День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Боль, пульсирующая в растерзанных мышечных волокнах, ощущалась так, словно её податливую плоть вспарывали тупым, покрытым вековой ржавчиной лезвием. Она терпела это немыслимое вторжение, стиснув зубы, цепляясь за единственную оставшуюся мысль о том, что этот кошмар должен иметь свой неизбежный предел.       Гермиона давно перестала возводить иллюзорные замки из песка и пепла, поскольку её изувеченный, но всё ещё цепкий разум функционировал с кристальной ясностью, безжалостно констатируя тот факт, что из этих сырых подземелий её никто не выпустит, что изощрённые пытки не прервутся по мановению милосердия и что её конечным пунктом назначения станет лишь холодная, пропитанная грязью смерть на этом самом каменном полу. Её единственная, до смешного жалкая надежда заключалась в том, что спасительное небытие наступит значительно раньше, чем захлёбывающаяся собственным безумием Беллатриса вспомнит о существовании флакона с Сывороткой правды.       Она пробыла здесь день? Сутки? Гермиона была почти уверена, что солнце успело совершить свой круг вокруг земли — она помнила, как серый свет сочился сквозь узкое окно, как он медленно угасал, сменяясь кромешной темнотой, и как затем снова разливался по каменному полу блёклой, безжизненной белизной. Но восстановить точную цепочку времени она не могла.       Прошли лишь сутки? Или, возможно, двое? Разум, всегда служивший ей верным оружием, теперь сдавался, цепляясь за обрывки воспоминаний, которые рассыпались в пальцах, едва она пыталась ухватиться за них. Она отказывалась верить, что минуло больше. Может, целая неделя просочилась сквозь эти стены, пока она лежала, свернувшись в углу, и даже не заметила её ухода? Время здесь текло иначе — густое, вязкое, как застарелая кровь, оно не подчинялось ни часам, ни логике.       Но сейчас что-то изменилось. В камере появилось нечто новое. Точнее, кто-то новый. Она почувствовала это прежде, чем увидела: едва уловимое движение воздуха, чужое дыхание в нескольких метрах от неё, едва слышный шорох мантии по камню. В этой могильной тишине, где единственным звуком был стук её собственного сердца, появление другого живого существа ощущалось как гром среди ясного неба.       — Ну так где прячутся мои игрушки, а, грязнокровка?       Голос Лестрейндж дребезжал и перекатывался под сводами камеры, напоминая жужжание сломанной заводной игрушки. У Гермионы в том далёком, безвозвратно утраченном магловском детстве был похожий плюшевый медведь с испорченным механизмом; правда, тот механически повторял фразу о любви, в то время как сейчас эта ассоциация казалась лишь издевательской, горькой насмешкой умирающих воспоминаний.       Она продолжала сохранять упрямое молчание, приковав свой тускнеющий взгляд к неровным каменным плитам, где густая, почти чёрная в полумраке лужица её собственной крови медленно стекала с ножек тяжёлого стула, к которому её намертво привязали грубыми верёвками.       Палачи уже успели вырвать два ногтя на её левой руке, обожгли открытым магическим пламенем голень и щедро залили широко распахнутые глаза едкой лимонной настойкой, разъедающей слизистую до состояния некой слепоты. После этого, словно в качестве извращённого десерта, начались истинные магические истязания.       В каком-то извращённом смысле это казалось даже смешным, вызывая внутри неё истерический смешок, застрявший в горле клубком запёкшейся крови: эти аристократы так яростно, до брезгливой дрожи, ненавидели маглов, но при этом с нескрываемым остервенением и пугающей изобретательностью применяли их примитивные, варварские методы пыток.       Она ощутила резкий магический толчок, заставивший её безвольно поникшую голову насильно запрокинуться назад, обнажая беззащитную шею. Беллатриса зашлась в лающем смехе, показывая почерневшие, гниющие у корней зубы в лишённой человеческих черт улыбке прямо перед залитым кровью лицом Гермионы. Ведьма кружилась по комнате с грацией дикой, сорвавшейся с цепи фурии, выкрикивая слова, бьющие по барабанным перепонкам с силой физического удара.       — Грязнокровка не говорит, грязнокровка всё ещё молчит!       С момента их прошлой, врезавшейся в память кровавым клеймом встречи в Отделе тайн старшая Лестрейндж, казалось, окончательно утратила связь с реальностью, погрузившись в пучину абсолютного безумия, в то время как сама Гермиона стала лишь злее, черствее и в разы отчаяннее, вытравливая из себя последние капли былого гриффиндорского благородства.       В самом тёмном, скрытом тенями углу пыточной камеры застыл ещё один Пожиратель смерти в глухой, поглощающей свет чёрной маске с замысловатой золотой окантовкой; его длинная плотная мантия полностью скрывала очертания тела, превращая фигуру в безликий монолит. Он просто неподвижно, словно высеченный из обсидиана истукан, смотрел на истерзанную пленницу, совершенно не обращая внимания на дикий, экстатический пляс своей безумной соратницы. И это молчание пугало Гермиону едва ли не больше, чем крики самой Беллатрисы.       — Грязнокровка сегодня умрёт! Я найду свои игрушки, грязнокровка их больше не спасёт!       Лестрейндж наконец остановила своё тошнотворное кружение, плавно поднимая волшебную палочку, и Гермиона с готовностью опустила воспалённые веки, принимая неизбежную судьбу с тем особым спокойствием, которое приходит только за секунду до конца. Она знала, чувствовала каждой истекающей кровью, пульсирующей от боли клеткой своего измученного организма, что следующее заклятие станет финальным аккордом её существования. Её физическая оболочка была растерзана до предела, удерживать сознание становилось непосильной задачей, требующей колоссальных ресурсов, которых у неё попросту не осталось.       — Круцио!       — Авада Кедавра!       Два заклинания слились в единый, разрывающий пространство гул, но второе, произнесённое низким, вибрирующим мужским голосом, перекрыло визг безумицы.       Гермиона взволновано распахнула глаза, почувствовав, как стягивающие её плоть магические путы мгновенно спадают с онемевших плеч и кровоточащих ног. Тот самый безмолвный Пожиратель, что мгновением ранее сливался с тенями в углу, бросился к ней, грубо перехватил её тонкое запястье и резко рванул на себя, буквально волоча её ослабевшее тело прочь из зловонной комнаты.       На грязном каменном полу, раскинув руки в нелепой, сломанной позе, лежало абсолютно безжизненное тело Беллатрисы Лестрейндж с застывшим выражением крайнего удивления на мёртвом лице.       Кто-то тяжело дышал и бежал по гулким коридорам поместья, в то время как Гермиона отчаянно пыталась переставлять ватные, не слушающиеся ноги, ничего не понимая в происходящем хаосе. Воспалённое зрение фиксировало лишь взметающиеся полы его тяжёлой чёрной мантии и дорогие, начищенные до блеска ботинки из плотной драконьей кожи, оставляющие смазанные следы на паркете.       Она больше не имела ни малейшего ресурса для этого безумного забега, не видела в нём ни капли смысла, совершенно не понимая, кто этот спаситель и зачем он продлевает её мучения. Резким рывком, на который, казалось, без остатка ушли её последние жизненные силы, она вырвала свою руку из его стальной хватки и безвольно осела на холодный пол, позволяя темноте вновь сомкнуться над её сознанием. Именно в эту секунду, на пороге предполагаемой смерти, ей до одури захотелось вновь почувствовать домашний запах яблочного пирога Молли Уизли, заглянуть в живые, ярко-зелёные глаза Гарри, выпить терпкого вина в компании Кингсли и в последний раз, как в той безвозвратно ушедшей мирной жизни, беззаботно посплетничать с Джинни о всяких глупостях.       — Вставай! Пошли! Быстрее!       Она была не в силах даже отрицательно покачать отяжелевшей головой, но уже в следующее мгновение её обмякшее тело бесцеремонно оторвали от пола, перекидывая через плечо, словно тряпичную куклу. Он нёс её сквозь анфиладу комнат, пока Гермиона, окончательно теряя связующие нити с объективной реальностью, утыкалась окровавленным лицом в плотную ткань его мантии, жадно втягивая носом окружающие запахи. Он пах удивительно свежо и резко, источая аромат влажного хвойного леса, смешанный с горьковатыми нотами полыни и холодным запахом ветра, предвещающим грозу.       Они двигались с пугающей скоростью, в то время как нарастающий шум погони неумолимо приближался, свидетельствуя о том, что остальные обитатели поместья уже обнаружили труп и теперь мчались по их пятам с жаждой кровавой расправы. Она была абсолютно беспомощна, превратившись в безвольный груз: не могла пошевелить ни единым пальцем, не могла издать ни звука, не могла даже позволить себе спасительные слёзы, которые очистили бы её разум.       Вспышки смертоносных проклятий разрезали полумрак коридора, но пространство взорвалось ослепительным зелёным пламенем, сопровождаемым тошнотворным ощущением сжатия пространства, и весь этот адский мир мгновенно перестал существовать, схлопнувшись в крошечную точку вакуума, знаменуя зеленым, но вовсе не смертельным светом.

***

      Боль, обжигающая нервные окончания и казавшаяся бесконечной в стенах пыточной, внезапно сменилась пробирающим до самых костей могильным холодом и мгновенным, парализующим страхом, сковавшим лёгкие при попытке сделать первый вдох на новом месте.       Гермиона всем своим изломанным телом почувствовала невероятно твёрдый деревянный пол под собой и давящую тяжесть чужого крупного тела, грубо прижимающего её к доскам в попытке защитить или удержать. Спустя пару бесконечно долгих, растянутых в вечности секунд тишину разрезал глухой, сдавленный стон, принадлежавший определённо не ей, после чего удушающий груз наконец исчез с её грудной клетки, позволяя сделать глоток морозного воздуха.       Её глаза до сих пор горели от остатков лимонного настоя, запястье пульсировало глухой болью, свидетельствуя о серьёзном растяжении связок или даже трещине в кости. Но даже в этот момент её мозг, давно и беспощадно вымуштрованный, продолжал анализировать уровень боли, градации чувств и спектр эмоций, спасая её от необходимости задумываться о том, почему она всё ещё, вопреки всякому здравому смыслу, цепляется за эту жалкую, пропитанную кровью жизнь.       С колоссальным трудом, преодолевая слипшиеся от крови и слёз ресницы, она приоткрыла глаза, и первое, что выхватило её мутное зрение, была отброшенная в сторону, искажённая тенями маска Пожирателя смерти, рядом с которой бесформенной кучей валялась тяжёлая чёрная мантия.       — Не двигайся.       Всё внутри неё мгновенно заледенело, превратив внутренние органы в свинцовые тяжести. Теперь, когда вокруг воцарилась тишина, она безошибочно узнала этот специфический, тягучий голос, который хоть и изменился за годы войны, стал значительно ниже и приобрёл хриплые обертоны, но всё равно сохранил свои фирменные, надменные интонации. Она панически боялась повернуть голову, боялась получить визуальное подтверждение тому факту, который её подсознание уже инстинктивно приняло как непреложную, чудовищную истину: её спас Драко Малфой.       И всё же, болезненно щурясь от рези в глазах, она заставила свои шейные позвонки провернуться, встречаясь с суровой реальностью лицом к лицу. Его светлая чёлка, заметно отросшая с их последней встречи в коридорах Хогвартса, больше не была стянута идеальной, прилизанной укладкой, а хаотично, грязными прядями спадала на влажный лоб. На его длинных, аристократичных пальцах отсутствовали те громоздкие, показные фамильные перстни, которыми он так кичился в юности, а некогда чувственные губы были плотно сжаты в тонкую линию.       Он намеренно не смотрел в её широко распахнутые от ужаса глаза, сосредоточив всё своё внимание на процессе лечения, аккуратно, но без лишних сантиментов капая густую жидкость из хрустального флакона прямо на её открытые раны. По характерному шипению, клубящемуся сизому дымку и мгновенному, простреливающему до костей жжению она безошибочно идентифицировала экстракт бадьяна.       Малфой стоял перед ней на коленях прямо на грязном полу, сосредоточенно обрабатывая изувеченную плоть грязнокровки, которую он должен был презирать.       Рефлексы взяли верх над истощением: Гермиона дёрнулась всем телом, пытаясь отползти, вырваться из зоны его досягаемости, хотя физически её никто не удерживал.       Её разум кричал о необходимости немедленно проклясть его, разорвать на куски, но волшебной палочки при ней не было, а сил на невербальную магию не хватило бы даже у самого Мерлина. Безумная, спасительная мысль о том, что это может быть кто-то из членов Ордена Феникса, скрывающийся под действием Оборотного зелья, промелькнула в её сознании и тут же угасла, разбившись о реальность его специфической магии, витающей в воздухе.       Перебирая ослабевшими конечностями, Гермиона почти ползком, цепляясь непослушными пальцами за щели в половицах, забилась в самый дальний угол комнаты, в узкую щель между холодной стеной и массивным кожаным диваном, оставляя за собой на досках влажный след алой крови. Словно сквозь плотную толщу ледяной воды, до её ушей донёсся его тихий, лишённый всяких эмоций низкий голос, звучащий почти как приговор:       — Я не причиню тебе зла.       Она закрыла глаза, отказываясь воспринимать эту искривлённую реальность, отказываясь от пульсирующей боли в теле, отказываясь от этого персонального филиала ада, в который превратилась её жизнь, испытывая лишь одно иррациональное желание — чтобы этот лживый голос произнёс нечто иное, что-то весомое, что могло бы хоть как-то логически оправдать это абсурдное, пугающее спасение из лап смерти.

***

      — Где ты взяла меч?!       Истошный крик разорвал её подсознание. Ей было настолько невыносимо больно, что напряжённые до предела голосовые связки, казалось, вот-вот лопнут, забрызгав гортань кровью, а скрюченные пальцы, которыми она вцепилась в холодный мраморный пол поместья, буквально процарапывали в камне глубокие борозды, ломая ногти под корень. И в этом бесконечном кошмаре никто, абсолютно никто не приходил ей на помощь, не пытался остановить этот концентрированный ужас. Лишь смех — пронзительный, безумный, пугающий до животной дрожи в коленях смех мёртвой Беллатрисы — эхом отражался от стен её черепной коробки.       Гермиона резко вскочила, приняв сидячее положение, и мгновенно пожалела о столь необдуманном физическом порыве. Кошмарный сон был настолько реалистичен и ярок, что она буквально на клеточном уровне продолжала ощущать фантомные последствия Круциатуса, хотя и сейчас, окончательно убедившись, что вынырнула из недр подсознания, её тело представляло собой один сплошной пульсирующий комок мучительной боли. На её руках красовались свежие, глубокие раны, лишь слегка стянутые неровной, истончённой розовой кожей благодаря действию бадьяна; стоило ей сжать кулаки в попытке унять дрожь, как эти хрупкие рубцы с треском вновь расходились, позволяя густой крови медленно сочиться наружу, пачкая ткань.       События недавнего, переполненного насилием прошлого били в воспалённый мозг с неумолимостью взбесившегося бладжера, выстраиваясь в сюрреалистичную цепочку фактов: Беллатриса Лестрейндж мертва, Драко Малфой вытащил её из камеры смертников, она, вопреки всем законам логики и войны, всё ещё продолжает дышать.       Паника накатила удушливой волной, заставляя её крутить головой по сторонам в попытках оценить обстановку, пока она неуверенно поднималась с жёсткого дивана. Его нигде не было видно, и этот факт стал сигналом к действию — это был её единственный, призрачный шанс на спасение. Опустив взгляд, Гермиона с удивлением обнаружила, что на ней надета та же самая, пропитанная запахом подземелий одежда, но кто-то заботливо очистил её от запёкшейся крови и грязи с помощью заклинаний. Глаза больше не пекли адским пламенем, зрение полностью восстановилось, что на данный момент являлось её единственной маленькой победой в этой катастрофе.       Стараясь распределять вес тела так, чтобы ступать как можно тише по скрипучим половицам, Гермиона проскользнула к выходу и покинула пределы деревянного дома, мгновенно попадая на открытую, занесённую снегом веранду, где холодный воздух обжёг её лёгкие.       Окружающий пейзаж представлял собой бескрайний, молчаливый сосновый лес и обширный двор, укрытый искрящимся снежным покровом высотой не менее метра, скрывающим под собой любые ориентиры. Её старые, потрёпанные долгими скитаниями ботинки ни за что не выдержат длительного перехода по такому глубокому снегу, но инстинкт самосохранения гнал её вперёд — лучше замёрзнуть насмерть в чистом, белом сугробе, растворившись в зимнем безмолвии, чем остаться в замкнутом пространстве один на один с Драко Малфоем, чьи мотивы оставались для неё пугающей загадкой.       Она сделала первый, неуверенный шаг, тут же по колено проваливаясь в рыхлый, обжигающе холодный снег, сковавший лодыжку. Рефлекторно прикрыв голову скрещёнными руками в тщетной попытке защититься от ледяного ветра, она заставила себя поднимать отяжелевшие ноги как можно выше, стискивая зубы, чтобы не стонать от пронзающей мышцы боли, концентрируясь лишь на процессе ходьбы. Снегопад стремительно усиливался, превращаясь в белую, непроницаемую стену, швыряющую морозную крошку прямо ей в лицо и царапающую щёки, в то время как она лишь отчаянно надеялась на то, что эта же стихия надёжно заметёт её неровные, глубокие следы, скрыв направление побега.       Деревянный дом был выстроен на крутом склоне горы, и, к её огромному удивлению, чем ниже она спускалась по уклону, тем тоньше становился снежный покров, обнажая промёрзшую, каменистую почву. Она заставляла себя идти медленно, выверяя каждый шаг, прекрасно понимая, что при попытке побежать риск споткнуться, упасть и сломать себе шею или оставшиеся целыми конечности возрастает до критической отметки.       Кожа на её открытых руках приобрела синюшный оттенок и покрылась тонкой коркой инея, а каждое тяжёлое морозное дыхание отзывалось в измученных лёгких режущей болью, словно она вдыхала битое стекло. Едва затянувшиеся под действием магии раны на теле не выдержали физической нагрузки и резкого перепада температур, начав открываться одна за другой. Теперь, обернувшись, она с ужасом видела, что оставляет после себя не только глубокие вмятины от подошв, но и чёткий, непрерывный алый след, контрастирующий с белизной зимы подобно крику. Однако остановиться, сдаться на милость стихии она уже не могла, гонимая животным ужасом перед возвращением в клетку.       Пройдя, по её собственным, искажённым усталостью ощущениям, ещё несколько мучительных километров сквозь чащу, она почувствовала, как остатки жизненной энергии начинают покидать её тело. Предпринятые в отчаянии попытки аппарации не увенчались успехом, разбиваясь о невидимый барьер антиаппарационных чар, а невербальные согревающие заклинания, на которые она тратила последние крупицы концентрации, таяли в воздухе, не принося ни капли тепла. Она была абсолютно, безнадёжно одна в этом ледяном аду, лишена доступа к своей магии, лишена тёплой одежды, способной сохранить жизнь. Изодранная в клочья рубашка, прилипшая к ранам, сейчас скорее отнимала последнее тепло, чем защищала от пронизывающего ветра.       Когда сквозь пелену снегопада вдали проступили размытые очертания деревянной постройки, Гермиона, мобилизовав скрытые резервы организма, ускорила шаг, готовая преодолеть последние метры ползком, цепляясь зубами за мёрзлую землю, лишь бы добраться до укрытия. Но стоило ей подойти на достаточное расстояние, чтобы сфокусировать зрение на деталях, как она от ошеломляющего удивления едва не зашлась в истерических рыданиях: перед ней возвышался тот самый дом, крыльцо которого она покинула несколько часов назад, совершив полный круг по лесу. Не оставалось абсолютно ничего иного, кроме как развернуться и, превозмогая отчаяние, двинуться в прямо противоположном направлении.       Она тяжело, волоча ноги, побрела вправо, позволяя горячим слезам бессилия катиться по щекам, где они тут же замерзали, стягивая кожу ледяными дорожками, в то время как последняя искра надежды окончательно гасла в её груди.       Ещё вчера, сидя в темнице мэнора, она всем сердцем хотела лишь одного — увидеть лица своих друзей, а затем как можно быстрее умереть, чтобы прекратить мучения. А сейчас её единственной целью было просто выбраться за пределы этих проклятых чар. Возможно, если бы она проявила хитрость, она могла бы вернуться, усыпить бдительность спящего Малфоя, перерезать ему горло и украсть его волшебную палочку? Или найти способ связаться с выжившими членами Ордена?       Нет, это были бредни замерзающего разума. Если она вернётся туда после очевидной попытки побега, он не станет церемониться, он убьёт её на месте или, что гораздо хуже, вернёт её обратно к Пожирателям, отомстив за свои разрушенные планы.       Она переставляла ноги, проходя мимо скованного толстым льдом лесного озера, за которым деревья сгущались настолько плотно, что ей приходилось с усилием протискиваться между шершавыми стволами, царапая плечи; единственным плюсом было то, что кроны сосен задерживали ветер, и он стал не таким свирепым. Она давно перестала смотреть вперёд в попытках разглядеть выход. Согнувшись пополам от спазмов, она продолжала монотонно идти, полностью отключив мыслительный процесс. Как иронично, подумалось ей на краю сознания: вот что, оказывается, было нужно для того, чтобы заставить перегретый, вечно анализирующий мозг Гермионы Грейнджер прекратить свою работу — просто замёрзнуть насмерть в безымянном лесу.       Кровь из её ран практически перестала сочиться наружу; вероятно, она либо окончательно загустела от критически низких температур, либо, что было гораздо более прозаично, попросту заканчивалась в её венах.       — Стой!       Гермиона медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, подняла отяжелевшую голову. Снова этот ненавистный голос, разрушающий её планы на тихую смерть, и снова, словно в издёвку, очертания этого проклятого деревянного дома на холме. Её колени подогнулись, не выдержав тяжести тела, и она бесшумно рухнула в сугроб.       Драко в несколько широких прыжков подбежал к ней, набрасывая на её дрожащие плечи тяжёлую мантию. В тусклом свете зимнего дня он выглядел поразительно контрастно: одновременно до смерти напуганным и невероятно злым. Она посмотрела на него снизу вверх мутными, ничего не выражающими глазами, тихо, одними губами формулируя свою единственную мольбу:       — Убей.       Он медленно, словно отказываясь верить своим ушам, покачал головой, после чего без лишних слов поднял её на руки, как делал это совсем недавно в поместье, и понёс вверх по склону, обратно в ненавистный дом. Её сознание сделало единственно верный вывод: значит, у него имеются совершенно другие, куда более изощрённые и зловещие планы на её счёт, для которых она требуется живой.       — Я не причиню тебе зла.

***

      Очнулась она уже в доме, на том самом диване. Окружающее тепло жадно, подобно рою голодных насекомых, кусало её обмороженную кожу; хотя в самом доме было достаточно прохладно, о чём красноречиво свидетельствовал забытый стакан с кристаллизовавшейся, замёрзшей водой на дубовом столе, по сравнению с уличной стужей это помещение казалось раскалённой печью. Первоначальное лёгкое покалывание в конечностях стремительно переросло в нестерпимое жжение, заставляющее её тихо шипеть от боли.       Она ощутила мощный, направленный прилив концентрированных согревающих чар, проникающих под кожу, и абсолютно безропотно, лишённая сил для сопротивления, приняла из бледных рук Драко протянутый стеклянный флакон. В этот момент ей было глубоко плевать, яд ли это или зелье забвения, но, машинально принюхавшись, её мозг идентифицировал знакомый, резкий запах Бодроперцового зелья.       Прошло несколько долгих, тягучих минут в абсолютной тишине, нарушаемой лишь треском дров, и ей стало физически значительно лучше, тепло разлилось по венам, разгоняя кровь.       Гермиона сидела, уставившись в одну точку, и совершенно не знала, стоит ли ей радоваться этому возвращению к жизни или проклинать его за спасение.       — Почему ты меня не убил? — её собственный голос прозвучал чужеродно, осипшим, сорванным карканьем, царапающим пересохшее горло.       Драко неподвижно стоял перед ней в паре метров, скрестив руки на груди и уставившись немигающим взглядом в заледеневшее окно, словно панически боясь хотя бы на секунду перевести взгляд на её лицо и встретиться с ней глазами. Никакой реакции, ни единого движения мускулов на напряжённом лице.       — Что это за место?       — Я не знаю.       Это была очевидная, грубо скроенная ложь, хотя его растерянный вид, казалось, сигнализировал об обратном. Она начала медленно, стараясь не привлекать внимания, осматриваться по сторонам, выискивая в скудной обстановке хоть что-нибудь подходящее: острый кухонный нож, кусок разбитого стекла, флакон с ядом — да что угодно, что могло бы послужить оружием. Ей было необходимо умереть самой, вырвать право на эту последнюю свободу из его рук; она хоть и утратила все физические силы, но жалкие остатки уязвлённой гордости всё ещё бушевали в её душе, заставляя бороться, пусть даже всего несколько часов назад она искренне молила его о быстрой смерти в сугробе.       Заметив на смежной кухне, которая просматривалась из гостиной сквозь широкую арку, небольшой, но остро заточенный нож для овощей, она долго, не моргая, смотрела на его блестящее лезвие, с холодным расчётом оценивая свои ничтожные шансы. Сможет ли её ослабевшее тело сделать этот рывок и добежать до стола? Успеет ли она одним точным движением вскрыть себе сонную артерию до того, как он, с его натренированными рефлексами ловца, кинется за ней следом? Или, если она будет достаточно быстра, сможет ли она вонзить это тонкое лезвие прямо между его рёбер, целясь точно в сердце врага?       Боковым зрением она заметила, как он уловил её напряжение и проследил за направлением её неподвижного взгляда. Времени на сомнения больше не оставалось, нужно было действовать немедленно. С неожиданной для самой себя резкостью она сорвала с плеч тяжёлую мантию и швырнула её прямо в его лицо, в отчаянной надежде, что эта примитивная уловка подарит ей хотя бы пару драгоценных секунд форы, но не успела она сделать и трёх коротких, спотыкающихся шагов в сторону кухни, как жёсткие, непреодолимо сильные руки стальным кольцом сжались вокруг её талии, отрывая стопы от пола и лишая всякой манёвренности.       — Не смей! — дико, с нескрываемой паникой, прорычал его сорванный голос прямо возле её уха, обжигая кожу горячим дыханием. — Да, я Пожиратель Смерти, носитель этой проклятой метки, но я своими руками убил Беллатрикс, я предал Тёмного Лорда, я в бегах, Гермиона!       Она начала яростно дёргаться в его захвате, сыпля бессвязными проклятиями, брыкаясь ногами в воздухе, и он тут же, словно обжёгшись, разжал объятия, предельно осторожно возвращая её на пол, словно она была сделана из хрупкого стекла.       — Не смей произносить моё имя! — истошно прокричала она, вкладывая в этот звук всю свою ненависть и боль, окончательно срывая израненные голосовые связки до кровавого привкуса во рту.       Драко зажмурился, резко отворачивая лицо в сторону, словно её слова имели вес физического удара наотмашь.       — Я не причиню тебе боли... — эта заезженная фраза была произнесена так тихо, так надломленно и жалобно, что даже её собственное, казалось бы, окончательно заледеневшее и превратившееся в камень сердце на долю секунды болезненно сжалось от странного, неуместного сочувствия к этому сломанному человеку.       Она ничего не ответила на его исповедь, лишь почувствовав, как от резких движений раны на спине вновь разошлись и горячая кровь тонкими ручейками стекает по лопаткам, впитываясь в ткань. Она не умрёт сегодня от холодного лезвия ножа, но вполне вероятно, что погибнет от потери крови и заражения из-за этих ран.       Гермиона молча, по широкой дуге, обошла застывшего посреди комнаты Малфоя, проходя вглубь незнакомого дома. Хоть строение и было небольшим, уединённым убежищем, внутри оно было обставлено с той мрачной, тяжеловесной аристократичностью, подобную которой она в своей жизни видела лишь в коридорах особняка на площади Гриммо.       Найдя единственную спальню, погружённую в серый полумрак зимнего вечера, она, не раздеваясь, сразу же рухнула на широкую кровать, свернувшись в позу эмбриона и крепко прижимая дрожащие колени к груди. Теперь ей оставалось лишь лежать в тишине и смиренно ждать того момента, когда её собственное тело наконец сдастся и жизнь, цепляющаяся за неё с маниакальным упорством, перестанет вести эту бессмысленную, проигранную битву.