Coffee, Denver and Jazz

      Я слышу звонкий дрожащий голос позади себя:       — Не думаешь, что мы слишком взрослые для такого?       Нет.       Вооружившись перочинным ножиком, я старательно вырезал на дереве символы. Наши символы — Т+С. Твик стоял рядом и пил кофе — наверняка такой же горький и крепкий, как обычно.       Нож предательски соскакивает и срезает лишние фрагменты коры дерева. Остаётся только, смахнув проступивший со лба пот, вздохнуть — и продолжить. Я обязан закончить.       Я задумался. Возможно, такой знак действительно очень инфантильный. Но мне хотелось, чтобы весь этот чёртов город знал, что Твик Твик находится под моим патронажем, что ни один человек не смеет припомнить ему события, произошедшие в этом июле.       Каждый раз перед сном я вспоминаю Твика в этот период: дрожжащий, дёрганный больше обычного, он возвращался домой поникшим, порой в испорченной одежде. Я могу только представить, какого было ему переживать травлю — травлю не просто одного или пары человек, а всего города. А потом его лишили возможности варить кофе — тогда его глаза окончательно потухли. Сердце обливается кровью — я не хочу видеть его таким ещё раз. Да, я буду защищать этого человека.       Но ещё более сладким вариантом я нахожу тот, в котором этот город сгорит до основания, а мы с Твиком будем сидеть в домике на дереве и наблюдать за тлеющими углями бывшей столицы Горной оси.       Справедливо ли моё отношение ко всему городу в целом? Кончено нет. Но в этом конченном мире нет справедливости — в таком случае, лучше всегда выходить победителем.       А если отмести мои предрассудки и порассуждать в сухом остатке, то кто не разделяет моё мнение в отношении города?       Клайд искренне любит Южный Парк. Несмотря на то, что он был готов уехать в Боулдер, Донован был бы тем студентом, который на каждые выходные приезжает домой, а по окончании учёбы вернётся окончательно. Здесь прошло его детство — собственно говоря, как и моё — но одна вещь делала его особо привязанным к данному захолустью. Место это — кладбище при церкви. Клайд всегда был крайне эмоциональным ребёнком, в то время как я всегда был спокойным. Я утешал его после каждой обиды: после ужимок Картмана, после очередного отказа Барбары, после проигранной игры «Коров Южного Парка» — последнее, правда, расстраивало его только потому, что чирлидерши нашей школы не показывали свою фирменную кричалку. Но когда миссис Донован скончалась, Клайд не проронил ни слезы. Именно он был единственным человеком из нашего нерушимого дуэта, кто позврослел и изменился. А во мне всё ещё порой бурлят подростковые максималистские идеи.       Тяжело. Хотелось закурить, но я бросил в выпуском классе.       Венди Тестабургер тоже любит Южный Парк.       Воспоминания об этой девице заставляют меня чувствовать себя дураком — каким я, собственно, и являюсь. Всегда являлся. Как она узнала, что у меня в мыслях было бросить всех моих друзей и знакомых и навсегда покинуть этот город? Неужели и это, как и в случае с Твиком, она разнюхала у Маккормика? Главное правило вечеринок — не пить в компании шайки Марша.       А может это наказание. Клайд много — особенно в детстве — рассказывал мне всю эту религиозную идею. Что за добродетель тебя вознаградят, а за грех — накажут. Херня чистой воды, да?       А вот я перестал так думать, когда Тестабургер растоптала наши планы, смеясь надо мной. Она предала меня — а чем я лучше неё? Я просто не успел сделать тоже самое со своими друзьями. Возможно, Венди даже более гуманна и порядочна, ведь она, в отличии от меня, не собиралась предавать тех, кого искренне считает другом.       Из рассуждений меня вывел Твик. Он, прежде стоявший за моей спиной, подошёл ближе, интересуясь процессом.       Клянусь, я чувствую этот запах — это эспрессо. Горький, отдающий ореховой ноткой в нос, заставляющий кончики пальцев дрожать. Я надеюсь, что когда-нибудь я смогу описывать кофе хотя бы на половину также профессионально, как это делает Твик: размеренно, точно, лаконично и с идеальным попаданием.       Ещё один срез — и инициалы готовы.       — Получается, — я услышал, как Твик усмехнулся. — Получается, теперь точно навсегда вместе?       Я задумывался над этим с тех самых пор, как признался Твику в своих чувствах.       Была не была, Факер.       — Присядем? — Твик тянул меня к лавочке возле озера.       За тобой — куда угодно.       

***

      — Утро.       Я выставил перед собой сжатый кулачок, Венди — отбила его. Это был наш жест дружбы. Я всегда находил подобные мелочи, индивидуальные локальные знаки чем-то завораживающим. Это символ искренности.       — Утро, Крейг.       Я взял её сумку — я делаю это каждый раз, когда мы встречаемся по пути на работу: она — в журналистскую контору, я — в кофейню. Венди была своего рода Звездой: яркая, бурная, нетипичная. Но с какой именно звездой её сравнить? Она неповторима как человек: хитрая, лукавая, но расчетливая и понимающая. Хорошо иметь на своей стороне такого союзника, ровно так же, как и приятно проводить вечера в её компании. Кажется, что она понимает каждую мысль, проносит её через себя. Никогда не думал, что на планете найдётся человек, который проникнет мне в душу глубже, чем Клайд, — но это произошло. Может, таких людей и называют родственной душой? Искренней дружбой?       Я редко задумываюсь о том, что нас по-настоящему связывает — что будет тогда, когда мы покинем это захолустье? Она прекрасный журналист, оратор, ведущий с трибуны речь о насущных и острых проблемах. Она быстро найдёт свою нишу и начнёт неминуемый подъём вверх.       Что до меня? Я не найдусь: не найду себе новой компании, не найду себе работу по душе. И что греха таить — я просто боюсь потерять Венди. Боюсь понять, что мы очень разные.       Так что нас связывает?       — Сегодня домой один. В обед я тоже не забегу. Вся в делах, — сказала она, щебеча себе под нос. — Меня раздражает Йейтс. Он каждый раз пытается переврать написанные мной статьи!       Я верю, что ты рассказываешь в своих новостях только правду.       Я верю каждому твоему слову.       — Сегодня я встречусь с Токеном и его родителями. Ко мне попала информация, что лет десять назад по указке сержанта в дом Блеков проник переехавший в наш город мальчишка. Но ни его имени, ни подтверждения слуха я не нашла. Что-нибудь знаешь? — я пожал плечами.       Она обняла меня на прощание — легко, едва касаясь. Её волосы едко пахнут вишней, а руки холодные. Что это: знак, что на самом деле она скрывает холодную дурную натуру, или повод согреть её руки своими? Да брось, Такер, где твой рационализм? Это значит, что у нее недостаточно железа в крови — подари ей фермерских яблок из сада ранчо Билла.       Я смотрел ей вслед, пока она шла до соседнего здания; я смотрю ей вслед каждый раз, боясь, что с ней что-то случится. Она, входя в контору, машет мне — это тоже своеобразный знак. В голове туман — хочется привести её в домик на дереве, показать все мои альбомы, показать ей звёзды, чтобы она сама решила, с какой она себя ассоциирует.       Хочется привязать её к себе, чтобы она ни за что меня не кинула. Да, именно «не кинула» — потому что «бросают» возлюбленных.

@SuperrCraigTucker

У меня к тебе предложение.

Встретимся сегодня ночью?

Хочу показать тебе одно очень важное для меня местечко.

***

      Порой Венди могла открыться с другой стороны — стать конченной оторвой. Она играла двойную игру: то напару со Стивенс не стеснялась дымить травку на вечеринках, целоваться со случайными парнями, порой — явно младше нас; то выпускала критические очерки о сомнительных результатах легализации. За очередным бокалом и косячком она могла поднять важные для меня темы: место в мире, в семье, вопрос доверия. Она чутко ловила мои эмоции, будто это не я был самым равнодушным — по крайней мере, внешне, — жителем города.       Помниться, как во время девичника по случаю помолвки Ребекки Макартур Венди вытянула меня на лоджию: она тут же накурила всю комнату дурью, прилегла на моё плечо и пообещала, что приложит руку к тому, чтобы я стал счастлив. Она уверяла меня, что в Южном Парке не получится построить хорошее будущее, что Колорадо скорее сгниёт до основания, чем примет хоть один человечный закон, и нам следует бежать на Западное побережье.       За смену я почти не брал телефона в руки — наплыв был большой. Как там Венди? Ответила ли она мне?       В горле копился комок напряжения, сладкое волнение от ожидания сообщения. Влюбился? Вряд ли. Она просто меня слушала — какой же у меня низкий порог доверия.       Телефон я смог взять только на обеденном перерыве — там первым высветилось сообщение Донована: @mosquitodon0410 Брат, прости Ты сейчас не волнуйся, спокойно доработай Вечером будет пиздец какой неприятный разговор

@SuperrCraigTucker

Хуёнован, не запугивай меня.

@mosquitodon0410 Он о Тестабургер Она далеко не такая, как тот образ, что ты рисовал       Венди не такая, какой я её знаю? Да не пизди, Клайд!

***

      Я пришёл домой в растерянности. Где Донован? Где его объяснения?       Я застал Толкина и Клайда в подвале. Они сидели порознь, уткнувшись в свои телефоны. Складывалось впечатление, что они стараются не разговаривать друг с другом, ожидая меня.       Они обратили внимание на меня, когда я закрыл скрипучую дверь с первого этажа.       — Крейг… —       — Давай выкладывай. Кто ж такие сообщения без контекста пишет, утырок?       Я сел на диван — рядом с Клайдом. Неожиданно для меня, говорить начал Блек:       — Дело в том, что я, видимо, переезжаю в этот дом. Понимаешь, это связано с Венди.       Меня это начало утомлять:       — Выкладывайте уже, придурки.       — Мы знаем, что ты к Венди относишься не как к романтическому интересу. Ты говорил про это. Но всё равно ты должен знать, — произнёс Клайд.       — Во время сегодняшнего ужина у меня дома, она увела меня во двор и начала домогаться.       Я нахмурился:       — Как можно домогаться парня?       Клайд отрезал жёстко:       — Попытаться поцеловать и схватить за член, так понятней, Факер? Сказала, что ей важны связи Толкина и они могли бы «договориться». Николь убьёт её, если узнает, что произошло!       По спине пробежали мурашки. Почему? Ведь Венди мне не так и важна.       Не важна же?       — Когда я оттолкнул её и спросил, что она думает по поводу того, что скажешь ты, Тестабургер сказала, что ей на это плевать, — он вздохнул и поднял на меня глаза. — Сказала, что трамплины могут быть разрушены, когда с их помощью уже подпрыгнули в небо.       Блять.       — То есть она меня использовала?       — Да.       Блять.       — Ты отзывался о ней сильно иначе. Поэтому мы посчитали, что ты должен знать её настоящее отношение к тебе.       Я встал и быстро поднялся к себе. Хотелось выть — а я не умею. Просто не могу проявить эмоции. Мне действительно грустно или меня только приучили к тому, что человек в подобной ситуации должен грустить?       «Венди, Венди». С сегодняшнего дня я не буду звать её как либо, кроме как по фамилии. Такие стервы этого не заслуживают.       Я ещё долго сидел с открытым чатом нашего диалога — я не нашёл в себе силы его удалить. Чёртов слабак.

***

      На улице было уже темно, когда Твик вернулся с семейного ужина в его родном доме. Он пахнет более пряно, чем обычно: лакрицей, травами и апельсином. Я чувствую каждую нотку этого запаха — я научился чутко подмечать ароматы.       В голове изник один вопрос:       — А ты чувствуешь эту пряность, которой ты пахнешь?       Я слышал, что люди, которые постоянно пользуются одним и тем же стойким — порой неприлично стройким и экстравагантным — парфюмом перестают обращать на него внимание. Их нервные окончания в носу перестают воспринимать этот запах как что-то извне. Мозг думает, что так пахнет само тело как будто это реакция на какой-то раздражитель, и что она будет всегда.       — Нет, не чувствую, — он произнёс ласково, как умеет только он.       От времяпровождения с ним хочется мурлыкать от счастья. Приятно было осознавать, что он теперь тоже счастлив — около месяца назад родители Твика восстановили с ним общение. Несмотря на мои опасения, я не мог не поддержать Твика в его маленькой невинной радости. Теперь он каждые две недели ходит к ним на ужины. А почему не пригласили меня? Я просто должен быть там, где есть Твик.       — Агх! Да, как я мог забыть?!       Я дёрнулся. Вскрики Твика всегда меня пугали — это шумная молния, разрушающая тихий и чистый небосвод моего сознания. С каждым годом Твик становится всё спокойней — конечно, ведь виной такого его поведения выступали наркотики, от которых он отказался.       Точно. Порой я прокручиваю в голове момент, когда я узнал обо всём. От этих воспоминаний даже наступает эдакая эйфория: тёмная комната, наедине друг с другом, эти горячие объятья. Кажется, что именно тогда меня пробило осознанием, что Твик для себя нечто большее, чем друг. Как же, чёрт возьми, иронично: не только его слова, но вся его суть — это молния.       — Что случилось, дорогой?       Он дёрнулся сильнее. Интересно, эта реакция вызвана моим обращением или его собственными мыслями? Порой мне кажется, что он прослушивает половину всех слов, которые я ему адресую.       — Я забыл! Сказать тебе! — он подошёл ближе и взял меня за руку. — Сегодня мы идем на свидание, — он притих и продолжил с криком. — Да! Можно так и назвать! Так и назовём.       Это предложение звучит максимально интересно. С тобой — куда угодно.

***

      Мы шли по ночному городу в сторону кино и складов. Но я уверен, что Твик ведёт меня в другое место, — в семейную кофейню его отца. Это было слишком очевидно: сегодня после того, как он погостил у них, он был в слишком приподнятом настроении — ему разрешили сделать что-то внутри этого здания.       — Минуточку!       Я стоял позади Твика, когда он отпирал дверь кофейни. Осматриваясь по сторонам, я оглянулся за спину — там возвышалась ЮгоЦюга. Как бы оттуда не вылезли черти в оранжевой парке.       Меня заполнило странное тревожное чувство — кажется, общение с Твиком даёт о себе знать. Непреодолимое желание вынудило меня подойти так близко к нему, что он, почувствовав моё присутствие, дёрнулся:       — Ай! Не пугай.       Я обнял его по спины:       — Так спокойней?       В ответ я получил лёгкий тычок по лбу. Мы вошли внутрь здания.       Признаться честно, в кофейне Твиков я был всего пару раз: в детстве, когда Ричард и Хелен устраивали тут общеклассовые мероприятия, и я, будучи одноклассником их сына, был приглашен, и в недавнем прошлом — год назад, когда я тщетно пытался найти Твика на роль клавишника в нашей группе. Изнутри она казалась бездушно-вылизанной — но я никогда не скажу об этом Твику. Он слишком сильно любит это место — его будущее.       Он, взяв меня за руку, потянул в подсобку, там — к пожарной лестнице, ведущей на крышу. Кофейня Твиков была сильно выше «#two-six-three» и с неё открывался замечательный вид.       — Сюрприз.       Твик показал рукой в сторону — туда он поставил два складных стула, на которых мы могли сидеть. Он подготовил смотровое место.       — Я подумал, что из домика видно только две стороны, и это не так удобно с точки зрения наблюдения за звёздами, — он ударил свои кулачки друг о друга, как это делает Баттерс Стотч. — Сюда мы может ходить хоть каждый вечер. Мне дали на это добро. Я хотел сделать тебе сюрприз, поэтому не звал с собой на ужин, на котором поднял этот разговор.       — Ты нереальный романтик.       Твик смутился и заметно занервничал. Я поднял руку у звёздам:       — Что вы ещё обсудили с отцом?       Твик присел на стул и, не отрывая взгляд от меня, сказал:       — Знаешь, он варит кофе, потому что должен. А я — потому что хочу, — пауза. — Понимаешь разницу?       — Он контролировал тебя, потому что сам свою жизнь никогда не контролировал.       — Абсолютно точно.

***

      За своей спиной я слышу грохот. Мне уже даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что произошло.       — Осторожней, Твик, — кажется, эта фраза стала девизом каждого моего рабочего дня.       Твик по обыкновению рвал на себе волосы. По полу и столу растекалось пролитое из питчера молоко, а на столешнице стояла перепачканная в жмыхе чашка. В кофейне не было посетителей, так что, должно быть, он хотел сделать порцию себе. Но зачем любителю крепкого эспрессо молоко? Или он делал это для меня?       Сегодня Твик Твик особо напряжён: он перескакивает с ноги на ногу, его глаза часто бегают, а руки дрожат — неудивительно, что он всё уронил. Я счёл своим долгом попытаться узнать, что происходит; для этого я выловил, как я считаю, лучший момент — сразу же после этой сценки. Да, эффект лестницы — это не про меня.       — Тебя что-то тревожит?       Он на секунду прекратил своё занятие — мытьё испорченного оборудования, — пробежался глазами по пустому помещению и с какой-то особой грустью опустил голову.       — Немного, — пауза. — Вдруг, я не подхожу вам. Песня, которую предложил Джимми, слишком болезненна для меня…       Песня? Всё из-за неё?       Я посмотрел на Твика, всё ещё понурого и тихого. Нет, всё не из-за песни. Его тревожит что-то более глубокое — его необходимость в нашей компании.       Как бы я раньше не относился к странному дёрганному однокласснику из богатой семьи, чьи родители были главными спонсорами школы, я никогда не был склонен принижать его таланты. Год назад, когда мы искали клавишника себе в группу, Донован выражал сомнения насчёт кандидатуры Твика: да, он играющий, но какой он на сцене и публике? Я же считаю, что страх сцены перебороть легче, чем научить глухого медведя играть на инструменте. А талант Твика отрицать было сложно. Этот человек, до недавнего времени державший в руках гитару меньше раз, чем пальцев на кисти рабочего, пренебрегающего техникой безопасности, с ходу мог сочинить приятную мелодию — на слух, имея только базовые музыкальные познания.       — Песню можно поменять. А вот найти человека с идеальным слухом и чувством прекрасного — сложнее.       В голове мелькнуло осознание: вопреки его прямым словам, его тревожат мысли далеко не том, что он плохо играет. Он хочет быть своим, другом. Его, Твика, нужно уверить в том, что он не пустая играющая голова и быстрые пальцы, а личность — интересная, экспрессивная и энергичная.       Не знаю почему, но меня одолело желание показать ему язык. Он забавный. Должно быть, Твик быстее бы почувствовал себя «своим», если бы жил с нами в коммуне. Ведь у него и так плохие отношения с родителями, не так ли?       — Да и ты хорошо влился в коллектив. Кажется, Клайд чуть ли не больше всех тебя полюбил, хотя изначально, год назад, был настроен скептически.       Стоило ли это говорить? Пусть знает.       — Не нервничай лишний раз. Хочешь сделать Клайду приятно — купи ему сладостей. Твик, ты свой.       Он помялся, но улыбнулся. Хлопнув в ладоши, он начал спрашивать, какие сладости любил Донован.       — Пончики. Любые, кроме вишнёвых.       Вишнёвый вкус и вишнёвый запах — это отголоски Шлюхабургер.

***

      Клайд Донован — мой лучший друг.       Должно быть, поэтому я сижу с ним на заднем дворе нашего дома после рабочей смены, утирая слёзы с его щёк. Что случилось в этот раз? Сегодня его отец женился.       Я протягиваю руку к небу. Сегодня его видно как никогда хорошо — сезон туманов постепенно сходит на нет, и горы становятся чистыми и тёплыми. Нужно обязательно сходить к озеру Старка, чтобы запечатлеть последние градовые туманы этой весны.       Клайд все ещё плачет. Кажется, он никогда не отбросит эту привычку. В какой-то степени я завидую ему — он так спокойно проявляет эмоции.       Нет, не то чтобы меня ограничивали в выражении своих чувств. Скорее, я ни разу не испытывал желания открыто проявить свою радость или грусть, удивление или разочарование. Мать с отцом не интересовались причинами моей особенности — должно быть, это что-то психическое. Однажды на консультации в средней школе мистер Маки предположил у меня наличие аутизма — я все отрицал, но, признать честно, это объяснило бы многое в моем поведении.       Как поддерживать людей? Как мне поддержать Клайда в данный момент?       Обычно я просто слушал. Я искренне считаю, что каждому человеку нужен слушатель. Как известно, нет хуже одиночества, чем одиночество в толпе. Но сейчас Донован не говорил — он лишь плакал, порой захлёбываясь слезами.       Бетси Донован всегда была для сына опорой и молчаливым спутником, которая любила его, позднего ребёнка, той любовью, которой хорошая мать может любить сына — подталкивала, учила жизни, поддерживала начинания. Однажды она даже согласилась помочь отпрыску купить подарок ко дню рождения Бебе Стивенс, потому что для него это было очень важно. Клайд очень тяжело пережил — а пережил ли? — смерть матери, считая, что лично виноват в этом событии.       В день её похорон моя семья пришла поддержать Донованов: безутешного Роджера и двух лишившихся прекрасной матери детей. Клайд стойко держался всю церемонию. После похорон мы прошлись до края города и сидели до поздней ночи вместе — даже тогда он не проронил и слезы.       Я горжусь им.       Отношения Клайда и его мачехи — кажется, её зовут Дженис, — нельзя назвать комфортными. Она с самого первого дня нахождения в их доме пыталась занять место их матери: диктовала свои правила, прятала скрипку, убрала все вещи Бетси на чердак. Последней каплей стала ситуация, когда Дженис попыталась представиться матерью Клайда и Клариссы, — тогда он поднял жуткий скандал и неделю жил у меня дома. После этого его мачеха посчитала себя победителем в их «борьбе» — она начала прокуривать весь дом травкой, а когда в январе этого года её легализовали, то она приступила и к выращиванию. Местом хранения она выбрала комнату миссис Донован — определённо, это было сделано назло.       Клайд не мог простить отца — с сегодняшнего дня эта женщина официально носит обращение и фамилию, которые были у его любимой матери.       — Я буду с тобой честен — я понятия не имею, как тебе помочь. Я просто не отвернусь и послушаю твои рыдания.       Стыдно? Да.       — Факер, ты как всегда такой не эмпатичный ублюдок, — Клайд утёр слезы и, кажется, усмехнулся.       Я приобнял его на плечи так, как делал это в детстве.       Уместно ли это?       — Спасибо, Крейг. Я ценю тебя.       Мы разожгли костёр. Разрешено ли это? Конечно, нет. Колорадо горит, как и горят мосты Клайда с его отцом. Треск заполнял задний двор, а мы вдвоём выпивали.       — Знаешь что, Крейг?       — Да?       — Тебе нужно больше разговаривать с людьми. Вот смотри, — он сделал глоток. — Ты работаешь бариста, каждый день у тебя завязан на общении с людьми. Но друзей у тебя кроме нас с парнями нет.       Я цокнул и показал ему средний палец. Быть подстилкой для девичьих слёз, каким был Донован в школе, не хотелось. Но что-то в его словах подтолкнуло меня на рассуждение.       — У тебя есть постоянные клиенты? Обычно такие становятся неплохими собеседниками. А порой и друзьями.       Я открыл ещё одну бутылку пива и посмотрел в ночное небо.       Возможно, он прав.       Он точно прав.

***

      — Балбеска.       Других слов я подобрать не смог.       Я огляделся вокруг: весь пол домика на дереве был усыпан пачками с чипсами, банками колы, упаковками мармелада и шелухой от семечек. Триша лежала на диване и безэмоционально смотрела в потолок; услышав меня, она подняла голову, показала средний палец — и продолжила своё занятие.       Сестра никогда не была для меня обожаемым ангелом и предметом патронажа, как это было с её подружкой из Маккормиков с Кенни. Я никогда не проявлял излишней заботы к ней. Нет, проблема не в ней, а во мне — я не делал подобное ни в чью сторну. Забота жжет изнутри, включает в мозгу механизм «бей или беги» — я не могу проявить её в отношении Триш, эгоистично оставляя её справлять с большинством проблем самостоятельно.       А неприятностей у Триши много. Она моя сестра, которая живет в точно такой же семье, что и я, — а я как никто другой знаю, насколько наши родители отстранены. Я знаю, к чему может привести недолюбленность дома — ты начнёшь искать её извне, быстро скатишься не на ту дорожку. Воспоминания о Венди вызывают чувство тошноты.       — Что ты сказала этому наркоше?       — Как есть, — в руках она держала, играясь, куклу, принадлежащую Маккормик. — Что мне похуй на мнение родителей и на их желание отдать меня в школу в Денвере. Я останусь тут, с Карен, с… — она сделала паузу и посмотрела на меня. — С тобой. Ты же никуда не уедешь?       Уеду ли я?       Быть честным, я крайне смутно представляю большой мир. Крупные города, текучка людей, незнакомые лица — этот безумный ритм или снесёт с растопчет, или ты поймаешь волну. В Денвере я был всего однажды — туда меня затащила четвёрка пришибленных нашего класса; в тот раз я почувствовал резкое желание пойти домой, к себе, в мою маленькую комнату. Но ведь тогда я сам был маленьким и нелюдимым, не так ли? Значит ли этот опыт то, что я не выживу в столице?       В груди сжало неприятным чувством — будто тошнит с самого себя и своих мыслей. Уехать? Перед глазами мелькает образ этого придурочного невротика. Такер, Твик — это последний человек, о котором нужно беспокоиться, успокойся! Пригретый, из непоследней семьи, имеющий возможность уехать хоть в столицу, хоть в Европу! Ты ему не нужен — а от этой мысли ещё больнее.       Хочу остаться ради него. Хочу, чтобы он остался ради меня.       Я посмотрел на Триш, вздохнул.       Нет, сестрён. Не уеду. Уже никогда.

***

      Старая станция Южного Парка вызывает неприятные ощущения. Мусор, крысы и бездомные — где, как не здесь может обитать такой кусок дерьма, как Кенни Маккормик? Конечно, он тут, — весь город знает, что он ошивается на ЮгоЦюге, недалеко от своего дома; в приличное общества таких швалей не принимают, и даже его хвалёные друзья на протяжении всего детства часто его шпыняли. Сегодняшний вечер станет для меня особо приятным: сегодня я отомщу как шлюхе Тестабургер — как я долго ждал возможности это сделать, — так и этому наркоше.       Заплатив небольшую сумму денег диве Стивенс — как же дёшево она продалась! — я узнал, что сегодня эти двое проводят время вместе. Даже думать не хочется, как они удовлетворяют свои потребности — от этих картинок тянет блевать.       Очевидно, что подобными подпольными махинациями и созданием грязного мета он занимается далеко не в одиночку. Надеюсь, хотя бы Карен не участвует в обороте или не продаёт своё тело. Мне плевать на младшую из Маккормиков — но я не прощу эту семейку, если они что-то сделают с Триш.       С каких пор я начал беспокоиться о сестре? Должно быть, с тех, когда моя суровость начала рушиться о личность Твика.       На ЮгоЦюгу можно войти двумя способами: через щель в заборе или перепрыгнуть через гору мусора — почему-то я уверен, что Твик в своё время выбрал первый вариант. А я предпочту второй.       Протёртые в кровь руки, запачканные штаны — все равно. Подойдя в первому из бездомных, я спросил у него:       — Этот, — я подобно Маккормику натянул свой воротник на лицо, — у себя?       — Слышишь стоны? Малой отдыхает.       Мерзость.       Я пошёл в сторону его дома. Абсолютно всё равно на мнение бездомных Даунтауна, абсолютно всё равно на мнение остальных отщепенцев из семьи Маккормика. Громкий стук — недовольные вздохи. Через пять минут мне открыли — Кенни собственной персоной. Я схватил его за горло:       — Эй, эй, эй, Такер, — он сделал паузу. — Полегче, братик. Остынь. Убивать меня — такая бесполезная затея.       Шутки Маккормика про смерть всегда казались такими идиотскими — так просто говорить на эту тему, будто умирать ему не впервой.       — Один вопрос: где Тестабургер?       — У меня. Присоединиться не позволю, — он посмотрел мне в глаза. — Или ты больше не по женщинам?       Тестабургер выскочила на порог почти раздетая. Я опустил Кенни и, сжав руку этой девицы, вытянул её из дома Маккормика.       — Крейг, что ты себе позволяешь! Ты должен понимать, что ты сильнее девушки.       — А ты должна понимать, когда нарываешься не на тех людей. Или получать по заслугам ты не привыкла? — она пыталась вырвать свою руку. — Я мог закрыть глаза на то, что ты сделала со мной. Но я не закрою глаза на то, что ты устроила Твику.       В её глазах можно было увидеть страх. Стоп, не перегибаю ли я?       Нет. Я видел Твика на протяжении всего этого времени: его отчаяние, его страх, всю ту несправедливость во отношению к нему.       Я ударил её по лицу — кажется, это была очень сильная пощёчина, потому что посни сразу она осела, пряча место удара руками. Мне её не жаль — когда ты совершаешь такие поступки, вне зависимости от пола, ты должен понимать последствия. За длинный язык можно получить по шее — это настолько очевидно, что она должна была это понимать.       Тут же меня окликнул Кенни. Он попытался напасть, но не смог удачно меня схватить из-за разницы в росте. Спасибо, мам, спасибо, пап, — хоть что-то от вас было полезное. Я ударил его по ноге и в нос — надеюсь, не сломал, — и отошёл в сторону.       — Только попробуйте подойти к моим друзьям ещё хоть раз.

***

      — Знаешь, Твик, это так по-гейски, — он толчком локтя ударил меня в живот.       Твик сидит передо мной, вытянув перед собой ногу и крася ноги чёрным лаком.       — Не завидуй так сильно, тут и на тебя хватит, — он залился задорным смехом.       Дурак.       Я вздохнул и отвернулся. Из окна веет проступающей октябрьской прохладой. Шёл второй год, как я не встаю каждое утро на бесполезный урок Гаррисона или выступление ПК директора — для Твика начался первый свободный от учёбы год. Я знаю, что он не сожалеет о том, что бросил университет; я знаю, что он полгода провёл почти в тотальном одиночестве после той ночи в студенческом братстве; но так же я знаю, что он обожает все, что связано с предпринимательством и торговлей — это та стезя, которую он начал с удовольствием осваивать в детстве, которая просто должна была стать важной частью его жизни. Твик — это такого рода человек, у которого чувство долга выходит на первый план. Как он может подумать об отдыхе — что уж говорить про то, чтобы позволить себе его, — когда перед ним есть обязательство выполнить ряд задач. Когда человек растёт с чувством ответственности за дело — особенно семейное — то он не может представить себе иной путь. «Твик» и «бросить кофе»? Ни в жизни!       В последнее время он все чаще созванивается с матерью. Должно быть, его родители стараются восстановить контакт с единственным сыном. Как бы мне не хотелось этого, но Твика я поддержу.       — Дай руку!       Его вскрик заставил выйти из рассуждений. Я не задумываясь протянул руку — на моих пальцах оказался лак.       — Что ж, теперь я точно гей.       Твик рассмеялся:       — Ты им и был, Такер!       Я позволил себе улыбку. Твик слегка дёрнулся — замёрз? — и продолжил работу.       — Давай поболтаем.       Ну давай, зёрнышко. Он разрешил такое обращение.       — Знаешь, — он начал лукаво, с довольной улыбкой, — я тут диалоги наши в голове перебирал. Тревожные люди так часто делают, не смотри на меня так! Ты как-то раз говорил, что пропустил весь подростковый возраст?       — Две вечеринки, обе без полиции. Никакого опыта.       Он засмеялся.       — Ладно-ладно, давай по-другому. Скажи сам, что самое значимое для себя ты пропустил, — он устремил на меня зоркий взгляд.       Твик, ты меня смущаешь!       — Школьный бал, — быстро отрезал я.       По этому взгляду было видно, что дальше должен идти контекст. Я вздохнул.       — Донован часто смотрел всякие сопливые подростковые фильмы и сериалы, где были короли и королевы школы, платья, приглашения и прочая муть. Даже как-то обидно было это пропустить — столько уши прожужжали ведь.       Доволен, зёрнышко?       — На нашем году королём и королевой были Толкин и Бебе, Клайд так погрустнел тогда.       — Не удивлюсь, если он хотел попросить у Блека корону ради фото со Стивенс.       Твик подскочил на ноги — прошу, не размажь лак! — и протянул мне руку:       — Крейг Такер, согласен ли ты пойти со мной на выпускной бал?       Была не была — я принял приглашение.       — Смотри, я веду, — я посмотрел на него с долей скептицизма. — Потому что я умею! Не надумывай. Вот, — пауза. — Я кладу правую руку тебе на лопатку, а ты левую — на моё плечо, — он взял мою свободную руку в свою. — А эти мы переплетём. Не напрягай спину, все хорошо. Теперь следи за мной: раз, — он сделал шаг вперёд левой ногой, и я поддался его движению. — Два, — правая нога в сторону и вперёд. — Три, — левая нога к правой. — Не робей ты так!       Мы повторяли этот квадратик десять минут: в конце я так втянулся, что даже позволил себе улыбку. Твик, увидев это, усмехнулся:       — А теперь выпад, — он провёл меня ближе к кровати и, убрав руку с моей спины, подтолкнул меня в сторону, чтобы я «упал».       Я приземлился на кровать — кажется, Твик даже не хотел сделать этот элемент должным образом. Он сел возле меня и улыбнулся:       — Что ещё ты не попробовал в подростковом возрасте?       Готов поспорить, что за дверью я услышал чей-то смешок — Донован.       — Что насчёт того, чтобы всю ночь слушать попсу в одних наушниках?

***

      Твик махнул нам на прошание:       — Пожалуй, я прогуляюсь.       — Удачи, Твик! Как раз я бы хотел с ребятами поболтать о всяком.       — Вечером я буду на месте встречи, не беспокойтесь. Мне нужна чашка здешнего кофе.       Без Твика компания Баттерса Стотча перестаёт казаться хоть сколько-то интересной. Стотч и я — это та самая пара людей, которую вы не при каких условиях не сможете представить за милой беседой. Нет, у меня нет с ним личностных проблем — просто не мой человек.       — О чё-чё-чём поболтаем? — подложил его слова Джим.       — Разговор, на самом деле, достаточно неприятный, — как только Твик скрылся, Баттерс тут же переменился в лице, как будто став в сто раз серьёзнее. — Вы же знаете, что Твику в этом городе очень плохо?       Я хотел прервать эту мысль, пока Баттерс не сболтнул лишнего, когда Джим сказал:       — Да. Он сказал, что ты его однажды спа-спа-спас.       Твик рассказал об этом Волмеру? Я не знал…       — Его накачали наркотиками на одной из студенческих вечеринок. Он был в глубочайшей депрессии после этого…       Баттерс упустил момент с насилием. Не думаю, что Твику понравилось бы это.       — Он очень боится теперь атмосферы студгородка. Прошу, пожалуйста, сделайте так, чтобы ему было здесь максимально комфортно!       Ребята согласились. Они разговаривали ещё на протяжении получаса, пока мы не собрались переносить аппаратуру на нашу следующую точку для выступления. Мне казалось, что Баттерс уйдёт по своим делам — я ошибся. Стотч радостно — или это у него такая маска? — предложил Доновану помощь, и этот придурок согласился.       Баттерс всё время шёл возле меня. Когда мы были на месте, он наконец подозвал меня:       — Крейг, можно тебя на минутку?       Признать честно, я не хотел говорить с ним, но в этом случае он бы он меня не отвязался. Самое неприятное — он ходит по пятам молча, будто охранник за вором.       — Я должен тебя попросить о кое-чём важном, — я кивнул, позволяя продолжить его речь. — Твик в тебя влюблён.       Я с недоверием закрыл глаза. Складывается впечатление, что мне говорят полный бред. Тогда отчего у меня воет душа, желая того, чтобы это было правдой?       — Чего?       — Ты обязан взять за него ответственность. Иначе, — он сделал паузу, — я тебя не прощу. Твик важен не только тебе. Он мой единственный настоящий друг.       Мне всегда казалось, что он близок к Маккормиком. Показалось? Что он имеет ввиду?       — Чем ты докажешь свои слова?       — Твик делится со мной всеми мыслями и мелочами       — Конкретней, — мне нужны доказательства.       Должен признать — я хочу, чтобы его слова были правдой.       — Ты мечтаешь о морской свинке.       — Это ещё ничего не значит. Можно догадаться.       Баттерс будто бы стал более раздражённым.       — Ты пытаешься вкушать кофе так, как это делает о́н. Когда вы сидите рядом, ты касаешься его руки под столом.       Я смутился — Баттерс сделал шаг вперёд. Это пустой невидящий глаз впивался в душу. Кажется, это с ним сделал Кенни.       — В день его рождения вы пошли к озеру Старка. Ты подарил ему выкупленную с его распродажи кружку из Старбакс с изображением Колорадо. В Горном Колорадо ночью влажно и температура воды едва достигла пятидесяти градусов. Ты обнял его и… —       — Хватит! Я верю, — я закрыл лицо рукой и махнул ему. — Значит это правда.       Сердце начало биться сильнее. Что я чувствую к Твику?       — Зачем ты мне это рассказываешь, если и так знаешь, что я забочусь о нём.       Баттерс пожал плечами:       — Этого недостаточно. Признайся ему. Он очень страдает от этой невзаимности, — он сделал паузу. — Даже не думай мне сказать, что ты не чувствуешь того же. Я не настолько слепой, чтобы не заметить этого.       Я опустил голову. Куда же я попал?

***

      Через проём двери я краем глаза увидел, как Твик бегает из стороны в сторону и складывает свои вещи по коробкам. Истерический эпизод и навязчивая идея переехать или что-то другое?       — Эй, чувак.       Я заглянул в коробку, чтобы убедиться в том, что он упаковывает свои вещи.       — Переезжаешь?       Твик на секунду остановился — и продолжил метаться. Как ракета в космос.       — А, Крейг! Я хочу устроить распродажу. Мне очень стыдно, что из-за меня у группы так мало накоплений.       Я посмотрел на календарь, висящий на стене комнаты Твика — десятое августа. Не рановато ли?       — Твик, у нас ещё уйму времени.       Кажется, это были слова в пустоту — он продолжал складывать в коробку всё: одежду, предметы декора, книги. Все те ценности, которые он успел спасти из своего родного дома, сейчас отправляются за пару центов в чужие руки. Это так ужасно.       — Что это за кружка?       Я окликнул Твика, который уже, кажется, выносил свои вещи из ванной. Это была увесистая кружка на пол-литра объёмом. На ней была подпись «Колорадо», а рядом изображены горы, деревья и какое-то животное. В углу аккуратно выбито имя Твика — кому он тогда собрался её продать?       — Это отец купил мне. Эксклюзив 2009 года. Такие на каждый штат сделали. Отец привёз из Денвера.       — И теперь ты её продаёшь для того, чтобы съездить в Денвер?       Я услышал недовольное бурчание Твика. Кажется, она много значит для него.

***

      Я прекрасно понимал, что Твик просто не позволит мне выкупить эту кружку самостоятельно, поэтому я прибегнул к помощи сторонних лиц. Лицом этим выступил проходивший рядом Айк Брофловски:       — Купишь у Твика кружку. Ту, которая стоит возле коробки на самом большом столе.       — Зачем? На ней написано «Твик». А я не Твик.       — Я прошу тебя, Айк!       — А что мне за это будет?       Действительно, этот ребёнок вырос в семье евреев.       — Твик продаёт её за доллар. Я дам тебе двадцатку, если просто подойдёшь и купишь её у него из рук, не упоминая меня!       Брофловски согласился и уже через десять минут в моих руках была эта вещица. Что ж, я знаю, что подарить Твику на его день рождения.

***

      Озеро Старка осенью не казалось мне каким-то умиротворяющим или красивым. Грязный пруд, все деревья вокруг всклеены объявлениями с дешёвыми услугами мамаши Картмана, мёрзло и сыро. Но Твику, похоже, нравилось — значит я разделю с ним этот момент. Остаётся думать, что у него есть личная привязанность к этому месту — поэтому его во время каждой нашей встречи тянет посидеть на лавке — именно это.       Откуда такая принципиальность в выборе скамьи? Нет, у Твика определённо нет явных признаков человека с расстройством аутистического спектра, но эти ритуальность и выборочность заставляют задуматься.       Твик перекатывал между ногами опавшую с ели шишку и смотрел на озеро. Думается, если бы он был животным, то этим животным был бы попугай. Он щебечет обо всём, что видит: пролетела трясогузка — вскрикнул, из воды послышалась рыба — дёрнулся и стал оживлённо показывать пальцем. Это милый энергичный маленький человек.       Могу ли я назвать его милым?       Даже сейчас Твик без умолку болтает:       — Надо будет поставить больше песен из «Привет, Долли!», что думаешь? Они пользуются у нас популярностью.       — Ага.       — Точно. Надо не забыть купить Полосатику корм! Тот, который он обожает.       — Ага.       — И игрушку! Надо развивать ему мозг, чтобы он не болел и не грустил!       — Ага.       Что угодно, милый.       Действительно, могу ли я назвать Твика милым?       Он вскочил передо мной и положил руки на мои плечи:       — Ты меня слушаешь?       Я буду сожалеть над этой шуткой, но я не могу не съязвить:       — Ага.       Нет, я не пытаюсь избавиться от необходимости с ним говорить — я просто искренне считаю кивки хорошим ответом. Кажется, есть такая фраза: «Главное — не мешать мыслительному процессу». В общении с Твиком это золотое правило.       Он закатил глаза и подсел обратно — он не обиделся, я знаю это.       — Думаешь, получится ещё раз выступить в Денвере?       Я не понимаю чувств Твика к этому городу. Он принёс ему колоссальную боль, но тем не менее стал важным местом для формирования его личности. Твик, какой он есть сейчас, целиком и полностью обязан Денверу.       — Какое будущее нас ждёт? — я посмотрел ему в глаза. Он отвернулся в сторону озера и притих.       — Я не хочу покидать Южный Парк.       В этом отношении мы едины. Удивительно, не так ли? Мы оба не любим этот город, воспоминания, связанные с ним, людей, которые в нём живут. Но это наш родной уголок, в котором мы обрели друг друга.       — Солидарен.       Пустой взгляд смотрел куда-то вдаль, куда-то между стволами елей.       — Твик, как только в Колорадо разрешал однополые браки — выходи за меня.       Твик опешил и, проглатывая слова, начал пытаться что-то сказать. Забавный. Как, смотря на него, можно не улыбаться?       — Я хочу с тобой семью. И завести десяток морских свинок.       Твик, наконец, разразился громким смехом:       — Как ты можешь говорить это с таким равнодушным лицом! — он вытер слезу с глаза. — Я согласен!       Сейчас я так счастлив.