День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Гермиона пробудилась в абсолютном одиночестве, окутанная густым, осевшим на тяжёлых портьерах ароматом бергамота и затихающим теплом, которое ещё хранило очертания чужого тела на соседней половине дивана. Она медленно, почти через силу, потёрла ладонью слипшиеся от недавних слёз и тяжёлого сна веки, плавно размыкая ресницы и с замиранием сердца осознавая, что туман, терзавший её сознание последние дни, наконец отступил, оставляя после себя кристальную ясность.       Всё вокруг необъяснимым образом преобразилось; те глубокие, похожие на шрамы трещины, что ещё вчера уродовали стены, затянулись, а вздыбленные, жалобно скрипевшие под ногами половицы теперь лежали идеально ровно, послушно прилегая друг к другу в едином монолите пола. Дом, прежде напоминавший гниющее заживо существо, внезапно засиял первозданной чистотой, словно само пространство решило исцелиться вслед за его обитателями. На небольшом столике у изножья кровати её ждал заботливо оставленный, ещё испускающий едва заметный пар завтрак, аккуратная стопка свежей, пахнущей морозным воздухом одежды и книга в незнакомом переплёте, чьи золотистые буквы на корешке мерцали в слабом утреннем свете.       Её смелая теория находила своё подтверждение в каждой детали этого обновлённого быта: малейшее признание, мимолётная, почти случайная нежность и те полушёпотом произнесённые слова совершили истинное, пугающее своей простотой чудо. Однако беспощадный день, ворвавшийся в комнату сквозь щели в ставнях, не обещал им прощения за проявленную слабость, ибо близость, так органично смотревшаяся в тени ночи, под лучами холодного солнца казалась почти преступной, а сама ночь, свидетельница их падения и спасения, теперь предательски молчала, не оставляя улик.       Поднявшись с постели и ощущая во всём теле непривычную лёгкость, Гермиона подошла к окну, где за стеклом, покрытым тончайшей вязью инея, Драко монотонно расчищал снег, совершая палочкой скупые, механические движения.       Гермиона обхватила пальцами тёплую чашку чая, находя в этом простом физическом контакте точку опоры, и замерла, пристально всматриваясь в его высокую, затянутую в тёмное пальто фигуру, резко выделявшуюся на фоне ослепительной белизны двора. Она задавалась вопросом, сколько же слоёв ненависти, предубеждений и накопленной годами горечи должно было осыпаться с него, чтобы в её глазах Драко Малфой перестал быть тем чудовищем, которым его рисовало воображение и военные сводки.       Оказалось, что для этого превращения потребовалось ничтожно мало времени, проведённого в этой странной изоляции, однако осознание того, что ей самой понадобится целая вечность, чтобы окончательно принять эту новую, пугающую реальность, тяжёлым камнем ложилось на грудь. Они грешили против всех писаных и неписаных законов их мира, грешили часто, порой доходя в своём отчаянии до бесчеловечности, но чем дольше длилось их пребывание в стенах этого дома, тем слабее становилось её желание возвращаться в мир, где их ждали лишь пепел и вечные обязательства.       Когда Драко зашёл в дом, порывисто впуская внутрь струю ледяного воздуха, он одарил её хмурым, непроницаемым взглядом, в котором не осталось и следа от вчерашней уязвимости. Его чёлка заметно отросла за это время, и теперь пряди хаотично падали на лицо, закрывая глаза и почти касаясь кончика носа, создавая между ними дополнительный, почти осязаемый барьер.       Он коротко кивнул, не проронив ни единого слова, и стремительно прошёл в кабинет, плотно закрывая за собой массивную дверь, чей звук захлопывания отозвался в душе Гермионы болезненным эхом. Она стояла в полном непонимании, зажав в руках остывающий чай; ещё вчера ей казалось, что в порыве откровения он полностью обнажил перед ней свою израненную душу, и она, поддавшись импульсу, впустила его в свою, но сегодня он, очевидно, уже успел горько пожалеть о минутном порыве, вызванном, возможно, лишь крайним истощением или близостью смерти. Это внезапное отчуждение выглядело глупым, немыслимым и ранило сильнее, чем любая открытая агрессия, которой он осыпал её в школьные годы.       Подавив в себе желание пойти следом и потребовать объяснений, Гермиона решила оставить его наедине с его внутренними демонами, справедливо рассудив, что сейчас существуют дела, требующие гораздо большей концентрации и усилий.       Оставив недопитую чашку на подоконнике, она опустилась на диван, подтянула колени к подбородку и, зажмурившись, сосредоточила всю свою волю на одном единственном желании, представляя нужные ей предметы до мельчайших деталей. Тихий скрежет и едва уловимый хлопок возвестили о появлении тяжёлой стопки фолиантов по древним охранным чарам, потрёпанного блокнота в кожаном переплёте и вычурной чернильницы, сопровождаемой набором остро заточенных перьев.       Ей было невыносимо, почти физически больно думать о себе, о Малфое и, что самое страшное, о них двоих одновременно, воспринимая их союз как некую единую, разрушительную стихию, способную смести всё на своём пути. Именно поэтому, стремясь заглушить нарастающий гул в голове, она поспешно развернула первую книгу на пожелтевшем форзаце, поглубже забираясь на мягкое сиденье и с головой уходя в чтение, позволяя сложным магическим формулам и сухим фактам заменить собой образы бледного лица и тёплых рук, которые всё ещё преследовали её в каждом вдохе.       Она скользила взглядом по строкам, стараясь не замечать, как пальцы подрагивают при каждом шорохе, доносящемся из-за закрытой двери кабинета, где человек, ставший её личным проклятием и единственным спасением, вновь возводил стены, которые она так самонадеянно считала разрушенными.       Текст захватывал её, но где-то на периферии сознания билась мысль о том, что чистота в доме — это не просто магия комфорта, а подготовка к чему-то более масштабному, к тому финальному рывку, который потребует от них обоих не только физических сил, но и той самой близости, от которой Драко так старательно пытался откреститься этим утром. Она чувствовала, как под обложкой книги пульсирует её собственная магия, требуя выхода, требуя действия, и это внутреннее напряжение становилось почти осязаемым, наполняя комнату электрическим треском, едва различимым для слуха, но явственным для мага её уровня.       Гермиона Грейнджер больше не была той девочкой, что искала ответы в библиотеке ради оценок; теперь она искала способ выжить, не потеряв при этом остатки разума в глазах человека, который стал для неё всем и ничем одновременно.       Очередной безликий день мучительно истекал кровью затянутого свинцовыми тучами горизонта, растворяясь в душных, пропитанных густой безнадёжностью сумерках этого проклятого дома, пока её истощённый бесконечным и совершенно бесплодным анализом разум балансировал на самой хрупкой грани безумия; силой истощённой воли и посредством извращённой, сопротивляющейся магии этого места она в течение многих часов призывала всё новые и новые тяжеловесные академические фолианты, чьи потёртые переплёты теперь возвышались вокруг старого, продавленного дивана подобно мрачным, покосившимся надгробиям её рухнувших надежд, перемежаясь с хаотично разбросанными листами помятого пергамента, которые в регулярных приступах ярости отшвыривались в самые тёмные углы комнаты в те самые проклятые моменты осознания полнейшей бессмысленности любых её математических и рунических вычислений.       С трудом собрав непослушными пальцами эти разрозненные листы в единую стопку на поцарапанной деревянной поверхности стола, она вчитывалась в кривоватые строчки собственных отчаянных теорий, с холодным ужасом наблюдая за тем, как далеко зашла деградация её некогда блестящего ума: там пестрели маниакальные, лишённые всякой логики расчёты возможности обмануть саму фундаментальную суть древних защитных чар и невербально, на одной лишь грубой, первобытной силе намерения, вытянуть сквозь искривлённое пространство другого человека; там же находились подробные, пугающие своей хладнокровностью схемы разрушения несущих конструкций дома в наивной надежде на то, что погребение заживо под обломками разорвёт магический контракт; там холодным, ровным почерком смертника анализировалась вероятность искусственно вызванной клинической смерти как единственной доступной лазейки для выхода из-под непреодолимого купола; там же, среди этого парада суицидальных мыслей, покоилась отчаянная, сюрреалистичная гипотеза о применении Оборотного зелья с целью заставить древнюю магию пространства принимать её ауру за кого-то иного, имеющего законное право беспрепятственно покинуть эту каменную тюрьму.       Каждая из этих идей звучала настолько чуждо, патологически смешно в своей неприкрытой абсурдности, что она совершенно не представляла, за какую именно гнилую соломинку ей следует хвататься, пока невидимые минуты тикали где-то на самом дне, неумолимо отсчитывая утекающее сквозь пальцы время, пока она до крови прокусывала сухую, потрескавшуюся кожу вокруг изгрызенных ногтей, отчаянно и безуспешно пытаясь удержать ускользающие остатки рассудка и не сорваться в глухой вой.       И именно в эту секунду максимального, звенящего в ушах неверия в саму возможность спасения, когда удушающая тьма отчаяния уже готова была окончательно сомкнуться над её головой, в сознании ослепительной вспышкой взорвалась совершенно новая, пугающая своей непредсказуемой рискованностью, но вполне осуществимая практическая мысль, заставившая её сердце пропустить болезненный удар.       Резко встрепенувшись, Гермиона вскочила с дивана, совершенно не чувствуя затёкших, одеревеневших конечностей, и буквально унеслась в сгущающийся сумрак кухни, напрочь забыв о всякой рациональной осторожности и даже не пытаясь мысленно, как это было строго необходимо по правилам взаимодействия с домом, формулировать запросы к окружающей магии; вместо этого она хрипло выкрикивала требуемые названия прямо в спёртый, пропахший пылью воздух помещения, позволяя своей панике диктовать условия.       — Котёл, жала веретеницы, настой жабьей слюны, листья бадьяна, слёзы единорога!       Вещи, не поспевая за её метанием, с раздражающей задержкой материализовались на холодной каменной столешнице, каждый раз сопровождаясь едкими, громкими хлопками сизого, удушливого дыма, мгновенно оседающего на языке тошнотворной горечью полыни; она с усилием, сдирая кожу с влажных ладоней, подняла массивный, отлитый из грубого, шершавого чугуна котёл, с оглушительным лязгом устанавливая его на решётку плиты, и, прошептав сдавленное требование к скрытой магии дома, заставила вспыхнуть под закопчённым дном пламя.       Гермиона, не соблюдая никаких классических пропорций, бросала внутрь мутной воды требуемые ингредиенты, совершенно не обращая внимания на обжигающие брызги, попадающие на её одежду, и, сжав челюсти, помешивала закипающее, пенящееся варево длинной деревянной ложкой, что оказалось поистине мучительным испытанием из-за густой, напоминающей строительную смолу консистенции образующейся массы; однако, поскольку она всё ещё была лишена своей волшебной палочки, отнятой при пленении, ей приходилось молча терпеть нарастающее жжение в перенапряжённых мускулах предплечья и то отвратительное, тянущее до самой кости чувство, с которым неотвратимо затекала её правая рука.       Когда булькающая, обильно плюющаяся едким, разъедающим глаза паром жидкость была практически доведена до стадии готовности, Гермиона покрытыми ожогами пальцами убавила интенсивность магического огня и низко опустила тяжёлую голову прямо над зияющей горловиной котла, вдыхая тошнотворный запах, он же сигнализировал её глубоко укоренившемуся опыту зельевара о том, что основа сложнейшего зелья получилась абсолютно правильной, несмотря на все чудовищные нарушения кустарного процесса.       Она максимально аккуратно, затаив дыхание и стараясь не пролить ни единой смертоносной капли на обнажённую кожу рук, сдвинула раскалённый, пышущий жаром котёл на самый безопасный край плиты, оставляя остывать и набирать силу, а сама метнулась обратно в стылую, погружённую во мрак спальню, в пространство которой, судя по её искажённому восприятию времени и давящему ощущению могильной заброшенности, уже целую вечность не ступала нога другого живого человека; там, на широком каменном подоконнике, покрытом толстым, бархатистым слоем серой пыли, одиноко лежал старый, потрёпанный дневник Сириуса Блэка, забытый ею ещё неделю назад в приступе очередной парализующей волю апатии.       Не испытывая ни малейшего благоговейного трепета перед исторической или сентиментальной ценностью этого артефакта, она грубо вырвала из самой середины пожелтевшую страницу, где отчётливо виднелись выцветшие чернила его размашистого, агрессивного почерка, и, сгребши с кухонного стола горсть свежесорванных листьев бадьяна, с силой сдавила их в побелевшем кулаке, заставляя драгоценный, густой сок крупными каплями падать прямо на пергамент.       Академические каноны высшего зельеварения строго и безапелляционно гласили, что для успешного создания правильно функционирующего Оборотного зелья необходимы волосы, ногти или, в самом крайнем, сомнительном случае, кровь или слюна того конкретного человека, чью физическую оболочку вы намереваетесь временно позаимствовать; однако условия долгого подпольного существования Ордена Феникса, где приходилось выживать на самой грани невозможного, заставили изучить и протестировать на практике все скрытые, давно забытые теоретиками тонкости тёмных алхимических процессов.       Единственным, хоть и нестабильным, альтернативным вариантом сотворения подобного зелья без наличия прямых биологических материалов являлось использование личных, пропитанных энергетической аурой вещей субъекта, носивших на себе печать его личности; бадьян же, в свою очередь, обладал не только широко известным обеззараживающим и мощным кровоостанавливающим действием, повсеместно применяемым в полевой колдомедицине, но и скрытым, крайне агрессивным очищающим свойством, способным растворять наслоения чужой магии на артефактах.       Таким образом, выдавив концентрированный сок на вещь, хранящую отпечаток умершего человека, теоретически можно было выжечь всю лишнюю энергетику, осевшую на предмете за долгие годы скитаний, оставив на поверхности лишь кристально чистый, первозданный магический след самого изначального владельца, который и должен был стать мощнейшим катализатором физической трансформации, способным обмануть древние охранные чары дома кровью Блэков.       Гермиона с замиранием сердца, чувствуя, как холодный, липкий пот струится по её позвоночнику, бросила пропитанный соком и старыми чернилами клочок пергамента в тёмное, дымящееся нутро котла, рефлекторно задерживая дыхание в напряжённом ожидании чуда, но в следующее же мгновение осознала, что алхимический баланс непоправимо нарушен и что-то пошло катастрофически не так.       Густая, похожая на дёготь жидкость мгновенно забурлила, зашипела сотней потревоженных ядовитых змей и начала, бурно пенясь и на глазах меняя свой первоначальный цвет на токсично-неоновый зелёный, обильно переливаться за чугунные края прямо на раскалённую поверхность плиты.       — Чёрт!       Гермиона истошно, не своим голосом завопила, расширяя перепуганные глаза и совершенно не представляя, каким именно контрзаклятием остановить запущенную цепную реакцию без палочки, в то время как зелье, ещё секунду назад бывшее относительно стабильной, хоть и опасной субстанцией, прямо на её глазах трансформировалось в сверхконцентрированную, агрессивно разъедающую абсолютно всё на своём пути кислоту, которая с отвратительным, влажным шипящим звуком стекала по деревянным кухонным шкафам, мгновенно проплавляя в крепком дубе глубокие, чёрные дыры, и бурлила на каменном полу, словно находилась на открытом, всепожирающем адском огне, наполняя комнату удушливым жёлтым дымом.       Где-то в глубине дома глухо хлопнула дверь, и ей показалось, что она услышала быстрые, тяжёлые шаги, но разум, захлёстнутый паникой, едва зафиксировал этот звук.       Она в панике отскочила назад, неловко и высоко подымая непослушные ноги, чтобы не коснуться стремительно расползающихся смертоносных луж, нелепо спотыкаясь о собственные ступни, пока с размаху, выбивая из лёгких весь кислород, не врезалась спиной в твёрдую грудь Драко, который, услышав её отчаянные крики, молниеносно выскочил из своего невидимого укрытия, где трусливо прятался весь этот день.       Он, даже не тратя доли секунды на выяснение обстоятельств этой катастрофы, одним мощным движением руки заставил бурлящую кислотную массу мгновенно застыть, а затем, взмахнув изящным запястьем, полностью очистил поражённое пространство кухни, заставив чудовищные разрушения исчезнуть и вернув помещению его прежний, стерильный и нетронутый вид.       Гермиона же, парализованная пережитым ужасом и внезапно накатившей, подкашивающей колени слабостью, так и осталась стоять абсолютно неподвижно, не в силах сделать ни единого шагу вперёд, глотая ртом очистившийся воздух и плотно, почти интимно прижимаясь дрожащей спиной к его горячей груди, инстинктивно ища защиты у своего собственного тюремщика.       — Ты в порядке?       Он задал этот вопрос ровным, абсолютно сухим и безжизненным тоном, полностью лишённым даже самых малейших, микроскопических отголосков обычного человеческого участия или банальной тревоги, и именно эта показательная, ледяная отстранённость в один страшный миг разорвала остатки её хрупкого, выстроенного с таким трудом самообладания на сотни мелких, кровоточащих кусочков, которые уже никогда не поддадутся никакой починке.       Тот неоспоримый, унизительный факт, что он намеренно и систематически избегает её общества, прячась по тёмным углам, то тошнотворное осознание ещё одного бессмысленно потерянного в звенящую пустоту дня, его подчёркнуто безразличный, скучающий голос, так разительно контрастирующий с её собственной бьющейся в истерике паникой, и жгучая, всепоглощающая, разъедающая душу ненависть к самой себе за очередную провальную, идиотскую идею внезапно вспыхнули внутри её существа настоящим, неконтролируемым благодатным огнём, моментально материализуясь в физическом мире без всяких заклинаний.       Дикая, необузданная магия заискрилась на кончиках её пальцев ослепительными, громко трещащими от статического электричества разрядами, и в следующее мгновение яростное, обжигающее пламя сплошной стеной бросилось на только что восстановленную кухню, жадно, с чавкающим звуком пожирая деревянные фасады шкафов, молниеносно слизывая краску со стен и уничтожая абсолютно всё на своём губительном пути, превращая замкнутое пространство в ревущий, пышущий невыносимым жаром филиал преисподней.       Драко, схватил её за плечи, с силой оттащил в безопасный, прохладный коридор и плотно загородил её фигуру своей широкой спиной, хриплым голосом накладывая одно замораживающее заклинание за другим в попытке потушить ревущий, созданный её болью огонь. Но его собственная магия словно категорически отказывалась ему повиноваться, защитные заклинания выходили хрупкими, обрывочными, рассыпаясь искрами, а магическое пламя, подпитываемое непрекращающейся истерикой Гермионы, расходилось всё дальше и дальше, грозя окончательно поглотить весь дом целиком и похоронить их под горящими балками.       Лишь с неизвестно какой, невероятно изматывающей попытки, когда его бледное лицо уже обильно покрылось испариной, а дыхание сорвалось на тяжёлый, болезненный хрип, ему всё же удалось задавить разбушевавшуюся стихию и полностью потушить пожар, но представшая перед их слезящимися глазами чёрная, покрытая жирной, липкой сажей и обугленными, дымящимися остовами уничтоженной мебели кухня теперь выглядела поистине ужасающе, источая едкий запах мёртвого дерева, горелого пластика и их общего, неизбежного поражения.       Гермиона, словно лишённая собственной воли, медленными шагами отступила в спасительный полумрак гостиной, опустилась на самый край многострадального дивана и, забившись в самый дальний угол, подтянула острые колени к груди, крепко обнимая себя за плечи, отчаянно пытаясь удержать распадающуюся на части душу внутри дрожащего тела.       Она отстранённо слушала шёпот Драко, который там, на разрушенном пепелище, старательно очищал остатки выжившей мебели от въевшейся копоти, в то время как сама она просто смотрела невидящим взглядом в одну точку на пыльном ковре, не ощущая внутри себя абсолютно ничего: ни липкого страха, ни жгучей боли, ни даже спасительных, приносящих облегчение слёз — лишь зияющую, холодную чёрную пустоту, поглотившую все чувства.       Спустя несколько бесконечно долгих, растянувшихся в вечность минут, показавшихся ей отдельной эпохой, он бесшумно вернулся в комнату, замер на расстоянии, непроницаемым взглядом осматривая её сжавшуюся, жалкую фигуру, и тихо, лишённым интонаций голосом спросил:       — Ты ранена?       На этот простой, банальный вопрос она лишь медленно покачала потяжелевшей головой, не проронив ни единого звука, не желая тратить ни унции своей энергии на произнесение пустых слов, которые всё равно ничего не изменят в их проклятом, безвыходном положении.       — Что ты там делала?       Он задал этот вопрос уже с гораздо более яркой, требовательной интонацией, в которой сквозила с трудом подавленная злость на её безрассудство и плохо скрываемый страх за её жизнь, на краткий миг нарушивший его маску безразличия.       Гермиона лишь смогла с трудом поднять на него свои покрасневшие глаза, в которых скопилась целая океанская толща невыплаканных, горьких слёз, слёз, готовых вот-вот прорвать невидимую плотину и затопить её грязное лицо, но сейчас упрямо застывших где-то между расширенным, чёрным зрачком и потемневшей карей радужкой, отказываясь падать в присутствии этого ледяного, чужого человека, ставшего центром её персонального ада.       — Оставь меня.       Она произнесла эту короткую фразу настолько тихо, безжизненно и ровно, что слова едва коснулись его слуха, прозвучав так же приглушённо и обречённо, как и его последующие, быстрые и нервные шаги, стремительно удаляющиеся вглубь тёмного дома, шаги, которые предвещали лишь очередной, бесконечный виток их удушающего одиночества вдвоём, запертого в этих стенах.

***

      Ночь, в очередной раз обернувшаяся зыбкой, лишённой кислорода трясиной, безжалостно затягивала её сознание в бесконечный водоворот кошмаров, где центральное место неизменно занимала Беллатриса Лестрейндж, чья инфернальная, искривлённая в пароксизме торжествующего безумия улыбка и отвратительный оскал гнилых, пожелтевших зубов преследовали Гермиону, обдавая фантомным трупным зловонием и заставляя задыхаться от крика, не способного вырваться из парализованного горла.       В этих видениях продолжала пульсировать ярая вера пожирательницы в то, что именно сегодня, на этом самом пропитанном древней магией и чужой болью паркете, грязнокровка испустит свой последний, захлёбывающийся собственной кровью вздох, однако самая жестокая, издевательская ирония судьбы заключалась в том, что в тот проклятый вечер она парадоксальным образом не умерла, оставшись гнить заживо в оболочке собственного выжившего тела, чей каждый оголённый нерв теперь вечно отзывался фантомной судорогой Круциатуса.       Сквозь эту вязкую, удушающую тьму, прорывая плотину самосохранения, предательски проступали до боли знакомые, пропитанные запахом домашней выпечки, корицы и свежей типографской краски образы её родителей, которые всегда так тепло, с абсолютной, всепрощающей и защищающей от любых невзгод нежностью любили свою единственную, невероятно одарённую дочь, оберегая её хрупкий мир, тогда как сейчас взрослая, сломанная войной Гермиона даже в самых отчаянных, граничащих с сумасшествием попытках поисковых заклинаний не имела ни малейшего, даже призрачного представления о том, в какой безымянной, промёрзлой яме покоятся их бездыханные, лишённые спасительной памяти и давно сгнившие в холодных объятиях равнодушной земли тела, окончательно превратившиеся в прах по её собственной, продиктованной наивным героизмом вине, тяжесть которой теперь ежедневно вдавливала её в матрас.       Наступившее серое, лишённое даже намёка на солнечный свет утро снова не принесло ни малейшего утешения, не смыло ночную грязь с её разума, лишь подчеркнув убожество её существования, когда её блуждающий взгляд наткнулся на аккуратно сложенную на краешке продавленного дивана свежую одежду, чья ткань, вопреки обычной невидимой магии этого склепа, оказалась небрежно смятой, словно тот, кто принёс её, находился в таком же деструктивном смятении, как и она сама.       Материализовавшийся на низком столике завтрак был едва тёплым, покрытым тонкой, неприятной плёнкой остывающего жира, предвещающим тошноту, хотя даже эту безвкусную, похожую на картон пищу она проглотила с быстротой изголодавшегося зверя, заставляя себя с помощью грубого ментального блока не чувствовать ни пепельного вкуса на корне языка, ни чувства сытости, относясь к процессу питания исключительно как к заправке сломанного, но упрямо функционирующего механизма.       Проходя по коридору, она титаническим усилием воли заставляла себя не поворачивать тяжелеющую голову в сторону обугленной кухни, которая, вопреки законам физики и благодаря эффективной магии, всё же была восстановлена до состояния безупречной чистоты, лишённой всякого уюта; однако где-то на самом дне её подсознания копошился зудящий, болезненный интерес относительно того, куда именно делся тот скомканный лист старого пергамента, плотно исписанный неровным, срывающимся почерком, где были зафиксированы все её безумные, суицидальные планы и разрушительные теории побега — сгорело ли это физическое свидетельство её прогрессирующей шизофрении в её же собственном праведном, неконтролируемом огне, превратившись в невесомый пепел, или же Драко, тщательно исследуя последствия её срыва и обнаружив уцелевший, пахнущий гарью кусочек бумаги, молча забрал его в свою холодную опочивальню, изучая её уязвимость под микроскопом своего ума.       Впрочем, какая теперь разница? — мелькнуло в её голове. — Всё, что она могла ему показать, он уже увидел. Хуже уже не будет.       Гермионе, в сущности, было абсолютно, до звона в ушах плевать на любые возможные последствия, её эмоциональный фон напоминал выжженную дотла пустыню, по которой она лишь механически переставляла тяжёлые, налитые свинцом ноги, проходя всё дальше вглубь молчаливого дома и ожесточённо отгоняя от себя унизительное, слабое, чисто человеческое желание остановиться у глухой дубовой двери его кабинета, прижаться горячим лбом к прохладному дереву и тихо постучать, чтобы просто, без всяких скрытых мотивов увидеть его осунувшееся лицо, заглянуть в эту выцветающую, скованную льдом синеву глаз и только потом, в одиночестве, анализировать то, в каком именно спектре сломанности он находится сегодня.       Она бесшумно проскользнула к самой дальней, неприметной двери в конце извилистого коридора, которая скрывала за собой ванную комнату — совершенно простую, лишённую излишней аристократической роскоши, отделанную матовым камнем, но именно этому аскетичному, замкнутому пространству, где шум воды мог заглушить её собственные мысли, Гермиона была несказанно рада, воспринимая его как своё единственное надёжное убежище.       Она невыносимо долго стояла перед огромным, покрытым мелкими каплями конденсата зеркалом, сдавливая холодный мрамор массивной раковины покрытыми мелкими шрамами пальцами, пытаясь заземлиться через физическое ощущение этого грубого камня; она неотрывно смотрела на отражение совершенно чужого, безвозвратно утраченного человека, мучительно пытаясь осознать ту хрупкую грань: утратила ли она саму себя буквально только что, в вихре вчерашней истерики, или же это мёртвое лицо с запавшими, окружёнными синяками глазами принадлежит кому-то, кем она была когда-то очень давно, в другой, бесконечно далёкой жизни, стёртой войной.       Её некогда гордые, пышные волосы превратились в омерзительное зрелище, спутавшись в жёсткие, неподдающиеся никакому воздействию колтуны, пропитанные застарелым потом, пылью и пеплом разрушенных надежд.       Гермиона давно перестала ухаживать за собой, полностью отринув телесность, и дело было вовсе не в том, что в полевых, пропахших грязью палатках и штабах Ордена она имела возможность тщательно следить за состоянием кожи, блеском волос или поддержанием водного баланса истощённого организма, но тогда, в годы активного сопротивления, её волосы, как символ воинской дисциплины, чаще всего были туго, до боли в корнях заплетены в строгие косы, не позволяя слабости вырваться наружу, а сейчас, распущенные и мёртвые, они напоминали лишь хаотичную, разрушительную бурю, отражающую хаос внутри её черепной коробки.       Именно в этих непослушных, тёмных, потерявших свой каштановый блеск кудрях, которые спутанными прядями уже практически достигали худой поясницы, она увидела поистине ужасающее сходство с Беллатрисой Лестрейндж, словно тьма пытавшей её женщины физически проросла сквозь её собственные фолликулы.       От одного только мимолётного, скользнувшего по краю сознания воспоминания о сводах мэнора густая, насыщенная кортизолом кровь мгновенно стыла в напряжённых жилах, превращаясь в ледяное крошево, парализуя дыхание; она прекрасно осознавала, что пожелай она сейчас с помощью магии дома обычную расчёску, та оказалась бы абсолютно бесполезной, жалкой попыткой распутать то, что сплелось намертво, поэтому, плотно зажмурив веки, Гермиона изо всех сил попыталась максимально чётко, до ощущения холодного металла представить пару тяжёлых, острых, профессиональных парикмахерских ножниц.       Резкий, неожиданно громкий в абсолютной тишине стук тяжёлой стали о мраморную поверхность раковины заставил уголок её пересохших губ нервно дёрнуться в неком извращённом, отталкивающем подобии ужасной, лишённой всякой радости улыбки, констатирующей её маленькую победу над пространством.       Покрутив какую-то бесконечную, выпадающую из реальности минуту в подрагивающих руках это холодное, тяжёлое железо, взвешивая его смертоносный потенциал, она стала агрессивно, безжалостно, совершенно не жалея былой красоты, целыми неровными лоскутами состригать эти омерзительные колтуны и непослушные, спутанные в узлы кудри, с хрустящим звуком перерезая плотные пряди, щедро осыпая мёртвыми волосами белое, стерильное пространство вокруг себя, словно совершая древний, кровавый ритуал очищения через добровольное жертвоприношение собственной женственности.       Она пребывала в состоянии глубокого транса, отрезая кусок за куском свою болезненную связь с прошлым, пока от её когда-то густых, вызывающих зависть пушистых волос не осталось лишь нечто асимметричное, хаотично и грубо остриженное, торчащее в разные стороны рваными перьями, оголяющими тонкую, беззащитную шею.       Лишь завершив этот акт вандализма над собственным телом, она медленно закрыла глаза, разжимая затёкшие пальцы и выпуская тяжёлые ножницы, которые с очередным громким стуком упокоились где-то на краю раковины среди чёрных завитков.       Она была истощена этой вспышкой активности, её колени предательски подрагивали, но чего Гермиона совершенно не ожидала услышать сквозь гул пульсирующей в ушах крови, так это низкого, бархатистого, вибрирующего скрытым напряжением голоса, раздавшегося прямо за её напряжённым плечом.       — Позволь мне…       Драко, словно сотканный из теней этого проклятого дома, материализовался сзади, не нарушая её личного пространства резкими движениями, аккуратно потянул бледную руку за её застывшую фигуру и ловко поднимая брошенный инструмент с мраморной поверхности. Он не произнёс больше ни единого слова, лишь шагнул невыносимо близко, так что она кожей ощутила исходящий от него холодный жар, в то время как его левая рука, лишённая малейшей дрожи, мягко, но уверенно легла на её обнажившуюся, покрытую мурашками шею, заставляя Гермиону втянуть воздух от этого прикосновения длинных пальцев к её пульсирующей вене.       Холодные, тяжёлые лезвия ножниц с тихим, металлическим шелестом скользнули возле самого её уха, срезая неровные, торчащие куски с пугающей точностью; он двигался с сосредоточенностью хирурга, его дыхание, размеренное и тёплое, едва ощутимо касалось её макушки, пока он прядь за прядью, выравнивал тот катастрофический хаос, который она сотворила на своей голове, превращая уродливые обрубки в короткую, структурированную линию, открывающую изящный изгиб её шеи и острые линии скул, создавая в этой тесной, засыпанной волосами ванной комнате такую густую, наэлектризованную интимность, от которой у неё болезненно сжимались лёгкие и подкашивались ноги, лишённые возможности сбежать от этого непрошеного, разрушающего все её барьеры акта заботы.       Она видела его отражение в зеркале краем глаза — сосредоточенное, бледное, с плотно сжатыми губами, — и в этом лице не было ни насмешки, ни жалости, лишь какая-то непонятная, пугающая решимость, от которой её сердце заходилось в неровном ритме.       — Так лучше?       Гермиона с трудом выдавила из себя этот вопрос сиплым, предательски дрожащим голосом, который больше походил на надломленный скулёж, осматривая в мутном стекле зеркала свои новые, непривычно короткие локоны, упрямо опуская ресницы и изо всех сил пытаясь не встречаться взглядом с его отражением, панически боясь увидеть в его серых, покрытых ледяной коркой глазах ту самую жалость или, что ещё хуже, холодную констатацию её полного сумасшествия.       — Не знаю.       Он произнёс это абсолютно ровным, глухим тоном, в котором невозможно было прочитать ни единой эмоции, затем медленно, словно нехотя отступил на один короткий шаг назад, разрывая их физический контакт, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение поднять свою правую руку, глубоко запуская тонкие, аристократичные пальцы в её теперь уже короткие, влажные от испарины волосы у самых корней, и начал мягко, с гипнотической силой надавливать на её напряжённый затылок, словно делая расслабляющий массаж, который выбивал из её лёгких последние крохи кислорода, заставляя инстинктивно податься навстречу этому давящему теплу.       Именно в эту секунду, когда её сознание уже начало плавиться от тактильной перегрузки, он сделал то, чего она не ожидала даже в самых смелых, запретных галлюцинациях и что, несомненно, будет с болезненной ясностью вспоминать на своём предсмертном одре: он плавно, почти незаметно наклонился, его лицо на долю секунды скрылось за пределами её периферийного зрения, и он оставил невесомый, мимолётный, но оглушающий своей невозможной, разрывающей сердце мягкостью поцелуй на её истерзанной макушке, опалив кожу горячим выдохом, после чего, не дав ей возможности ни отстраниться, ни осознать произошедшее, бесшумно и невероятно быстро скрылся в коридоре, оставив Гермиону стоять в оглушительной тишине перед зеркалом, с колотящимся о рёбра сердцем и ощущением того, что её только что окончательно и бесповоротно уничтожили.