День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Она погрузилась в зыбкую топь продавленного, пропахшего сыростью матраса в тот самый час, когда умирающее солнце только начинало свой кровоточащий заход за неровную линию горизонта, и вот теперь в мутном стекле заледеневшего окна снова маячил точно такой же предсмертный, вымороженный закат следующего дня.       Сутки просочились сквозь пальцы в абсолютном бездействии, пока она оставалась парализованной в этой вынужденной позе, неотрывно глядя на угасающий свет в течение долгих двадцати четырёх часов, состоящих из непрерывной агонии. Драко ни разу не переступил порог этой затхлой комнаты, не потревожил её одиночества, хотя она намеренно не стала возводить вокруг своей постели никаких защитных барьеров или сигнальных чар, прекрасно понимая всю абсурдность подобных попыток сопротивления в её нынешнем жалком состоянии.       Гермиона, несомненно, была выдающейся волшебницей, чей интеллект не раз спасал Орден от полного уничтожения, но Малфой, находившийся за тонкой деревянной перегородкой, являл собой совершенно иную категорию угрозы: самый молодой Пожиратель Смерти, выживший в мясорубке внутреннего круга, личный ученик безумной Беллатрисы Лестрейндж, перенявший её садистские наклонности, и единственный наследник генерала армии Волдеморта, Люциуса Малфоя.       Её разум рисовал самые чудовищные сценарии того, что он может сделать с беспомощной пленницей, и каждый из них заканчивался одинаково — медленной, унизительной смертью в этом промёрзлом склепе.       Лёжа в луже собственной запекающейся крови, она пыталась вытащить из памяти всё, что когда-либо знала об этом человеке, прокручивая в сознании грязные сплетни, случайно подслушанные в убежищах сопротивления. Она даже доходила до того, что сравнивала их школьные табели успеваемости; она всегда превосходила его в сложной Трансфигурации и Травоведении, но его изворотливый, пропитанный ядом ум неизменно делал его первым в тонком искусстве Зельеварения и расчётах Астрономии. И вот теперь этот самый ум, отточенный столетиями чистокровной селекции, был направлен против неё — против грязнокровки, посмевшей встать на пути у нового порядка.       Чувствуя под своими лопатками влажную, пропитанную липкой сукровицей ткань простыни, она наконец решилась на мучительное усилие и попыталась вытянуть затёкшие, потерявшие чувствительность ноги, что отозвалось в позвоночнике разрядом ослепляющего электричества. Чёрная, густая кровь до сих пор медленно сочилась из рваных краёв глубоких ран, отказывающихся затягиваться, а Гермиона, вопреки всем законам магической и человеческой физиологии, упрямо продолжала цепляться за эту изувеченную жизнь, отказываясь умирать. Что-то внутри неё — быть может, тот самый упрямый гриффиндорский стержень, который не смогли сломать ни Круциатусы, ни потеря друзей, ни годы подпольной войны — продолжал твердить, что сдаваться нельзя, даже когда всё уже кончено.       Маглорождённая ведьма, чья плоть была безжалостно вскрыта ритуальным ножом гоблинской работы, лезвие которого было щедро отравлено ядом Нагайны, она превратилась в ходячий некрополь, внутри которого медленно разлагалась её собственная магия. Вот почему она на протяжении всей этой бесконечной войны доверяла исцеление своего тела исключительно самой себе, прекрасно зная, что ни стандартные госпитальные настойки, ни произнесённые чужими устами заживляющие заклинания никогда не помогали в должной степени очистить кровь от тёмной магии такого порядка. Ей когда-то потребовалось несколько долгих месяцев изнурительного труда над древними фолиантами, чтобы разработать собственные, уникальные формулы противоядий, но сейчас, лишённая доступа к лаборатории и ингредиентам, она была абсолютно бессильна перед лицом надвигающегося конца.       Беллатриса Лестрейндж, сама того не осознавая в угаре своего садистского экстаза, не перерезав ей глотку тогда, на ледяном, залитом чужой кровью мраморном полу Малфой-мэнора, обрекла Гермиону Грейнджер на гораздо более изощрённую, долгую и унизительную смерть в отложенном будущем, заставив её гнить заживо.       Когда-то, возможно, через один тягучий час или два, а может быть, на самом холодном рассвете следующего дня, её изношенное сердце окончательно не выдержит интоксикации и остановится, и для этого нужно было просто набраться терпения и подождать ещё немного, растворяясь в боли. В этом ожидании было даже что-то успокаивающее — наконец-то не нужно было бороться, не нужно было строить планы, не нужно было спасать мир. Можно было просто лежать и позволить тьме забрать себя.       Солнце окончательно провалилось за горизонт, мгновенно погружая тесное пространство комнаты в мрак, который казался почти осязаемым, оседая на коже подобно могильной пыли. Пронизывающий холод старого дома она перестала воспринимать ещё несколько часов назад, когда её нервные окончания начали массово отмирать, и даже всепоглощающая боль милосердно притупилась, превратившись в отдалённый, монотонный гул где-то на периферии сознания. Только её мысли пока оставались пугающе ясными, острыми, как осколки стекла, но и они уже понемногу начали замедлять свой бег, затихая и сдаваясь под натиском надвигающегося небытия.       Гермиона с тяжёлым выдохом закрыла глаза, добровольно уходя в такой долгожданный чёрный покой, но внезапный, пронизывающий до самых костей, крик, разорвавший тишину дома, заставил её тело рефлекторно содрогнуться. Этот жуткий, нечеловеческий звук продолжался, совершенно не прерываясь на вдох, набирая высоту и превращаясь в скулёж, полный такой первобытной, животной муки, что даже её собственное, казалось бы, окончательно омертвевшее сердце пропустило удар, снова.       Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться рефлексу выживания, заставившему её медленно сползти на грязный пол, тяжело облокотиться дрожащим плечом о шершавую стену, заставить свои негнущиеся колени выпрямиться и, пошатываясь, выйти за пределы спальни. Каждый шаг отдавался в теле новой вспышкой боли, но инстинкт гнал её вперёд, к источнику звука.       Она кое-как передвигала ватные ноги, оставляя за собой на пыльных половицах влажную, блестящую в лунном свете дорогу из собственной крови, зная, что вся её одежда была насквозь залита липким красным, но легко позволила себе эту слабость, поскольку за шаг до вечности внешний вид потерял для неё всякую значимость.       В просторной, погружённой в полумрак гостиной, на старом кожаном диване метался спящий Малфой; его запавшие глаза были крепко зажмурены, а лицо искажено гримасой такого запредельного ужаса, который невозможно подделать в здравом уме, и он безостановочно кричал. Слова, лишённые всякой аристократической гордости, вырывались из его пересохшего горла, сплетаясь в жалкую, непрерывную мольбу, умоляющую невидимого палача не трогать некую женщину, бесконечно повторяя слова прощения, которые никто не собирался принимать.       Гермиона замерла в дверях, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику: этот голос, этот надломленный, лишённый всех масок голос, принадлежал не тому Малфою, которого она знала, а кому-то совершенно другому — сломленному, отчаявшемуся, а возможно даже настоящему.       Гермиона остановилась в дверном проёме, опираясь о косяк, и её взгляд упал на волшебную палочку из боярышника, которая беспечно лежала на столике совсем рядом с его дёргающейся рукой. Возможно, это был её единственный шанс закончить войну хотя бы для одного из них, но она мгновенно осознала, что в её переломанных пальцах не хватит силы даже для того, чтобы поднять кусок дерева, не говоря уже о концентрации для убийственного проклятия. Она искренне желала бесшумно развернуться и уползти обратно в свою спальню-склеп, надеясь, что когда этот сломленный Пожиратель окончательно проснётся от своих демонов, она, вероятнее всего, уже будет представлять собой остывающий труп, и всё это абсурдное сосуществование наконец-то закончится. Смерть казалась ей сейчас не врагом, а избавлением — единственным честным выходом из ловушки, в которую превратилась её жизнь.       В попытке отступить она нечаянно всем своим весом наступила на рассохшуюся половицу, и старое дерево оглушительно громко скрипнуло в тишине дома, разрушая её хрупкий план. Драко моментально, как выдрессированная собака, вскочил с дивана, хватая палочку и выставляя её древко точно в сторону источника звука, готовый убивать. Вот она, её долгожданная, почти желанная смерть: сейчас его воспалённый мозг не распознает её в темноте, и он выпустит смертоносную Аваду прямо в её открытую грудь, обрывая эту пытку. Однако Драко, тяжело и рвано дыша, словно после марафона, лишь медленно опустил онемевшую руку, вглядываясь в её измождённый силуэт сузившимися зрачками.       Бледный, рассеянный лунный свет, пробивающийся сквозь грязное окно, не был достаточно ярким, чтобы он мог сразу разглядеть катастрофическое количество крови на её одежде, поэтому она всё же нашла в себе силы развернуться, отчаянно пытаясь сохранять вертикальное положение и идти обратно по коридору как можно ровнее, обманывая саму себя.       Её параноидальная гордость диктовала, что он, представитель высшей касты Волдеморта, ни при каких обстоятельствах не должен видеть её истинного, жалкого состояния; ей просто нужно было дойти до постели, просто добраться до темноты и умереть там без свидетелей. Но внезапно сзади, разрезая мрак, раздалось тихое шипение заклинания, и пространство озарилось нестерпимо ярким и чистым свечением Люмоса, выхватившим каждую деталь её разрушения.       Она застыла на месте, инстинктивно прижимая ладонь к самой глубокой ране на боку, словно этот наивный, детский жест мог хоть как-то помочь удержать утекающую жизнь или скрыть масштабы повреждений. Он стремительно подходил ближе, и его шаги были пугающе беззвучными; Драко двигался слишком быстро, плавно и хищно для его высокого роста и широких плеч, и, приблизившись, он склонился над ней, освещая концом палочки её тело, с той странной цепкостью осматривая всё — от мертвенно-бледного, покрытого испариной лица до босых, перепачканных в крови ступней.       — Дерьмо…       Короткое матерное слово сорвалось с его губ, разорвав тишину. В его глазах промелькнуло что-то, чего она никогда раньше не видела у Малфоев — не брезгливость, не торжество, а самый настоящий, неприкрытый ужас.       В следующую секунду, не успев даже осознать происходящее, она оказалась бесцеремонно брошенной на жёсткий диван; её отяжелевшая голова больно, до звона в ушах, коснулась твёрдого деревянного быльца, выбивая из лёгких остатки кислорода. Она попыталась возмутиться этим грубым обращением, начав фразу с хриплого вопроса о причинах его действий, но слова застряли в горле, задушенные новой волной боли. Драко уже не слушал её — он метался по комнате, судорожно выбрасывая из карманов мантии какие-то флаконы, бормоча себе под нос обрывки заклинаний, и в его движениях читалась та особенная паника человека, который внезапно осознал, что может потерять нечто жизненно важное.       — У меня нет палочки, — резко и безжалостно прервала она его метания, вкладывая в свой слабеющий голос всю накопившуюся усталость. — Не утруждай себя лишними волнениями, совсем скоро я окончательно умру, и ты, Малфой, гарантированно сойдёшь с ума от тотального одиночества в этих проклятых стенах, оставшись один на один со своими кошмарами.       Он, казалось, совершенно оглох и не слышал её ядовитого, пропитанного цинизмом комментария, лишь трясущимися руками потянулся к внутренним карманам своей измятой мантии, доставая оттуда драгоценный флакон с экстрактом бадьяна. Он начал щедро, не считая капель, лить исцеляющую жидкость прямо на открытые раны, бормоча под нос лечебные формулы; колдовал с фанатичным усердием, раз за разом повторяя одно и то же действие, но поражённая гоблинским ядом плоть лишь дымилась, отвергая магию, и ничего не выходило. С каждой неудачной попыткой его движения становились всё более резкими, отчаянными, а дыхание — рваным, как у человека, который вот-вот сорвётся в истерику. Она с самого начала прекрасно знала этот неизбежный результат и лишь печально, с оттенком мрачного превосходства, улыбалась, наблюдая за его бессмысленными потугами спасти то, что спасению не подлежало.       — Чёрт возьми, Грейнджер, что это за дрянь, какое это проклятье? — в отчаянии выкрикнул он, и она была готова рассмеяться в голос, глядя на его аристократическое лицо, которое сейчас выражало чистую, незамутнённую человеческую панику. — Как его снять?! Говори, немедленно!       Это был действительно первый раз за всю историю их долгой, полной взаимной ненависти жизни, когда она видела этого надменного слизеринца в состоянии такого тотального ужаса. Все его маски — высокомерное презрение, холодная отстранённость, ленивое пренебрежение — осыпались, обнажая под собой самого обычного, до смерти напуганного человека.       — Эти стандартные заклинания здесь не подойдут, они только ускоряют некроз, — прошептала она, чувствуя, как кровь заполняет горло, мешая говорить. — Нужна древняя руническая магия. Дай сюда свою руку.       Гермиона, собрав последние крохи тающей воли, протянула дрожащую, перепачканную руку, осторожно касаясь его напряжённой ладони, сжимающей палочку, и, направляя его движения, кончиком его же древка вывела сложную руну прямо на своём впалом животе. В то же мгновение остатки её изодранной, пропитанной кровью одежды растворились в воздухе, исчезнув без следа, и расширенные от шока глаза Драко пробежались по её обнажённому телу; она почти физически почувствовала исходящую от него волну тошноты, словно его сейчас вывернет наизнанку прямо на ковёр от открывшегося ему зрелища.       — Что, никогда в жизни не видел голую девушку, Малфой? — процедила она сквозь стиснутые зубы, защищаясь привычным сарказмом от невыносимого чувства уязвимости.       Ей было необходимо держаться за эти спасительные, знакомые эмоции ненависти и недоверия, цепляясь за них как за последнюю спасательную шлюпку в бушующем шторме после тотального крушения всего, что она знала, чтобы не позволить себе проявить хоть каплю слабости или благодарности к врагу.       Он моментально, словно обжёгшись, отвёл свой взгляд в сторону, нервно сглотнул и начал что-то бессвязно шептать себе под нос, но в звенящей тишине комнаты она абсолютно отчётливо услышала его надломленный голос:       — Никогда не видел столько шрамов… Мерлин, Грейнджер, что они с тобой сделали?       Она начала, превозмогая накатывающие волны обморока, объяснять ему сложнейшие принципы контрзаклятий, показывала точные движения палочкой, необходимые для нейтрализации конкретно этого яда, а он, словно они каким-то чудом снова оказались на школьной скамье в безопасном Хогвартсе, словно не было никакой кровавой войны, уничтожившей их юность, изо всех сил старался сдать этот экзамен по спасению её жизни на высший балл. Его руки, привыкшие лишь к боевым проклятиям, сейчас двигались с неестественной, почти комичной осторожностью, а на лбу выступила испарина от напряжения.       Пока он с напряжённым, покрытым потом лицом колдовал над каждой её гноящейся раной, над каждым лиловым синяком и глубокой ссадиной, не пропуская даже самой крохотной царапины, Гермиона, закрыв тяжёлые веки, впервые за всё это бесконечное время войны почувствовала на себе настоящую, не требующую ничего взамен заботу. Это было настолько странно и сюрреалистично, что не укладывалось в голове: у неё, безусловно, были верные друзья, готовые не задумываясь умереть за неё в бою, но это было нечто совершенно иное… То, как невыносимо аккуратно, словно боясь причинить лишнюю боль, Драко касался её изувеченной кожи, очищая заклинаниями каждый сантиметр измученной плоти, как он целомудренно и стыдливо отводил свой взгляд от её обнажённой груди, концентрируясь исключительно на медицинских задачах, выбивало её из колеи.       В какой-то момент, когда процесс потребовал иного угла, он безропотно опустился перед ней на колени прямо на грязный пол, и этот жест — наследник Малфоев, стоящий на коленях перед грязнокровкой — был настолько немыслим, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Когда он ювелирно залечил глубокие порезы на обеих её ногах, сразу же потянулся за своей тёплой мантией, чтобы наложить согревающие чары и укрыть её.       Её худые руки всё ещё мелко подрагивали от застарелых последствий многократного применения Круциатуса, повредившего нервную систему, и он предельно аккуратно, словно она была сделана из тончайшего, готового рассыпаться в пыль фарфора, взял её холодную ладонь в свою, медленно проводя по ней успокаивающим теплом магического древка. Её мозг отказывался принимать этот диссонанс: разве мог человек, носивший на предплечье Чёрную Метку, человек, чьи руки отняли или покалечили столько невинных жизней, быть сейчас таким пронзительно нежным?       Когда он наконец дошёл до самого страшного, до незаживающей раны на её руке, до того самого вырезанного кинжалом его тётки клейма «Грязнокровка» на её предплечье, он остановился и пытался свести его снова и снова; он раз за разом старался убрать этот уродливый шрам, пробуя всё новые, даже самые тёмные и рискованные исцеляющие заклинания, отчаянно желая стереть этот символ её унижения. Его губы беззвучно шевелились, и Гермиона могла поклясться, что он шептал не заклинания, а что-то совсем иное — быть может, проклятия в адрес самого себя или мольбы о прощении.       — Оставь это, ты всё равно не сможешь, — твёрдо и непререкаемо проговорила она. — Это не лечится. Я пробовала.       Он тяжело выдохнул, опустив плечи, и вынуждено перешёл дальше, к мелким порезам на ключицах, оставив на её коже этот вечный уродливый след, который навсегда связал их судьбы в ту ночь в его поместье.       — Мне жаль, — эхом разнеслось в густой тишине комнаты, повиснув между ними тяжёлым, неразрешимым осадком, на который она не стала отвечать.       Да и что можно было ответить? «Я прощаю тебя»? Нет, это было бы ложью. «Ты виноват»? Но он и так это знал. Истина была в том, что никакие слова не могли ни исправить прошлое, ни облегчить настоящее.       Когда последняя кровоточащая царапина на её шее была надёжно затянута розовой, молодой кожей, Гермиона с удивлением ощутила, как по её застывшим венам снова побежала жизнь, как согреваются ледяные ладони и как её измученное сердце начинает стучать гораздо сильнее, перекачивая очищенную кровь. Драко глухо констатировал очевидный факт, сообщив ей, что её организму теперь критически необходим долгий отдых для восстановления магического ядра, после чего невербальным пассом натянул свою тяжёлую мантию значительно выше, заботливо и плотно прикрывая её восстанавливающееся нагое тело, и добавил поверх ткани ещё один слой сложных согревающих чар, отгораживая её от холода комнаты.       — Неужели ты в своём высокомерии действительно думаешь, что я, находясь в здравом уме, смогу спокойно уснуть, чувствуя себя в безопасности в компании Пожирателя Смерти? — прозвучало из её уст с намеренным укором и нарастающей ядовитой злобой, в которой она отчаянно нуждалась. Он только что спас ей жизнь, но она не могла — не имела права — проявлять благодарность. Благодарность к врагу была бы предательством по отношению ко всем, кого убили Пожиратели.       Драко не удостоил её язвительный выпад никаким вербальным ответом, проглотив оскорбление молча. Лишь желваки на его скулах напряглись, выдавая, что слова достигли цели. Гермиона, оставшись лежать с закрытыми глазами, лишь отчётливо услышала сквозь звон в ушах, как он аккуратно, стараясь не шуметь, поставил на низкий столик напротив неё стеклянный стакан с кристально чистой водой и как спустя мгновение с тяжёлым скрипом закрылась массивная входная дверь, впуская в дом порцию морозного, обжигающего лёгкие ночного воздуха, унося его прочь в темноту.       Где-то там, в недосягаемо далёком мире живых, сейчас Гарри, наверное, сидит на тёплой кухне и неспешно, задумчиво пьёт крепкий чай, который с привычной заботой приготовила ему Джинни, ведь эта пара всегда вставала раньше всех остальных обитателей мрачного особняка на площади Гриммо, чтобы побыть в тишине. Возможно, размышляла она с холодной отстранённостью, пару дней назад в этом штабе Ордена уже прошёл тяжёлый, пропитанный огневиски прощальный вечер.       Возможно, они официально поминали безвременно ушедшую Гермиону Грейнджер, и, весьма вероятно, кто-то из наиболее сентиментальных членов сопротивления даже искренне плакал над её пустой могилой. Рон наверняка в приступе неконтролируемого гнева разбил половину старинной мебели в гостиной Блэков, когда разведка донесла ему сухие факты о том, что именно случилось с их отрядом в проклятом поместье Лестрейнджей и кто именно остался прикрывать отход. Но парадокс заключался в том, что она всё ещё была жива, и это осознание собственного существования казалось ей сейчас чем-то глубоко удивительным, неправильным и совершенно противоестественным, нарушающим все логические законы вероятности.

***

      Драко был до одурения напуган. Обладая сотней изощрённых навыков окклюменции и виртуозно владея сложнейшими техниками подчинения собственного разума, он, тем не менее, так и не сумел подавить мелкую, унизительную дрожь, зарождающуюся где-то в самом основании позвоночника и расходящуюся ледяными волнами по напряжённым до предела мышцам спины и плеч.       Время окончательно потеряло свою привычную дискретность, превратившись в густую, удушливую субстанцию, напоминающую застывающую смолу, которая мучительно тянулась, обволакивая его уставшее сознание, в то время как он не имел ни малейшего понятия о том, в какой именно скрытой точке пространства они очутились и какова истинная природа происходящего вокруг них хаоса.       Воздух в помещении казался спёртым, отравленным пылью прошедших десятилетий и запахом застарелого одиночества, оседающим на корне языка горьковатым привкусом медленного гниения.       Гермиона Грейнджер представлялась ему теперь неким непостижимым, ещё не открытым наукой существом, чья внутренняя архитектура полностью противоречила всем известным ему законам природы, логики и чистокровной магии. Его до глубины души поражала её феноменальная, почти пугающая сила воли, это сверхъестественное умение властвовать над собственными эмоциями, направляя их в нужное русло, и способность говорить так обжигающе чисто, так обескураживающе правдиво, что подобная абсолютная откровенность в своей изощрённой невинности казалась ему злой, едкой насмешкой над всем его миром бесконечных интриг, затаённой ненависти и фамильной лжи.       В отличие от него самого, она совершенно точно не владела высшей легилименцией, её разум не был скрыт за многослойными щитами ледяного равнодушия, и он безошибочно читал это в самих её глазах, остававшихся кристально ясными и искрящимися даже в моменты слепящей ярости, даже когда её собственная жизнь истончалась до состояния натянутого гитарного волоска, готового в любую секунду оборваться от малейшего неосторожного дуновения приближающейся смерти.       В те страшные, наполненные криками минуты, когда её белесые зубы покрывались густой кровью, которую она с отвращением периодически сглатывала, пытаясь не захлебнуться собственной болью, её взгляд мог казаться поникшим, затуманенным невыносимой физической агонией, но в то же самое время эти карие глаза оставались самыми живыми, самыми пульсирующими непокорной, первородной энергией из всех, что Драко когда-либо приходилось видеть на своём коротком и тёмном веку.       Память, эта безжалостная предательница, услужливо подкидывала ему недавние эпизоды, прокручивая их перед внутренним взором: вот он с грубостью швыряет её изломанное, обмякшее тело на старый, продавленный диван, вот он тащит её, изувеченную, полумертвую, по холодным мраморным полам поместья Лестрейндж, оставляя за собой невидимый след чудовищного падения собственных моральных устоев и смазанные липкие пятна карминового цвета.       Это горькое осознание собственной жестокости совершенно не делало ему чести, оно лишь резче очерчивало ту чёрную пропасть, на самом краю которой он балансировал уже много месяцев, однако он вынужден был признать перед самим собой свою глубочайшую профессиональную деформацию палача поневоле. Он попросту отвык от нормальных человеческих реакций, напрочь забыв о том, что в природе в принципе существует возможность быть бережным, осторожным и аккуратным, что к другому живому, дышащему и страдающему существу можно относиться не с привычной ледяной отстранённостью надзирателя, а с затаённым, почти болезненным трепетом, мучительно зарождающимся где-то глубоко под рёбрами при виде чужой абсолютной беззащитности.       Полагая в своей непростительной, наивной самоуверенности, что она просто провалилась в спасительный глубокий сон для восстановления истощённых ресурсов изувеченного организма после пережитых Круциатусов, он долгое время стоял чуть поодаль, вслушиваясь в гнетущую тишину укрытия и испытывая странную жажду уловить хотя бы звук её прерывистого дыхания.       Он, как последний, клинический глупец, великодушно предоставил ей личное пространство в этом забытом богом месте, даже не подозревая о том, что девушка на протяжении целых суток медленно истекала кровью в полном одиночестве, угасая с каждой секундой, и теперь сам всемогущий Салазар Слизерин пришёл бы в неописуемое изумление, обнаружив, что эта упрямая, цепляющаяся за жалкие крохи существования ведьма вопреки всем мыслимым законам физиологии всё ещё продолжает дышать.       Медленно, словно находясь в густом трансе, бесшумно ступая по тёмному коридору, он следовал за тянущимся по гнилым половицам влажным кровавым следом, запах которого — тошнотворно металлический — намертво въедался в слизистую, заставляя желудок сжиматься в тугой комок. Осветив затхлое пространство бледным Люмосом, он с ужасом уставился на старую, покрытую серым слоем пыли кровать, где некогда белоснежные простыни приобрели жуткий, неравномерный ало-чёрный оттенок запёкшейся человеческой плоти, а оборванная стена слева от массивного деревянного изголовья была сплошь измазана широкими бурыми разводами.       Придвинув светящийся кончик волшебной палочки вплотную к отклеивающимся обоям, он сумел в мельчайших подробностях разглядеть смазанные, направленные резко вверх отпечатки её тонких пальцев, красноречиво свидетельствующие о том, каких титанических усилий стоило этой сломленной девушке попытаться подняться на ноги, опираясь скользящими от собственной крови ладонями о неровную поверхность стены в своей попытке найти выход или помощь.       Острое, режущее внутренности отсутствие нормальной пищи и крайняя степень нервного истощения давали о себе знать всё настойчивее, заставляя реальность вокруг него слегка расплываться по краям: голова Драко начала предательски кружиться, быстро наполняясь вакуумом, а отяжелевшие веки норовили сомкнуться, неумолимо утягивая его в спасительное небытие глубокого обморока.       Он осознавал, что обязан немедленно, превозмогая собственную слабость и тошноту, раздобыть хоть какую-то съедобную пищу, поскольку для регенерации разорванных магией тканей и восполнения критической кровопотери ей жизненно необходимы калории и чистая энергия, которых в этом мрачном склепе попросту не было, как не было и ни единой надежды на скорое спасение извне.       Драко понятия не имел, какая бредовая мысль, какая предсмертная галлюцинация заставила её покинуть относительную безопасность спальни в таком состоянии, равно как и не до конца понимал, каким именно чудом, по какой нелепой, дарованной свыше случайности ему вообще удалось обнаружить её пропажу в этом запутанном лабиринте пустых комнат, однако фрагменты пережитого в мэноре кошмара продолжали хаотично всплывать в его голове, отдаваясь гулким, ритмичным набатом в пульсирующей темноте за закрытыми глазными яблоками.       Уголок его обветренных, искусанных до крови губ предательски дрогнул, выдавая горькую усмешку, направленную исключительно внутрь себя самого, когда до него наконец дошла простая, но оттого не менее шокирующая в своей циничности истина: его собственные навязчивые кошмары, те самые изматывающие ночные ужасы, полные чужих криков и ослепляющих вспышек зелёных лучей, от которых он безуспешно пытался избавиться на протяжении многих месяцев, заглушая их зельями и крепким алкоголем, в конечном итоге послужили единственным катализатором его внезапного пробуждения и тем самым спасли ей жизнь в ту самую минуту, когда её сердце готовилось сделать свой последний, глухой удар.       Прикрывая тяжелеющие глаза и позволяя обволакивающей усталости на секунду безраздельно завладеть своим бьющим крупной ознобной дрожью телом, он тщетно пытался найти логический ответ на один-единственный вопрос, беспощадно терзавший его; он не понимал, почему она всё-таки позволила ему приблизиться, позволила исцелить себя, когда без её недавних вынужденных уроков сложной лечебной магии он ни за что на свете не сумел бы правильно сплести целительные чары, стянуть те страшные, рваные раны и остановить непрекращающееся артериальное кровотечение, грозившее опустошить её вены до последней капли.       Он помнил, как горели его собственные ладони, когда он вливал в неё свою сырую магию, как сопротивлялась её плоть чужеродному вмешательству, прежде чем окончательно сдаться на милость непредвиденного обстоятельства, принимая помощь от того, кого она по всем законам военного времени должна была ненавидеть всем своим искалеченным существом.       Возможно, где-то в самых глубоких, недоступных рациональному осмыслению слоях своего истерзанного пытками подсознания она действительно доверилась ему, окончательно сложив оружие перед лицом неминуемой смерти и позволив заклятому врагу стать своим единственным спасителем в этом сошедшем с ума мире.       Драко резко качнул головой, словно пытаясь физически вытряхнуть из черепной коробки эти крамольные, пугающие своей сентиментальной откровенностью и совершенно невозможные для его привычной картины мира мысли, после чего, тихо прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь и стараясь не издать ни единого лишнего звука, бесшумно растворился в холодных тенях длинного коридора, унося с собой въевшийся в кожу намертво запах её крови.

***

      С утра Гермиона лежала на спине и глубоко дышала, медленно вытягивая над собой руки, с облегчением ощущая лишь ноющую, тупую, но уже вполне терпимую и управляемую боль, пришедшую на смену разрывающей агонии некроза.       Она находилась всё на том же продавленном диване в пыльной гостиной, надёжно укрытая тяжёлой, пахнущей апельсином мантией. Аккуратно придерживая плотную ткань у подбородка, чтобы не обнажить грудь, она с досадой подумала о том, что искренне хочет дать самой себе хлёсткую пощёчину за собственную недальновидность; вчера, находясь в полубреду, она своими собственными руками лишила себя остатков одежды, растворив её магией, а никакой другой сменной формы у неё при себе не было, поэтому теперь, когда кризис миновал, ей придётся переступить через свою гордость и униженно просить своего заклятого врага трансфигурировать ей хоть какое-нибудь жалкое подобие платья из старых портьер. Или, внезапно кольнула её параноидальная мысль, быть может, больное воображение Малфоя специально захочет насладиться её беспомощностью, принуждая её ходить перед ним по дому абсолютно голой, наслаждаясь властью победителя…       Коротко выругавшись сквозь зубы, Гермиона поспешно протёрла уставшие, заспанные глаза тыльной стороной ладони, садясь и осматриваясь по сторонам в поисках решения своей проблемы. На небольшом, покосившемся деревянном столике рядом с диваном возвышалась стопка аккуратно сложенной, совершенно новой одежды: тёплый вязаный свитер, практичные брюки, комплект чистого нижнего белья, а на полу у ножки стола стояли добротные, ни разу не надетые походные ботинки, идеально подходящие для леса. Но больше всего её поразил изящный серебряный поднос, стоявший рядом с вещами, на котором кто-то сервировал полноценный завтрак: изящная фарфоровая чашка с дымящимся, ароматным чаем и три аппетитных маффина с румяной корочкой.       Гермиона замерла, категорически не веря собственным глазам, подозревая искусную иллюзию или ловушку: это были черничные маффины, точно те самые, посыпанные сахарной пудрой, которые домашние эльфы подавали в Большом зале Хогвартса исключительно на День святого Валентина; те самые сладости, которые она так обожала в своей прошлой, светлой жизни, те, которые Гарри и Рон, зная её слабость, всегда тихонько прятали себе в карманы мантий, а потом виновато и торжественно отдавали ей в качестве взятки, когда в чём-то серьёзно провинились перед ней или не сделали домашнее задание.       Она крайне настороженно, ожидая подвоха, протянула руку и взяла один кекс кончиками пальцев; он оказался настоящим, тёплым, невероятно мягким, и этот сбивающий с ног, вызывающий непроизвольное слюноотделение запах свежих, чуть кисловатых ягод, смешанный со сладкой ванилью, ударил ей в нос, вытесняя запах крови. Ей внезапно стало абсолютно всё равно: даже если внутри этой выпечки окажется смертельный яд, она жадно откусила огромный кусок, и на её пересохшем языке вмиг затанцевали сотни забытых вкусов, взрываясь рецепторной эйфорией. Этот простой вкус выпечки мощным якорем относил её сознание далеко в прошлое, в ту беззаботную эпоху, где всегда было уютно, тепло, сыто и в принципе не существовало понятия пыток или невыносимой боли.       Движимая инстинктом выживания, она как можно быстрее, почти давясь, доела свой чудесный завтрак и торопливо оделась в предоставленные вещи, постоянно, нервно оглядываясь через плечо, высматривая высокую фигуру Малфоя, ожидая, что он появится из тени с издевательской ухмылкой. Да, он уже успел детально изучить её голой прошлой ночью, когда она корчилась в крови, но вчера она находилась на волосок от смерти, представляя собой кусок гниющего мяса; сейчас же ситуация радикально изменилась, и она чувствовала себя женщиной. Если вчера этому холёному аристократу, по логике вещей, должно было быть невыносимо противно даже прикасаться к ней, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться ею в низменных целях, то сегодня, умытая и без открытых ран, она, несомненно, выглядела значительно чище, живее и привлекательнее. Хотя её разум тут же услужливо подкинул ей воспоминание о его шокированных словах: шрамы, её бесчисленные, уродливые шрамы, покрывающие кожу словно грубая паутина, наверняка навсегда отпугнут его эстетическое восприятие, вызывая лишь отторжение. Ещё никогда в своей жизни Гермиона так искренне и глубоко не радовалась этим неровным, багровым и белёсым полосам мёртвой ткани, которые жестоко рассекали её тело, служа лучшей защитой от чужой похоти.       В тусклые окна пробивался ровный, серый свет, свидетельствующий о том, что на улице было уже достаточно светло, но плотная облачность не позволяла ей определить точное время суток по солнцу. Быстро зашнуровав тяжёлые ботинки, которые, к её немалому удивлению и подозрению, пришлись ей абсолютно идеально по размеру стопы, словно сшитые на заказ, она толкнула входную дверь, вышла на крыльцо и мгновенно, словно налетев на невидимую стену, застыла на промёрзшей веранде.       На небольшом, шатком деревянном стуле неподвижно сидел Малфой, поставив согнутый локоть на покрытую инеем ограду и тяжело опершись светлой головой на раскрытую ладонь, находясь в глубоком, нездоровом сне. Он сидел там без верхней одежды, без спасительной тёплой мантии, которая сейчас осталась лежать на диване, одетый лишь в тонкую белоснежную шёлковую рубашку и строгие тёмные брюки, совершенно не защищающие от пронизывающего ледяного ветра.       Гермиона, повинуясь какому-то странному, не поддающемуся логическому анализу импульсу, протянула руку, осторожно дотрагиваясь кончиками пальцев до его открытой ладони, покоящейся на перилах, мгновенно ощутила исходящий от его кожи сильный холод, свидетельствующий о переохлаждении, и тут же, словно обжёгшись, отдёрнула руку назад, прижимая её к груди. Неужели этот идиот действительно провёл здесь, на морозе, всю длинную зимнюю ночь, добровольно охраняя её сон и жертвуя своим теплом?       Она с силой тряхнула головой, отгоняя непрошеные ростки сочувствия: он был грёбаным Пожирателем Смерти, вражеским солдатом, пытавшим её друзей, и ей, как члену Ордена, должно быть невероятно приятно от одной лишь сладкой мысли, что он медленно замёрзнет насмерть на этом крыльце, избавив мир от своего присутствия. Ведь именно так она должна чувствовать, не так ли?       Она быстро спустилась вниз по узким, обледенелым деревянным ступенькам, осторожно шагая вперёд по плотному, громко скрипящему под ногами снегу, который покрывал всю территорию. За ночь Драко успел расчистить глубокие сугробы магией, проложив ровные дорожки, и теперь по периметру двора можно было беспрепятственно и безопасно пройти, не проваливаясь по колено.       Гермиона подошла к ближайшему кусту, резким движением сорвала небольшую прямую ветку и с силой вставила её вертикально в промёрзшую землю на открытом пространстве, прищурившись и внимательно оценивая длину и положение отбрасываемой ею тени на снегу.       Именно так её учил ориентироваться во времени отец в далёком детстве: они во время походов каждый день выходили на улицу без часов, проверяя время по солнцу и теням, превращая это в увлекательную игру. Это было настолько глубоким, щемяще-счастливым воспоминанием из утраченной жизни, что оно с лёгкостью могло бы стать основой для вызова мощного, слепящего телесного Патронуса, если бы у неё сейчас была палочка.       Мысленно прикинув траекторию солнца за облаками и угол падения света, она с уверенностью решила, что сейчас раннее утро, время между пятью и семью часами.       — Что ты здесь делаешь?       Все тёплые, согревающие душу мысли о родительском доме, о смехе отца и запахе утреннего кофе унеслись из её головы со скоростью реактивного снитча, стоило ей только услышать этот холодный, ровный, лишённый всяких эмоций баритон за своей спиной. Гермиона медленно развернулась на каблуках, защитным жестом скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя пренебрежение.       — Тебе, как опытному надзирателю, следовало бы заранее уточнить правила моего содержания и сообщить, что я здесь нахожусь на правах пленницы, которой запрещены прогулки, — парировала она, вздёрнув подбородок.       — Ты… — он начал было фразу, но внезапно осёкся, снова опустив взгляд на снег, словно физически не мог заставить себя смотреть ей в лицо или на ту одежду, которая сейчас была на ней надета.       Это поведение хищника, избегающего зрительного контакта со своей жертвой, было в высшей степени странным и нетипичным для Малфоя, но она решила, что подумает об этих психологических тонкостях как-нибудь позже, а возможно, с её обычным цинизмом рассудила она, и вовсе никогда не станет тратить на это своё время.       — Который сейчас час, надзиратель? — сухо поинтересовалась она, возвращаясь к сути.       Драко, не поднимая глаз, сделал короткое, изящное движение своей палочкой в воздухе, и прямо перед её лицом, сотканные из серебристого света, возникли большие круглые старинные часы с римским циферблатом, которые через секунду, выполнив свою функцию, словно рассеявшийся мираж, бесследно растворились в морозном воздухе.       Ей на долю секунды стал искренне интересен тот мелкий, но говорящий факт, что проекция его часов выглядела именно так — монументально и старомодно, как в особняках чистокровных; её собственный мысленный вариант всегда представлял собой небольшой, практичный электронный будильник в пластиковом корпусе, который стоял на её прикроватной тумбе в детстве. Виртуальные стрелки на его иллюзии указывали ровно шесть часов утра, и она, не удержавшись, победно, с лёгкой долей злорадства, улыбнулась самой себе, гордясь точностью своих расчётов.       — Где ты взял еду и одежду в этой глуши? — требовательно спросила она, разворачиваясь и направляясь обратно в тепло дома, ожидая, что он последует за ней.       — О какой еде и одежде ты вообще говоришь, Грейнджер? — непонимающе переспросил он, ускоряя шаг.       Драко послушно последовал за ней внутрь, отряхивая ботинки от снега, и, войдя в гостиную, совершенно ошарашенно уставился на пустой стол у дивана. Серебряный поднос, крошки от маффинов и пустая фарфоровая посуда бесследно исчезли, словно их никогда не существовало, испарившись по мановению магии, но вот пара запасных шерстяных носков и чистая хлопковая майка так и остались лежать на деревянной поверхности неопровержимым доказательством.       Лицо Драко мрачнело и вытягивалось с каждой проходящей секундой созерцания этих предметов, и внезапное, леденящее душу осознание того факта, что это был вовсе не он, кто позаботился о ней и принёс эти вещи, ударило Гермиону в грудь с силой пущенного бладжера, выбивая воздух.       — Немедленно встань за мою спину, — агрессивно прошипел он, мгновенно преображаясь из замёрзшего юноши в боевого мага, выставляя перед собой палочку и сканируя углы комнаты на наличие невидимого врага.       — Ещё чего, буду я прятаться за спиной Пожирателя… — фыркнула она, игнорируя его приказ.       Она демонстративно, с вызовом обошла его напряжённую фигуру, делая решительный шаг в сторону тёмной арки кухни, готовая встретить любую угрозу лицом к лицу, как делала это всегда.       — Герм… — Драко запнулся на полуслове, едва не назвав её по имени, стремительно обходя её с фланга и перекрывая проход своим телом, — ради Салазара, пожалуйста…       Он не видел её лица, стоя спиной, но она, подавив в себе приступ упрямства, всё же коротко, неохотно кивнула, признавая его тактическую правоту в ситуации, когда она была безоружна.       На небольшой, заброшенной кухне не оказалось абсолютно никого; она перебирала в уме варианты, думая о преданном домовике, о посторонних шпионах Ордена или приспешниках Волдеморта, которые могли скрываться в этом доме, но почему тогда они никак не обнаруживали себя эти пару дней, позволяя им истекать кровью?       Вооружившись паранойей, они вдвоём обследовали весь дом от подвала до чердака, отодвигая пыльные ковры и снимая со стен потемневшие картины, простукивая стены и ища скрытый вход или потайную комнату. Они повторно обошли промёрзший двор по периметру, но не нашли ровным счётом ничего, кроме собственных следов на снегу.       Вернувшись обратно в гостиную, уставшая Гермиона внезапно заметила на каминной полке конверт, и она готова была поклясться своей жизнью, что этого куска бумаги здесь точно не было ни десять минут назад, ни вчера. Она, не раздумывая о возможных проклятиях, быстро схватила его, грубо взламывая сургучную печать.       Изящным, размашистым аристократическим почерком на лицевой стороне пожелтевшего конверта было выведено всего несколько букв: «Р. Б. от С. Б.».       — Р. Б.? С. Б.? Что это? — нахмурился Драко, заглядывая ей через плечо.       Гермиона отрицательно покачала головой, чувствуя, как фрагменты мозаики начинают складываться в единую, пугающую картину.       — Регулусу Блэку от его брата, Сириуса Блэка, — уверенно произнесла она.       Она ещё на... курсе, во время поисков информации о крестражах, уже разгадала загадку этой аббревиатуры в пещере с медальоном, и сейчас её память не могла ошибаться в идентификации инициалов. Гермиона дрожащими пальцами развернула сложенный втрое лист сухого пергамента и принялась читать текст вслух, чеканя каждое слово:

«Лили и Джеймс Поттеры находятся в смертельной опасности, наш шпион доложил, что Сам-Знаешь-Кто лично следит за ними и знает об их местонахождении. Завтра на рассвете я передам им настроенный портключ, который перенесёт их прямо к этому дому, в твоё убежище. Прошу тебя, брат, сними охранные и антиаппарационные чары с периметра, дай им шанс выжить.

30 октября».

      Она повертела старое письмо на свету, отчаянно ища скрытый текст, постскриптум или хоть что-то ещё, что могло бы объяснить их ситуацию.       — Сириус в отчаянии написал это письмо своему брату ровно за один день до трагической смерти родителей Гарри в Годриковой Впадине, — констатировала она, чувствуя тяжесть истории, сжимающую горло.       — Ирония судьбы в том, что Регулус Блэк на тот момент, когда это письмо было отправлено, был уже мёртв на дне пещеры с инферналами, — глухо, словно из-под земли, ответил Драко, глядя на почерк своего покойного дяди. — Он так и не получил это письмо. Поттеры так и не получили этот шанс.       Гермиона неотрывно всматривалась в пожелтевший пергамент, словно эти чернильные строки могли дать им магический ответ на вопрос, как выбраться отсюда. Они, по невероятной случайности или чьему-то замыслу, находились в секретном убежище Регулуса Блэка — месте, пропитанном древней паранойей и защитной магией рода. Сотни хаотичных мыслей, теорий и гипотез закрутились в её уме, выстраивая логические цепочки.       — Как именно ты перенёс нас сюда из поместья? Каков был механизм аппарации? — требовательно спросила она, подходя к нему вплотную. — Вспоминай каждую деталь, это важно.       — Я под шквалом заклинаний просто затащил тебя в камин в восточном крыле, — он говорил быстро, нервно, словно прокручивая в голове тот момент. — Взял горсть летучего пороха, но, клянусь, не успел произнести ни единого адреса, как защитная магия срезонировала, и нас просто выкинуло сюда мощнейшим выбросом. Я понятия не имею, почему мы здесь.       Гермиона, движимая внезапной надеждой, сорвалась с места, подбегая к массивному камину, возвышающемуся в центре комнаты. Она пересматривала все закопчённые полки, сметала пыль, рылась голыми руками в остывшем пепле, ища спасение.       — Да где же он, чёрт возьми, здесь просто обязан быть запасной летучий порох! — кричала она, кашляя от поднявшейся золы.       Подняв голову, она увидела на самом краю верхней полки небольшую серебряную миску, доверху наполненную тем самым мерцающим изумрудным порохом. Не раздумывая ни секунды, забыв об осторожности, она схватила полную горсть магической пыли, решительно встала в центр камина и, даже не обращая внимания на тот факт, что прямо рядом с ней с недоумением стоит Пожиратель Смерти, который мог за ней последовать, с максимальной концентрацией громко прокричала в дымоход:       — Площадь Гриммо, двенадцать!       Но в ответ не произошло ровным счётом ничего: ни зелёной вспышки искр, ни гудения магии, ни ощущения пространственного сдвига. Она упрямо пробовала бросать порох ещё и ещё, повторяя адрес, пока миска не опустела, но пламя так и осталось мёртвым.       — Проклятье, дерьмо! — выкрикнула она, отбрасывая пустую миску на пол, где та покатилась со звоном. — Почему?! Почему он не работает?!       Её расширенные от паники глаза встретились с внимательным взглядом Драко. Озарение настигало её ум внезапно, выстраивая факты в стройную теорию: бесполезный порох, идеально подошедшая одежда, любимый завтрак из детства. Этот древний дом функционировал по совершенно иным законам — он был словно огромная, разумная Выручай-комната, реагирующая на подсознательные потребности своих жильцов, но не выпускающая их наружу. Малфой, видимо, думая в данный момент о том же самом механизме, медленно закрыл глаза, болезненно щурясь от напряжения, концентрируя свою мысль на физической потребности. Возле ног Гермионы в тот же миг прямо из воздуха материализовалась ровной, аккуратной стопкой связка сухих, готовых к розжигу берёзовых поленьев.       Это был её единственный, призрачный шанс на возвращение контроля над ситуацией, хоть какой-то выход из беспомощности. Со всей оставшейся силой своего воображения и магического потенциала пожелав получить в свои руки волшебную палочку — хоть какую-нибудь, пусть даже чужую, — она крепко зажмурила глаза до рези, детально представляя шероховатость дерева под подушечками пальцев, вибрацию сердцевины, обжигающее тепло магии, покорно проходящее сквозь неё. Но когда она открыла глаза, её ладони были пусты: дом отказывался давать ей в руки оружие, снова оставляя её ни с чем.       — Чтоб ты сгорел… Хорошо, ладно, сыграем по твоим правилам, — тяжело выдохнула она, сдаваясь перед логикой древней магии и запрокидывая голову к закопчённому потолку, формулируя простейшее желание: — Чашка горячего чая.       В ту же секунду на деревянном столе беззвучно появилась дымящаяся, пузатая кружка её любимого чёрного чая с бергамотом, распространяя аромат эфирных масел.       — Этого просто не может быть, такая магия требует колоссальных энергетических затрат, — ошеломлённо прошептал Драко, глядя на материализовавшийся напиток как на привидение. — Это невозможно… разве что…       — Разве что дом подпитывается от нас самих, — закончила она его мысль. — Он берёт нашу магию и превращает её в то, что нам нужно.       Гермиона, не моргая, лишь заворожённо уставилась на то, как густой пар от горячей жидкости причудливо закручивался в воздухе, вальсируя всё выше и выше, растворяясь под потолком. Время внутри этих стен словно окончательно остановило свой бег; больше не было понятий «легко» или «трудно», не было вообще никаких перспектив, кроме бесконечного настоящего.       Она оказалась намертво заперта, застряла здесь, на краю мира, с ненавистным Драко Малфоем в качестве единственного компаньона — абсолютно без палочки, без малейшего шанса пробить пространственные щиты и выбраться к своим. Орден Феникса стопроцентно считал её давно мёртвой, павшей смертью храбрых в подвалах Лестрейнджей, да и сама она, если быть до конца честной с собой, тоже морально похоронила себя ещё вчера.       Что их ждало там дальше, в этой изоляции? Может быть, в одно холодное утро её измученное ядом сердце просто не выдержит, и она не проснётся. Её до дрожи пугала мысль о том, что именно будет делать с ней Малфой в замкнутом пространстве: он явно не сможет вечно прятаться на морозе и избегать её присутствия. Что же неизбежно произойдёт между ними дальше, когда запасы ненависти иссякнут и останутся только они двое — бывшие враги, связанные общей тайной?       — Я пойду обойду окрестности, проверю защитный периметр, — сухо бросил он, нарушая тишину и прерывая её мрачные размышления, направляясь к двери.       — Вокруг на многие мили нет ничего, лишь мёртвый лес и небольшое, насквозь промёрзшее озеро, никаких следов присутствия человека, но ты ведь и так всё это прекрасно знаешь, не так ли? — она с вызовом посмотрела на него снизу вверх, и на одну долгую, как удар сердца, секунду их взгляды намертво сцепились в воздухе.       Она с удивлением поймала себя на неуместной мысли: его глаза всегда были такими неестественно яркими? Гермиона на протяжении всех семи лет учёбы всегда была непоколебимо уверена, что они обычного, блёклого серого цвета, как сталь котла, но нет — сейчас она отчётливо видела, что они пронзительно ярко-синие, напоминающие ледник, и ближе к расширенному зрачку выцветающие почти до призрачной белизны. Он так пронизывающе, с каким-то затаённым отчаянием, смотрел на неё в ответ, словно пытаясь прочитать её мысли, прежде чем снова отвести взгляд в сторону и молча пойти прочь из комнаты, хлопнув дверью.       Она, сжав остывающую чашку в руках, понимала, что под предлогом патрулирования он просто трусливо сбегает от неё, оставляет её одну в давящей тишине этого дома, даже если сам не хотел никуда идти, даже если он гарантировано замёрзнет там насмерть в своей тонкой рубашке среди безжалостных, равнодушных снегов. И от этой мысли ей, вопреки всей логике войны и ненависти, почему-то становилось не по себе.