаясь с колен.       Гермиона двинулась следом, одновременно отправляя Гарри невербальный импульс о начале движения. Она знала, что, увидев это, они с Роном покинут территорию, воспользовавшись портключом. Она знала, что шла против плана. Гермиона знала, что сейчас, возможно, спасет жизни своих друзей.       — Ещё слишком рано, охрана не сменилась, — бросил Невилл, сверяясь с часами.       — Возможно, ты прав, — спокойно согласилась она, не сбавляя шага. — Но лучше рано и рискнуть, чем опоздать навсегда.       Ночь благосклонно скрывала их так, что даже проблески мантий не виднелись на фоне мокрой от росы травы. Пробираясь в тенях вдоль глухой стены, они наткнулись на скрытую иллюзией узкую каменную лестницу, уводившую под землю. Ступени были скользкими от мха, и по сквозняку было понятно, что она ведёт прямо к подвалам и темницам.       Гермиона спускалась первой, бесшумно касаясь пальцами ледяного шершавого камня. Замогильный холод шёл от земляного пола и проникал сквозь подошвы ботинок, медленно поднимаясь по ногам к животу. Полное отсутствие охраны и ловушек настораживало сильнее, чем присутствие патрулей. Она давно выучила: пустота на войне бывает двух видов — та, что образуется от спешного ухода врага, и та звенящая, смертельная пустота, что образуется от затаённого, терпеливого ожидания жертвы.       Перед входом в коридор с железными дверями она резко остановилась, вскинув палочку, прощупывая пространство. Невилл потратил меньше минуты на взлом замков усиленным заклинанием Алохомора и ворвался внутрь первым.       Гермиона, прикрывая спину, услышала сдавленные голоса из темноты, чьё-то тяжёлое, булькающее дыхание, а потом коридор разорвал истошный, полный боли крик Невилла, в котором не осталось ничего от его каменной выдержки.       — Луна! Мерлин, Луна, очнись, прошу!       Она перешагнула порог камеры, и в нос ударил концентрированный смрад гниющей плоти и застарелых испражнений. Невилл, упав на колени в грязную солому, держал обмякшее тело Лавгуд, тряс её за плечи, не в силах остановиться. В соседнем блоке измождённый Билл Уизли уже пытался открыть ржавые засовы соседних клеток, двигаясь медленно и дёргано, как глубоко больной человек, у которого что-то серьёзно сломано внутри.       Гермиона, подавив тошноту, обвела взглядом лица товарищей, проступавшие из подвальной темноты. Ей потребовалось колоссальное усилие, чтобы заставить себя смотреть им в глаза, отводя взгляд от увечий. У Чарли на правой руке не хватало нескольких пальцев, и воспалённые красные культи уже затянулись в грубые рубцы. Значит, это изуверство было проделано не вчера. Ханна Эббот дрожащей ладонью прикрывала провал левого глаза, и Гермиона из милосердия не стала уточнять, что там под пальцами. Некогда прекрасная вейла Флёр была наголо обрита с той демонстративной, садистской тщательностью, которая говорила не о необходимости, а о желании унизить и растоптать красоту. Но даже с голым, покрытым ссадинами черепом и глубокими синяками на впалых скулах, в её осанке оставалось что-то гордое, что невозможно было отнять никакими пытками. Хуже всех, без сомнения, досталось Луне. Её лицо представляло собой маску из засохшей, почерневшей крови, светлые волосы слиплись в колтуны, а дыхание было настолько поверхностным, что грудная клетка почти не вздымалась. Гермиона быстро опустилась рядом, приложила пальцы к её шее, нащупала слабую, нитевидную пульсацию. Девочка была жива, но её сознание находилось на том самом минимальном уровне поддержания жизни, где тело по инерции продолжает качать кровь уже отдельно от разрушенной личности.       — Слушайте внимательно. Нам нужно выйти наружу, за периметр. Всем и прямо сейчас, — произнесла она, чеканя слова. Голос прозвучал ровно, стальным металлом, и это потребовало такого внутреннего усилия, которого никто в камере, к счастью, не заметил.       Они двинулись вверх по крутой, влажной лестнице. Невилл, хрипя от натуги, нёс бесчувственную Луну на руках, перескакивая через ступеньки. Гермиона удерживала пошатывающегося Билла за предплечье, чувствуя, как он то и дело заваливается от слабости. Остальные держались за локти друг друга, образуя живую цепь, объединённую одним желанием — увидеть небо.       До выхода оставались считанные метры, когда ноги Флёр подкосились, и она с тихим стоном опустилась на колени, не в силах сделать больше ни шага. Чарли и Ханна тут же схватили её под мышки и с нечеловеческим усилием потянули вверх.       — Всем приготовиться! Взяться за руки, крепко! — прокричал Невилл, достигнув верхней площадки.       Им оставалось лишь выйти на улицу, затем ещё пара десятков метров – за границу антиаппарационного поля, и свобода. Мнимая, болезненная свобода, и Гермиона передаст раненых в руки Джинни и Молли, а сама долго будет смотреть в одну точку в своей спальне, пытаясь развидеть то, что видела сегодня, то, что видела уже который год.       Она стремительно потянулась к нему. Её пальцы намертво сомкнулись на его широкой ладони, влажной от пота и чужой крови.       И именно в этот миг, когда они ступили на слизкую траву двора, разрезая тишину подземелья, прозвучал тот самый звук, который она узнала бы из тысяч других. Мерный, ритмичный цокот металлических набоек каблуков по каменному полу. Намеренно громкий, растягивающий удовольствие, потому что его обладательница никогда ничего не делала случайно или в спешке.       Гермиона обернулась через плечо и, повинуясь рефлексам, выставила перед собой мощнейший щит Протего в ту же долю секунды, в которую её мозг осознал масштаб катастрофы. Летящий из мрака гудящий луч тёмного проклятия ударил в щит и рассыпался снопом ядовитых искр. Беллатриса Лестрейндж стояла в дальнем конце коридора, преграждая путь. Её впалое, безумное лицо светилось изнутри тем особым, извращённым удовольствием, которое у этой женщины всегда означало начало чего-то долгого, кровавого и методичного. Почти одновременно с ней из-за колонн и боковых арок начали бесшумно выходить вооружённые Пожиратели, занимая позиции и отрезая пути к отступлению. Их было не меньше десяти, и ни один не торопился атаковать, наслаждаясь моментом превосходства.       — Смотрите-ка, маленькая грязнокровка пришла в мой дом, чтобы украсть мои игрушки! — издевательски пропела Беллатриса, растягивая гласные с той отвратительной игривой интонацией, которую невозможно сымитировать нормальному человеку. — Что, соскучилась по нашему подвалу?       Гермиона оценила расстановку сил за одну секунду. Больше десяти палочек опытных убийц, нацеленных на них. Узкий, простреливаемый насквозь коридор. Пятеро изувеченных, истощённых пленных за спиной, которые едва стоят на ногах. Если она сейчас коснётся портключа и активирует его, проклятия сорвутся с вражеских палочек в тот же миг, и как минимум половина тех, кто стоит рядом, упадёт замертво прежде, чем магия аппарации завершит цикл. Один её щит не удержит столько одновременных, сфокусированных атак. Расчёт был мгновенным, ясным, жестоким и не оставлял места для сомнений или ложных надежд.       Она резко, с силой разжала пальцы и выпустила влажную ладонь Невилла.       Ещё один, ослепительно яркий щит Протего вырвался из её палочки, расширяясь на весь коридор и создавая для них одну драгоценную секунду паузы. В эту секунду она развернулась и швырнула тяжёлый портключ прямо в грудь Невилла.       — Активируй немедленно, — сказала она, глядя ему в глаза.       И воздух ушёл из лёгких — покинул тело, покинул жизнь, покинул саму суть бытия. Он вытек из неё медленно и неумолимо, как вода из треснувшего кувшина, оставляя после себя только пустоту и холод. А может, нужно было поступить по-другому? Возможно, существовал другой путь — незамеченный поворот, упущенная развилка, одно-единственное слово, произнесённое вовремя или, наоборот, не произнесённое? Вопрос этот тянулся к ней из глубины гаснущего сознания, требовал ответа, разворачивался перед внутренним взором бесконечной чередой «если бы». Но ответ требовал времени — того самого времени, которого у Гермионы больше не было.       Оглушающий треск сработавшей аппарации разорвал воздух подземелья, заложив уши.       Они исчезли.       Все до единого, оставив после себя запах сырости и то сосущее ощущение звенящей пустоты, которое бывает в местах, где только что стояли живые люди.       Гермиона осталась в коридоре одна.       Она знала, что так всё и закончится, ещё до того, как отпустила руку Невилла. Именно это рациональное осознание делало её поступок в собственных глазах не красивой жертвой во имя света, а сухой логикой войны. Один уставший человек в замкнутом пространстве против десяти вооружённых убийц имеет всего один реальный вариант действий. И этот вариант, к сожалению, не включает в себя задачу остаться в живых.       Изумрудные лучи Авады она выбрасывала из палочки без пауз на вдох и без тщательного прицеливания, полагаясь на периферийное зрение и рефлексы. Первый Пожиратель упал сразу, второй осел через секунду. Третий, в маске, успел вскинуть руку и крикнуть, но зелёная вспышка снесла ему половину головы.       Коридор вокруг сжимался, становясь невыносимо тесным. Десятки вражеских палочек слаженно поднимались в ответ, нацеливаясь на неё. Она чётко, краем сознания, понимала, что у неё больше нет ни сил на новый щит, ни пространства для манёвра. Происходящее было уже не боем, а бойней, для которой нет подходящего названия в человеческом языке.       — Не сметь убивать! Девчонку взять живой, она нужна мне! — истерично, срываясь на ультразвук, визжала Беллатриса откуда-то сбоку, перекрывая грохот.       Красный, извивающийся луч Круциатуса с силой товарного поезда достал её в центр груди. Не потому, что она была слишком медленной. Просто в этом узком, заполненном магией коридоре её измученному телу больше некуда было уклоняться от перекрёстного огня.       Накатившая боль была той самой специфической разновидностью агонии, которую человеческий мозг не способен вспомнить в точности после того, как она заканчивается. Этот концентрат чистого страдания можно только переживать заново, с нуля, как в первый раз. Падая на каменный пол, выгибаясь дугой от того, что каждый нерв в её теле взрывался, она успела отстранённо, сквозь белую пелену, подумать, что почему-то не кричит в голос, как в прошлый раз в мэноре. И это молчание казалось ей сейчас почему-то невероятно важным, принципиальным достижением, хотя она даже под страхом смерти не смогла бы объяснить, почему.       А затем на сознание обрушилась темнота. Осязаемо плотная, тяжёлая и мгновенная, как с грохотом захлопнувшаяся крышка стального гроба.       И внутри этой абсолютной, безграничной темноты больше не было ничего. Ни разрывающей мышцы боли, ни пульсирующих мыслей о войне и друзьях, ни даже того тихого, измученного внутреннего голоса, который три года подряд упрямо шептал ей в подкорку, что она обязательно выдержит и со всем справится. Там осталась только звенящая, ватная тишина. И, возможно, именно это бездонное небытие было тем единственным, по-настоящему заслуженным покоем, который ей вообще достался за всё это проклятое время.