Coffee, Denver and Jazz

***

      — Итак, мистер Твик. Вы говорите, что сегодня мы встретимся с вами в последний раз. Что бы вы хотели обсудить?       Многое. Уже около полугода я пытаюсь принять всё то, что случилось со мной в колледже. Я и мой психиатр дали этому название Событие. За эти шесть месяцев я практически не выходил из своей комнаты в общежитии, не ходил на пары — я боялся встретить всех тех, кто сломал меня. Я долго думал над возможностью сбежать отсюда, не учиться, вернуться в родительский дом, в котором меня всегда поймут и всегда поддержат. Это было трудное решение — сдаться, поджать хвост и не биться дальше или закрыть глаза на всех и с гордо поднятым носом идти вперёд.       — Мистер Хопкинс, сегодня я хотел бы в первую очередь поблагодарить вас за весь ваш труд в работе со мной. Благодаря вам я перестал бояться выходить в люди после События. Но, к сожалению, я пока не могу пересилить себя и двигаться дальше, поэтому я возвращаюсь домой.

***

      Уже по приезде в Южный парк, ещё находясь в вагоне поезда, я начал ощущать запах города. Нет, он совсем не гадкий: тут нет промышленных заводов, тут нет огромных свалок. Это запах маленького города в горах, где круглогодично лежит мелкий снег. Должно быть, именно в такие маленькие городки и стремятся люди из мегаполисов: тут легко дышать. Дышать не в буквальном смысле — тут ты не задыхаешься от давления общества. Денвер был другой.       Я проучился в Денверском университете год. За этот год я понял одно — я не жалую большие города. Нет, я не нуждаюсь в постоянном внимании к себе, как это бывает в маленьких затерянных на карте населенных пунктах, где каждый знает друг друга, но меня до безумия тревожит чувство опасности, что дарят мегаполисы. Меня угнетает такое состояние, когда вокруг тебя сотни людей, но среди этой толпы ты одинок. Каждое утро я читал новостные записи о происшествиях в городе, что только уверяло мою тревожность.       В Денвере у меня был ровно один знакомый — Баттерс Стотч. Партия, надо признать, не лучшая. Тем не менее, Баттерс хитрый и изворотливый: сколько помню его, в нём была эта жилка предприимчивости, азарта и бесконечная любовь к жизни. Сейчас я легко могу сказать — с самого детства было очевидно, что этот человек пройдёт по чужим головам, мягко, не втаптывая, но пройдёт — и будет первым. По отношению ко мне у него была какая-то симпатия — вероятно, это особое расположение я выудил благодаря старому знакомству. Баттерс был тем человеком, который за руку вытащил меня из кампуса после События, тем человеком, который заставлял меня есть, пить и дышать после этого. Он тот, кто отвёл меня к психиатру. Он же был тем единственным, кто одобрил моё желание вернуться назад и не двигаться дальше.       Родители напрямую не выразили ни поддержки, ни разочарования в моём решении бросить колледж. С другой стороны, они никогда не выражали особых опасений насчёт моих чувств и эмоций: меня не наказывали и не сажали под домашний арест, как это было у Баттерса, но и не засыпали бесконечными подарками почём зря. Они особым образом меня любили и любят. Я появился в семье слишком рано, чтобы у них был какой-либо опыт в воспитании детей. Мама и папа умели лишь одно — невероятно вкусно варить кофе. Можно сказать, это была их страсть. Отец прекрасно подкован в вопросах истории развития культуры кофе и с детства рассказывал её и мне. Он не был прекрасным отцом, но он как умел пытался бороться с моим синдромом дефицита внимания и гиперактивности: он покупал мне кликающие и мелькающие игрушки, интерактивные книжки, конструкторы, но это не приносило достаточных результатов. В конечном итоге, он просто начал поить меня кофе, добавляя в него, как мне однажды объяснила мама, магний. Почему мне было так плохо без него в Денвере, я не понимал. Моя мать выражала больше чувств ко мне — она такого рода женщина, которая одинаково хорошо и заботливо относится ко всем детям, не разделяя их на «своих» и «чужих». Иногда это обижало и напрягало: других детей защищали их родители, выделяли собственных отпрысков как особенных, относились как к драгоценности, а для моей мамы я был просто ребёнком, не лучше и не хуже других. Она часто меня обнимала, касалась, и я старался никогда её не отталкивать, несмотря на внутреннюю нелюбовь к тактильности. Она была из таких людей, которые искренне не верят, что кому-то может не нравится навязанная, почти насильственная, ласка.       На вокзале меня никто не встретил. Южный Парк — это крохотный городок, который можно обойти за час. Сегодня обещали дождь. Я вдохнул во всю грудь и пошел до дома. За год не поменялось ничего: всё вокруг как будто законсервировалось и осталось прежним. За всю дорогу я приметил только одну новую вывеску «#two-six-three» — это была кофейня, на месте которой ещё в прошлом году была фотостудия Photo Dojo. За ремонт здания взялись с умом: фасад был перекрашен из грязно-синего цвета в аккуратный светло-серый оттенок, на окна были поставлены белые наличники, на стене было меню, написанное мелом. В Южный Парк маркетинговые и дизайнерские решения всегда приходили с опозданием (или может наоборот, с опережением?) — когда во всех кофейнях крупных городов подобное оформление заменяют, в нашем захолустье это только входит в оборот. Будет забавно, если в нашей кофейне тоже до сих пор такой ремонт.       Тем не менее, я точно могу сказать, что данное заведение — это не сухой отмыв денег, как большинство магазинов-однодневок, которыми кишел Южный Парк во время моего детства. Его хозяин явно имел представление и устаревший, но, тем не менее, подходящий вкус для создания подобных точек интереса города.       Изнутри меня съедало любопытство новым заведением и лёгкая тревога за дело моих родителей. В мыслях я понимал, что конкуренция способствует улучшению и развитию. Внешне же я не мог скрыть проявления моей паники: в такие моменты у меня дёргается глаз и трясутся руки. В детстве из-за этого я сталкивался с насмешками и неуместными ужимками со стороны Эрика Картмана. Он был (да, наверное, и является) маменькиным сынком, но при этом не обделённым умом и хитростью. Этого человека совершенно не интересовали эмоции других людей. Хотя корректнее сказать, что он специально играл на эмоциях и чувствах других в угоду себе. До сих пор я помню, как он и его шайка в лице Брофловски и Марша столкнули меня на конфликт и потасовку с главным хулиганом класса — Крейгом Такером ради своего веселья.       Стёкла в окнах новой кофейни были зеркальными. Внутри было достаточно тускло, так что я, даже подойдя вплотную, не мог разглядеть всего интерьера и посмотреть, есть ли внутри посетители. Я продолжил свой путь в сторону дома с полным ощущением того, что обязательно загляну сюда.       Дом был пуст. Неприятное, но привычное чувство — в груди что-то защемило. Последние полгода я то и дело испытывал такие эмоции и искренне надеялся, что по приезде домой они пропадут. Я очень не хотел быть один: Баттерс не мог сидеть со мной ежедневно, в комнате в общежитии у меня не было соседа, а завести других знакомых в Денвере, не выходя в город дальше стен кампуса, я не имел возможности. У меня опять затряслись руки и запершило горло. В такие моменты я понимаю, что пора принять свои лекарства, пока мозги не заполнили панические мысли, а лёгкие не раздирало кашлем. Я не хочу чувствовать одиночество. Только не в этом доме — так просто не должно быть.       С моего отъезда тут мало что изменилось. Родители за год успели сделать незначительную перестановку в гостиной, но в целом дом был таким, каким я его помню — от него веяло уютом, или, по крайней мере, я очень пытался в это поверить. Моя комната была в нетронутом виде: в ней было прибрано, но вещи остались на тех местах, на которых я оставил их год назад. Мама прекрасно была осведомлена о том, что я не люблю, когда в моём уголке хозяйничают как им того хочется, и, в отличии от вопросов тактильности, уважала мои мысли.       Быстро разложив привезённые из Денвера вещи, я сел отдыхать. После приёма лекарства я почувствовал внутреннее психологическое облегчение и задышал полной грудью. Тело после них пробывала приятная дрожь, а конечности ощущались тяжёлыми и неподвижными. Мне нравилось это чувство — оно сильно резонировало с моими по обыкновению ватными ногами и перегруженными мыслями. В такие моменты я любил рассуждать с Баттерсом о насущных проблемах: об учёбе, об отсутствии у меня девушки, о серьёзности людей вокруг меня. Он всегда удивлялся, говорил, что меня как переклинивает, будто глубоко в мозгу переключили рубильник.       Я понимаю, что я зависим от этих лекарств. Наркомания. Мне очень страшно рассуждать на эту тему с холодной головой. Я всегда получал свои лекарства легально, но в остатках трезвых мозгов я осознавал, что они сделают из меня или заторможенного слабоумного, или маргинала, готового на всё пойти ради дозы. Мой последний рецепт закончился на той неделе, и мне придется доказывать новому врачу мою необходимость в этом. Я принимал сироп: он кисло-сладкий, без явного травяного привкуса. Он вызывает лёгкое жжение при послевкусии и усваивается организмом гораздо быстрее таблеток. Всё удовольствие и блаженство наступает через полчаса после приёма — я лег на кровать и с полузакрытыми глазами начал ждать. Как я хочу сейчас почувствовать это успокоение, испытать это приятное тянущее чувство в животе и покалывание в конечностях. Вероятно, лучшим сравнением будет постановка горячего укола внутривенно, при котором антибиотики или барбитураты вызывают моментальную колкость по груди, мурашки по спине, жар и ужаснейшую головную боль. Да, это было очень похоже — только моя зависимость не ставила в цели вылечить меня от чего-то. Она просто маскировала и притупляла мою ненормальность.

***

      Через два часа эффект лекарства начинает спадать. Пиковая точка — первый час после приёма. В этот момент хочется лежать, в удовольствии закрывая глаза, мурчать себе что-то под нос, кусать свои пальцы, чтобы убедиться, что ты ещё живой. Несмотря на то, что дома я в тот момент был один, я заперся у себя в комнате изнутри. Я не хочу расстраивать родителей: они не видели единственного ребёнка целый год, а первая встреча после длительного отсутствия будет во время дозы. Не хочется огорчать маму и папу — их сын, будущий продолжатель бизнеса, наркоман. Конечно, это не сильные и грязные вещества, приготовленные в подвальных условиях, но и поводов для гордости перед знакомыми семьи тоже мало.       После двух часов пребывания дома, я направился в кофейню. Родители сегодня целый день там. Мне хотелось помочь полезным делом и посмотреть на то, что поменялось в ней за период моего отсутствия в Южном Парке. От нашего дома до заведения было десять минут пути: «У Твиков» находилась на северо-востоке города, возле кинотеатра, и была последним крупным развлекательным местом общего пользования. Дальше — склады и ферма. Небо всё ещё было заполнено тёмными тучами, а асфальт был сухим — дождя ещё не было.       Как я и думал: наша кофейня была в более современной обёртке. Я не сомневался во вкусовых предпочтениях моей мамы. С другой стороны, было непривычно смотреть на совершенно новый экстерьер. Раньше это было камерное здание, чем-то напоминающее деревянную избушку: коричневая облицовка, жёлтые стекла, небольшой козырёк над входом. Сейчас оно выглядело ничуть не хуже кофеен столицы Колорадо: стены обновили светлыми панелями, сделали большие прозрачные окна в пол, благодаря которым было хорошо видно всё происходящее внутри. Вывеска занимала всё расстояние от двери и до самой крыши, рядом появился логотип — я уверен, что его дизайн влетел отцу в большую копеечку. Внутри ремонт почти не сменился: в кофейне были светло-зелёные стены, подвесные жёлтые светильники, а над кассовой стойкой было меню — к счастью, распечатанное на больших плакатах. Единственное, что кардинально поменялось в интерьере — была закуплена новая мебель.       Как только я вошёл внутрь, сверху прозвенел входной колокольчик. Отец, до этого занятый уборкой свободного столика, обратил на меня внимание:       — Хелен, да ты посмотри, кто вернулся!       Я мягко улыбнулся. Наконец-то я по-настоящему дома.       Мама лёгкой походкой выпорхнула из подсобки. Мне показалось, что она стала выглядеть моложе: она отрастила волосы, прекратила выпрямлять свои кудри, немного поправилась и перестала казаться такой худой, как я её помню. Она обняла меня. От резкой и излишней ласки я дёрнулся, но не смог её оттолкнуть — всё-таки, она не видела единственного сына год, её можно понять и перетерпеть.       — Мы думали, что ты приезжаешь завтра.       Я кивнул. Они бы в любом случае не стали готовить никакого сюрприза. В детстве меня задевало такое отношение: в нашем доме никогда не было праздника или вечеринки. Родители устраивали такие мероприятия только в кофейне, на радость гостям и поддержанию атмосферы важного события: Рождества, Хэллоуина, дня Благодарения. Мне же доставались только рядовые поздравления и подарки за каждодневным завтраком. С другой стороны, у кого-то не было и этого, а я был достаточно благодарным ребёнком, чтобы не просить большее. Вполне возможно, спроси я о таком, мама бы взялась за подготовку праздника.       — Чем я могу помочь?       Я не хочу делиться с родителями всем, что происходило со мной в колледже. Это слишком постыдно. Это слишком неправильно. Мне нужно заняться делом, чтобы увильнуть от этой темы разговора.       Отец тут же отозвался:       — Для начала протестируй наш новый фирменный кофе, сынок.       Иногда мне кажется, что отцу я нужен только из-за этого. В целом, он достаточно терпеливый и не требует с меня покорения вершин: он ничего не говорил по поводу моей успеваемости и поведения в школе, никак не разочаровался, когда я не поступил в колледж со стипендией, не прислал мне ни одного сообщения, когда я сообщил, что еду домой. Думаю, он перестал возлагать на меня надежды с тех пор, как моя нервозность и дефицит внимания прогрессировали. Я бы сказал, что он хитрый и двуличный. Однажды, когда я сидел с Баттерсом в своей комнате в общежитии, он упомянул, что его отец, Стивен Стотч, считает моего лукавым и пронырливым — я согласен. Начал я это понимать только тогда, когда оказался в Денвере и стал анализировать своё окружение по-новому. Отец был капиталистом, до недавнего времени монополистом в сфере кофе в Южном Парке, он ставил мнение посетителей и попытки им угодить выше, чем мнение и желания своих работников — мамы и меня. Тем не менее, он не самый плохой родитель.       И вот сейчас он предлагает мне опробовать их новый кофе. Мне нравятся напитки, что делает мой отец, и я согласился.       Кофе больше отдавал горчинкой. Я был уверен, что это латте с добавлением чего-то пряного. Я сразу обратил внимание: в этом напитке не было чего-то, что сразу пробивает, бодрит и заставляет работать в пару раз эффективнее.       — Угадаешь, что там? Как часто ты пил кофе в Денвере, не потерял свой тонкий вкус?       Опять. Как будто я действительно нужен только для дегустации и подработки. Сочту вопрос за риторический и шутливый.       — Это латте, — отец довольно кивнул, что означало, что я описываю верно, — с чем-то пряным. Могу предположить, что это корица и имбирь. Кофе горчит.       Отец улыбнулся, но что-то в нём говорило о недовольстве.       — Это всё? Уверен?       Я замялся. Значит, я назвал не всё, что было в составе. Неужели я умудрился в первый же день дома разочаровать отца? Мне остаётся отпивать ещё, чтобы понять, что я забыл. Я выпивал кофе большими глотками, пытался почувствовать нотки других ингредиентов, задерживал дыхание, чтобы уловить их в послевкусии, когда ароматы отдаёт в нос.       — Я почти уверен, что это всё.       Отец выдохнул. Он стоял с раздражённой улыбкой, которую я помню с детства. Это был какой-то акт пассивной агрессии в сторону меня. Уже предвижу, как он скажет: «Да, Твик, с тобой придётся ещё долго работать, чтобы ты понял, насколько трудно овладеть искусством варить кофе. Я думал, мы потратили достаточно времени на это в детстве, но ничего, мы уделим этому ещё больше внимания, всякое бывает».       — Ты не почувствовал мускатный орех. Сочту за свой недочёт, надо добавлять его побольше, раз даже мой сын, подкованный в вопросах кофе, не заметил его, — он достаточно сильно похлопал меня по плечу, отчего я дёрнулся. — Всё таки тебе продолжать семейное дело, я хочу передать тебе как можно больше хороших рецептов.       Я глубоко вздохнул: да, я наследник этого бизнеса. Хотя бы ради этого мне нужно собраться с мыслями, прекращать злоупотреблять лекарствами и наконец вылечить больную голову. Мама сердито цокнула:       — Рик! Отстань от него, он первый день дома.       Я осмелился добавить:       — Этот кофе отличается ещё тем, что он не так бодрит, как те, что ты готовил мне в детстве, пап.       Отец пожал плечами и ушёл в подсобку. Мама быстро отвлекла меня разговорами о рутине в кофейне.

***

             Я уже полностью влился в работу. Как бы мама не уговаривала меня отдохнуть хотя бы первый день, я не мог сидеть сложа руки — я боялся, что они заболтают меня на тему пребывания в колледже и новостей за прошедший год. Я не стал вставать за кофемашину, так что взялся за уборку в помещении. Новая мебель не была обшита тканью, как старая — возможно, это создавало меньше уюта для посетителей заведения, но было удобным для чистки в случае помарки. Отец, после того, как вернулся в зал, снова стал спокойным и сдержанным, так что я предположил, что мне показался его недовольный тон.       И все же меня тревожило то, что сегодня я не ощутил того эффекта, который давал его кофе раньше. Я мог бы сослаться на то, что детский организм в принципе по-другому воспринимает подобные напитки. Но эта версия разбивалась о тот факт, что такое состояние энергичности и работоспособности я получал ещё буквально до отъезда, уже будучи взрослым человеком. Неужели мои лекарства так повлияли на это? Я не рассказывал родителям ни о чём: ни о том, что случилось в колледже, ни о посещении психиатра, ни, тем более, о сиропной зависимости. Сейчас я понимаю: зря я даже упомянул то, что напиток отца меня не взбодрил — вдруг он о чём-то догадается, и они с матерью выудят у меня всё то, что я скрывал и хотел бы продолжить скрывать.       Меня трясло и било то ознобом, то жаром. Господи, какой стресс! Надеюсь, они не обратят внимание.       Мама коснулась моего лба.       — Сынок, у тебя всё хорошо? Может, тебе всё-таки сегодня побыть просто гостем?       Нет, мам. Я и так вас разочаровываю: я бросил колледж, я не могу нормально определять ингредиенты в кофе, я зависимый!       — Всё хорошо. Я продолжу работу. Я могу встать и на готовку.       Мама начала пальцами перебирать мои кудри и что-то напевать себе под нос. Она такая ласковая. Признаю, я даже немного скучал по её привычке меня трогать. Может, мне стоит переосмыслить границы в касаниях ко мне?       — Ты стал спокойнее.       В горле образовался ком. Я действительно стал спокойнее? Или на меня всё ещё действует эффект лекарств?       — Ты что-то принимаешь для этого?       Мама продолжала перебирать мои волосы. Она говорила это таким будничным голосом, что я побоялся сболтнуть лишнего. У меня никогда не было особых актёрских задатков — единственный раз, когда я смог обуздать свои эмоции, был ещё в школе. Сейчас мне нужно провернуть что-то подобное.       — Мгм! Нет конечно. К чему такие вопросы?       Мама молча, с небольшой улыбкой, ушла поправлять декор, стоящий на полках в зоне для гостей.       Я услышал колокольчик от открытой двери. Со входа потянуло запахом прохлады и свежести — в скором времени пойдет дождь. В заведении показались две девушки, выглядящие как ученицы средней школы. Приятно думать, что наша кофейня пользуется популярностью и вниманием у молодёжи — я уже начал переживать за то, что все посетители перешли к конкурентам. Я, как и обещал маме, встал на кассу:       — Доброго дня! Приветствую вас в кофейне «У Твиков». Чего бы вы хотели?       Девушка протянула мне пятьдесят долларов.       — Доброго дня. Мне, пожалуйста, два ванильных рафа. Добавки — как всегда.       Я замялся. Видимо, они постоянные гостьи. Разумеется, это не может не радовать. Но я совершенно без понятия, какой допинг они предпочитают.       — Прошу прощения, не могли бы вы назвать все ваши предпочтения. Я сегодня обслуживаю посетителей в первый раз и не знаю ваших вкусов, но обязательно их запомню!       Девушка заметно занервничала. Неужели я сказал что-то странное? Неужели я был грубым с гостьей? Почему она протянула такую крупную банкноту на столь дешёвый заказ — хотела таким образом её разменять?       Мои рассуждения оборвал отец, который вышел из подсобки в момент, когда прозвучал колокольчик дверей. Он быстро подошёл и перехватил моих клиентов.       — Здравствуйте! Прошу прощения, этот работник действительно сегодня впервые встал за кассу. Я приму ваш заказ, а сделает его наш бариста.       Отец забрал банкноту без сдачи. Две порции рафа, даже с добавками, определенно не стоили столько — тогда почему он не начал отчитывать деньги для размена?       Он, даже не посмотрев в мою сторону, взял меня на плечо и потащил в подсобку. Я успел мимолётом увидеть обеспокоенное лицо мамы, которая определённо знала, что отец будет мне высказывать что-то серьёзное. Я занервничал, руки начали трястись — сейчас не было бы лишним выпить сиропа. Осознание того, что сегодня от меня одни проблемы (даже когда я пытаюсь помочь), гнетёт: одно дело, когда я разочаровываю отца лично, а другое — когда позорю имя кофейни перед посетителями. Вдруг эта бытовая невинная ситуация сильно повлияет на семейный бизнес?       — Зачем ты встал на кассу так рано? — отец копошился в ящиках. — Держи. По пять миллиграмм на порцию.       Он протянул мне зип-пакетик с какими-то сероватыми кристаллами.       Какого чёрта тут происходит? Неужели это то, а чём я думаю? Наркотики?       — Сынок, тебя ждут покупатели.       Как он может говорить, что меня ждут покупатели, когда мне только что раскрыли тот факт, что семейный бизнес моего отца занимается подпольным распространением веществ? Я чувствовал как у меня затряслись руки и защёлкала челюсть, как будто я нахожусь на лютом морозе. Внутренний мир перевернулся с ног на голову и от меня в этой ситуации ничего не зависит — это страшно! Господи, какой стресс!       — Почему ты занимаешься таким?! Ты подмешиваешь посетителям в кофе наркотики!       Отец улыбнулся и похлопал меня по плечу.       — Твик, в приличном обществе о таком не кричат. Есть спрос — есть предложение. Дополнительный заработок не будет лишним. Давай я тебе позже всё объясню, сделаю тебе «бодрящий» кофе, как делал раньше, — он посмотрел на моё лицо. — Только не говори мне, что ты не понимаешь, что в них был далеко не «магний», как тебе говорила мама. Всё! Приготовь девушкам их ванильные рафы.       Что? Меня с детства пичкали наркотиками? Собственные родители?       Отцу позвонили и он вышел из подсобки. Как только я услышал закрывшуюся дверь, я опал на колени, в руках у меня до сих пор был пакетик с кристаллами. Это сумасшествие! Я всё это время, все эти полгода, рвал на себе волосы, беспокоясь о том, что отец и мать откажутся от меня, узнай о моей зависимости — оказалось, что они сами всё детство скармливали мне дрянь похуже! Стивен Стотч был абсолютно прав насчёт моего отца — он двуличный и лукавый. Ровно также, как и моя мать. Меня резко пробило понимание того, почему первые полгода в колледже были особо адскими — у меня был синдром отмены. Я понял, почему мама спрашивала у меня про моё спокойствие и пью ли я что-то — она не догадывалась о моём употреблении сиропа от кашля, а она напрямую спрашивала, закидываюсь ли я метом!       Из носа потекло. Нет, сейчас совсем не время паниковать и выть. Идея успокаивать себя лекарствами с кодеином вызывала тошноту. Я не хочу касаться этого.       Я посмотрел на свое отражение в зеркале. Мне противно с самого себя. Какой же ты жалкий, Твик Твик. Пора подняться и сделать этот заказ.

***

      Девушки вышли, довольно глотая кофе. Я уверен, что им нет и семнадцати лет. Меня гложет чувство того, что я теперь такой же соучастник распространения этой гадости среди населения. А ведь ещё три часа назад я переживал из-за того, что я употребляю лекарства — а сам вмешал подпольный, грязный мет детям.       У меня в голове не укладывается тот факт, что я сам сидел на этой игле по вине родителей. Меня охватывает синтез тошноты к одному своему виду и дикий озноб, заставляющий дрожать всё тело в припадке. Мама молча смотрит, как мне плохо. Видимо, не может подобрать слов. Отца я так и не увидел. По стеклу начали бить капли дождя.       — Мам, ты права. Не надо было мне в первый день выходить на работу. Я, пожалуй, передохну.       Мама посмотрела на меня.       — Твик, но на улице дождь, пережди тут! Потом папа отвезёт нас домой. Можешь посидеть в подсобке.       Ни за что. За такое вас надо проклинать и ненавидеть — скармливать чужим детям наркотики. Скармливать своему ребёнку наркотики. Мать действительно никогда не разделяла «чужих» и «своих» — ей, видимо, всегда было всё равно. Главное — заработать грязных денег. Меня успокаивал только тот факт, что в мой сегодняшний кофе отец не добавлял никакой дряни. Что бы было, если бы в организм попал ещё один наркотик? Думать не хочу — от этого спирает дыхание. Никогда не сяду в их машины — вдруг они сами под кайфом.       Я вышел на улицу и тут же намок от дождя. Раньше, когда над входом в кофейню был козырёк, за которым можно спрятаться, я любил выйти из здания, подышать свежим воздухом, ощутить веянье земли и забежать назад.       Куда мне идти? Я не хочу домой. Вдруг, они и там хранят это всё? Вероятно, что да — бывало, что отец варил мне «успокаивающий напиток» дома, не заезжая в кофейню. Ходить под дождём — тоже не лучшая из идей. Если я заболею, то тем более придётся находиться дома. Я перебежал дорогу прямо возле «У Твиков» — если меня остановит полиция и заберёт в участок за нарушение правил дорожного движения, я буду только рад. Ровно так же я был бы рад, если бы меня сейчас сбила машина.       Через пролесок я дошёл до детской площадки. Зайдя в общественный туалет, чтобы немного скрыться от дождя, я посмотрелся в висящее там зеркало. Я выгляжу жалко: замученные глаза, намокшие потемневшие от воды волосы, прилипшая одежда. От собственного вида всё ещё хочется блевать. Ополоснув лицо горячей водой, я вышел — запах тут был зловонный.       Выйдя из туалета, я задержался у дверей — над входом есть козырёк. Слева была детская площадка — все ребята или уже разбежались, или их забрали домой родители. Справа была главная улица города — на перекрестке в самом её конце располагалась «#two-six-three». Я глубоко вздохнул — не может же быть так, что единственный конкурент бизнеса родителей тоже подпольно продаёт эту дрянь?       Я зашёл в кофейню. Тут, к моему удивлению, не было ни одного посетителя или случайного гостя, которые хотели бы спрятаться от дождя. Теперь я по полной мог посмотреть на интерьер заведения: тут было гораздо больше мест, чем в «У Твиков», но за каждым столиком было только по два стула. Помещение насчитывало несколько секций, разделенных между собой полустенками. Светлые стены тут заполнены типичными плакатами с изображениями семян кофе, каких-то схематичных рисунков. К моему удивлению, меню тут было написано, как я изначально предположил, не мелом — оно было стилизовано под него, но на деле распечатано большими плакатами. Тут было достаточно уютно — как бы не было кощунственно это говорить, это место напоминало мне «дом» больше, чем реальный.       Из сотрудников в зале был только один юноша, сидящей за кассой. Он спокойно дремал — видимо, я первый гость за последнее время. Я начал на цыпочках подходить к стойке, чтобы изучить, какие напитки продают в этом заведении, и тут же отдернул себя. Я вгляделся в спящего кассира.       Я его знаю. Определённо знаю. Но я не могу точно вспомнить его имя — очень боюсь ошибиться. На голове у него была дурацкая синяя шапка-чульо, из-под которой выпадали чёрные волосы. Как его зовут?       Он приоткрыл глаза и, увидев меня, тут же выпрямился.       — Доброго дня! Что бы вы хотели заказать?       Этот гнусавый голос. Меня пробила мысль — я не мог ошибиться. Это был Крейг Такер, главный хулиган нашего класса и задира всей школы.       Я мог представить на месте кассира в кофейне кого угодно, но не задиристого драчуна и буллера. Культура кофе — это прерогатива чувственных и эстетичных людей, коим точно не являлся Крейг Такер.       — Как… Как вас зовут?       Как бы глупо не звучал этот вопрос, но я должен был получить подтверждение для полной уверенности. Более того, это поможет вывести наш диалог за рамки «продавец-клиент». Но меня тут же озадачили свои же мысли: зачем мне это? Общаться с ним?       Он заметно прищурился, наклонился и положил подбородок на руку. В его взгляде можно было прочесть, что он считает меня идиотом.       — Чувак, ты придурок? Что у тебя за жизнь такая, что ты за один единственный год после выпуска забыл имя одноклассника, с которым учился двенадцать лет?       Он не считает меня идиотом — он точно это знает. Мне ничего не оставалось, кроме как закрыть лицо руками — мне было слишком стыдно со всей этой сценки.       — Так ты сделаешь заказ? Или ты так, прогуляться в такую солнечную погоду решил?       Это придурок ещё и издевается. Хотя можно логично поспорить, кто тут из нас больший дурак. Я сквозь пальцы посмотрел на Крейга — он безучастно смотрел в окно, на начинающуюся грозу. Я посмотрел в меню — у них почти не было фирменных напитков, хотя это было логично. Хорошая рецептура набивается не один год.       Неожиданно для меня Такер на выдохе произнёс:       — Зашибись, сейчас тут будет гроза, а я застрял на скучнейшей работе с мелвином.       Придурок.       — Двойной эспрессо, — я положил ему на монетницу купюру десяти долларов. — Сам ты мелвин. Я никогда не был гиперопекаемым странным ребёнком. Не боишься с такими словами по отношению к клиенту вылететь отсюда?       В самом деле я был удивлён тому, что Такер решил со мной заговорить. В школе, несмотря на то, что он был хулиганом и буллером, он никогда не вызывался на конфликт первым. Ровно так же, как и не начинал первым разговор. Должно быть, я даже не смогу припомнить ни одной ситуации, когда он кого-то защищал. Он эдакий типичный негодяй, как из популярных фильмов про старшую школу: интровертный, но не стеснялся послать матом учителей, сбегать из школы, поддерживать буллинг над слабыми. Но сам он никогда не начинал оказывать давление, равно как и не был шестёркой в планах зачинщиков — он был их правой рукой, в конфликтах находился в таком пограничном состоянии между активными поддерживающими и пассивными организаторами. В целом ему в большинстве случаев было просто всё равно, но репутация уже играла на него, а не наоборот.       — Мне плевать на увольнение. Я не буду с тобой любезничать. Ты мне бывший одноклассник, а не закадычный друг.       Этот парень даже не пытается сделать вид, что уважительно относится к кому-то, кроме близких: он не уважал старших, не уважал клиентов кафе. Значит, он относится хорошо только к друзьям. Даже интересно, кто дружит с таким человеком. Вероятно, с близкими людьми он действительно другой, но я просто не могу представить этого человека в ситуации, когда он мило любезничает или даже проявляет нежность. Скорее всего, он так же как и в школе поддерживает общение только со своей компанией.       Крейг Такер был эдаким неформальным лидером среди группки в четыре человека. Порой к ним прибивались другие ребята, но их терпения не хватало на долгое общение с ними. Помимо самого Такера, в ней были Джеймс Волмер, Толкин Блек и Клайд Донован.       Джеймс Волмер не любил своё полное имя — он всегда принципиально представлялся Джимми и поправлял все попытки назвать его иначе. Из всей шайки Такера он казался мне самым приятным: несмотря на его участие в буллинге других, он был весьма подкован интеллектуально и эстетически. В школе он пользовался репутацией местной звезды — он всегда участвовал в масштабных мероприятиях если не как ведущий, то точно представлял какой-то (а порой и не один) номер. Его безусловной стихией был юмор — как же он шутил! Это были не глупые низкоинтеллектуальные шуточки, а жёсткая сатира над насущными проблемами. Мне кажется, многие не понимали всей актуальности его речей, но его никогда не оставляли без аплодисментов. Другим талантом Джимми была музыка — казалось, что это его вторая страсть и жила вдохновения. Я помню, как во время наших детских игр у него была роль барда — он играл на мандолине и флейте, но мне кажется, что он владеет куда большим количеством инструментов. Иногда я даже забываю о том, что у него есть особенности здоровья — ДЦП и заикание. Несмотря на это, его никогда не принижали, не игнорировали и всегда звали играть вместе. Я не понимаю, почему такой человек сдружился именно с этой компанией.       Толкин Блек по началу казался мне интересным человеком. Он перевёлся в нашу школу в третьем классе, и я был одним из тех, с кем он попытался подружиться, пока только вливался в наше общество. Он являлся по-настоящему тихим ребёнком: молчаливый и деятельностный, всегда сдавал работы на «отлично» без лишнего шума, никогда не раскрывался перед незнакомыми людьми — я только в четвёртом классе, после года общения с ним, узнал, что «Токен», как мы все его звали, было прозвищем. Позже он тоже примкнул к компании Такера, что для меня было шоком. Он сам когда-то подвергался буллингу и насмешкам со стороны Эрика Картмана за то, что родился в состоятельной семье, ему приписывали стереотипы о темнокожих людях — должно быть, начало дружбы с Крейгом было попыткой оказаться по ту сторону общества, перейти из слабой фракции в сильную.       Клайд Донован — идиот. Это самая точная и всеобъемлющая его характеристика. Он никогда не отличался успехами ни в учёбе, ни с спорте. Мне казалось, что его главными чертами были обидчивость, гиперэмоциональность вплоть до постоянных слёз и желание понравиться девочкам. Тем не менее, напрямую в буллинге он не участвовал. Его максимум — это разглагольствовать, зарекаться и угрожать. При этом мне, если переосмысливать весь школьный опыт сейчас, находясь над ситуацией, кажется, что он был неплохим другом для тех, с кем общался — по крайней мере, с ним проводили много времени молчаливые Токен и Крейг.       — Мне казалось, что ты уедешь отсюда, — Крейг промолчал на мой комментарий, продолжая готовить мой кофе. — Ты… Казался тем, кто бросит всё и первым забудет всех одноклассников.       Зачем я делюсь с ним мыслями?       — А в итоге ты первым забыл моё имя, — он поставил передо мной чашку с кофе, вышел из-за прилавка и сел на диванчик возле окон, — не считаешь ироничным?       Придурок. Я всего-то стараюсь быть вежливым. Ровно так же, как не хотел ошибиться в его имени.       — Иди сюда. Гостей всё равно не будет, а за прилавком болтать неудобно. Я же правильно понимаю, что ты не прочь продолжить разговор?       Он серьёзно не против со мной поговорить? Крейг Такер, главный молчун и скептик класса?       — На безрыбье и рак — рыба. С кем мне ещё тут время коротать, кроме как болтая с тобой.       Нет, он все-таки полный идиот!       Я сел напротив него. У него было такое умиротворенное и спокойное лицо. Он смотрел на улицу, через стекло, покрытое стекающими каплями дождя.       — Я шучу.       Он… извинился?       — Знаешь, Твик, к тебе тоже вопросы есть. У твоих родителей же семейная кофейня. Что же ты сюда в грозу прибежал? Секреты выискивать? Их тут нет.       — Просто искал, где спрятаться от дождя.       Он посмотрел на меня и вздёрнул брови.       — Ты не умеешь лгать. Ты живешь буквально на параллельной улице, в пяти минутах пути. Не поверю, что ты просто так предпочёл дому чужую кофейню.       Я замялся. Он знает, где я живу? Он подмечает такие детали? Серый кардинал, который делает вид безучастного, но на деле промышляет личной информацией о всех?       — Ты знаешь, что с другими одноклассниками? Как у них дела?       Да, я пытаюсь перевести тему. Лишь бы он не подметил это вслух — я понял, что в общении он прямой как рельса.       — Из наших мало кто уехал учиться. В основном все здесь, я часто вижу их. По крайней мере, шайка Картмана ошивается тут до сих пор, даже заглядывали, когда кто-то им слил информацию, что я тут работаю. Опять пытались втянуть в авантюру. Я их нахер послал, — я внимательно его слушал. — Тебя давненько не видел, даже в кофейне. Я думал, ты там работаешь. Думал, что тебя выцепить можно.       Он искал меня? Я для чего-то понадобился Крейгу Такеру?       — Я в Денвере учился, на маркетинге в колледже Бизнеса. Я думал, мне поможет это в семейном деле, но по итогу пришлось бросить.       Я попытался улыбнуться, чтобы Такер не задал лишних вопросов, почувствовав, что для меня это больная тема. Зачем я её тогда вообще задел? Дурак.       — Я с Баттерсом Стотчем там учился, помнишь его?       Казалось, Крейг внимательно меня слушает. Он перестал смотреть в окно и повернулся ко мне.       — Да уж в отличии от некоторых, ещё всех помню, — мне казалось, что его губы почти изогнулись в язвительной улыбке.       — Он на рекламе был. Иногда ходили на одни дисциплины. А из твоих кто-то уехал? Джимми наверное на стипендии где-то, Токен тоже, хотя не сказать, что ему она нужна.       Зря. Не моё это дело — считать чужие деньги и узнавать, кто и на каких условиях поступил. Крейг это подметил.       — У самого-то у родителей бизнес, не тебе говорить про финансы, — меня снова начала одолевать мысль о том, что мама и папа занимаются распространением ради дополнительных денег. — Ни Джимми, ни Токен не поступали. Мои все в Южном Парке.       Наступила тишина. Что ещё спросить?       — Знаешь, а я не думал, что ты такой разговорчивый.       Крейг будто бы переменился в лице. Нет, внешне это никак не отразилось, но его взгляд будто потерял фокусировку — он задумался о чём-то.       — Клайд сказал, что если я продолжу сторониться людей, то я точно никогда не вольюсь в социум. Как иронично, что первый же человек мне в это ткнул. Это как шутки про то, что психолог только уговорил пациента попытаться что-то сделать, и этот пациент тут же попадает в самую кошмарную из ситуаций.       Стыдно. Я не предполагал ничего плохого в своих словах. А если из-за меня Такер снова закроется в себе? Сегодня день разочарований, которые ты приносишь, Твик! Какой стресс! Кажется, у меня снова начинают трястись руки.       — Прости… Я не хотел сказать ничего плохого. Я наоборот считаю, что это круто. Самосовершенствоваться в сферах, в которых ты чувствуешь себя чужим.       Кажется, я услышал, как Крейг усмехнулся.       — Я завтра работаю. Если хочешь — приходи. Могу скидку сделать. Соглашайся, пока не передумал.       — Я буду.

***

      После его предложения прийти в кофейню на следующий день мы почти не разговаривали. Крейг, сославшись на то, что у него ещё есть рабочие задачи, ушёл в помещение для персонала. Я продолжил выпивать кофе, стараясь не думать о том, что узнал сегодня о заведении своих родителей. Как только небо начало становиться ясным, я окликнул Такера, пожелал ему продуктивной работы, попрощался и ушёл.       Придя домой, я не застал там родителей — должно быть, они ещё на работе, хотя часы открытия в такую погоду они обычно сокращали. Я не мог ни есть, ни пить — голова всё была забита мыслями. Вечером, после всех дел, я не смог сдержаться — я выпил лекарства. Как же я противен себе. Видимо, слезть с зависимости будет сложнее, чем я ожидал.       Только под расслабляющую эйфорию я смог уснуть.

***

      С самого утра я был потерян. Я посмотрел в окно: погода, в отличии от вчерашнего дня, была солнечная. Интересно, в такую погоду много ли людей посещает кофейню, в которой работает Крейг?       Я хотел убежать из дома незаметно, но в кухне стояла мама, зовущая меня поговорить. Как же не хочется слушать как её, так и отца. Вчера от навязчивых мыслей меня спасло только лекарство, хотя я зарёкся его не пить — и вот опять меня погружают в эти мысли. Наверняка, сейчас передо мой будут оправдываться или заставлять принять участие в этом.       — Твик, сынок, какие у тебя планы на день?       Я замялся.       — Мама, я за вчера так устал. Я бы хотел пока что пару дней отдохнуть, заново освоиться в городе. Потом я обязательно выйду помогать вам в кофейне.       Я видел, что она хотела продолжить мысль. Скорее всего дальше будет попытка прояснить вчерашнюю ситуацию, объяснить причины, почему они с отцом занимаются таким — я не хочу ничего из этого слушать. У меня только больше начинает болеть голова. Мне нужно срочно вывести разговор с этой темы и уйти.       — А когда я возьмусь за работу, то вы мне и расскажите все тонкости, хорошо?       Я попытался натянуть улыбку.       Так грустно осознавать, что ещё буквально вчера я беспокоился о мнении родителей как о чём-то сокровенном, боялся из разочаровать, а сейчас внутри такая пустота. Мне гнетёт чувство долга перед семейным бизнесом — я не хочу продолжать эти афёры, но выживет ли без этого наша кофейня? Насколько сильно наша семья зависит от распространения?       Я быстро выбежал из дома и пошел в сторону «#two-six-three».       Когда я зашёл в кофейню, Крейг обслуживал девушку. Он огляделся на меня.       — Добрый день!       Я улыбнулся и махнул рукой. Мне безумно хотелось есть — должно быть, в последний раз я ел ещё в поезде. В голове как будто была туманная пелена, а руки тряслись не от стресса, а от слабости. Моему рациону ужаснётся любой врач: на голодный желудок я пил две порции крепкого кофе и дважды закидывался кодеиновым лекарством. Поэтому мне срочно нужно было съесть что-то из того, что есть в ассортименте кофейни.       — Вам что-то подсказать? Тортик, макароны? — покупательница Крейга ушла.       — А она?..       Я посмотрел в сторону закрывшейся двери.       — Взяла зарезервированный тортик и ушла без кофе. Голоден?       Мы снова одни. Сейчас полдень, все люди на учёбе и работе — ожидать их следовало к обеду.       — Я не ел почти сутки, — я хлопнул в ладоши и слегка улыбнулся, играя дурачка, не понимающего важность приёма пищи. — Что у тебя есть не из сладкого?       Крейг загадочно на меня посмотрел, но промолчал. Я знаю, что он хотел сказать — отчитать за питание и голодовку. Но видимо он понимал, что в этом нет смысла — всё-таки я сейчас здесь и покупаю у него еды, сам исправляю оплошность.       — Салаты или сэндвичи. Что тебе дать?       — На твой вкус — главное не сладость, не хочу. И латте без сахара на одной порции эспрессо.       — Ты вчера выпил двойной эспрессо на голодный желудок, да?       — Именно так.       В кофейню вошли две девушки. Те две девушки, которым я вчера сделал раф с «добавкой». Улыбка сползла с лица и я сел на место, на котором я сидел вечером.       Они выглядят достаточно спокойно — не узнали? Раньше, когда я учился в школе и жил в Южном Парке, прохожие и друзья семьи часто говорили мне, что у меня нетипичная выделяющаяся внешность. Я уверен, что они узнали меня и просто промолчали.       Ещё со вчерашнего дня я хотел почитать статьи про мет. Думаю, сейчас самое время скоротать время подобным полезным образом.

      Метамфетамин — мощный психостимулятор, оказывающий сильное влияние на центральную нервную систему человека. Его основное действие — увеличение дофамина, норадреналина и серотонина. Основные проявления: интенсивное чувство эйфории, усиленная мотивация, повышение уверенности в себе, ускорение процессов мышления, прилив энергии. Сопровождается тахикардией, скачком артериального давления, усиленной реакцией «бей или беги»

Регулярное применение приводит к значительному уменьшению серого вещества в лобной доли мозга, что негативно сказывается на способности к самоконтролю, импульсивности и неспособности адекватно оценивать ситуацию. У злоупотребляющих наблюдаются психозы, тяжёлая депрессия, генерализованная тревожность

Colorado.meds

      В ожидании кофе и изучении статьи прошло достаточно времени, чтобы мой заказ был готов, но я перестал слышать что-то вокруг себя как только увидел вошедших в кофейню покупательниц. Меня выдернул из рассуждения крик Крейга:       — Эй, Твик! Что-то случилось?       Он сам принёс ко мне мою чашку с кофе и упаковку салата. Он тронул меня по плечу — я дёрнулся и прикрыл глаза.       — Не трогай.       Он медленно убрал руку.       — Ты не откликался и я решил сам принести тебе заказ. О чём задумался?       Да так, всего лишь увидел в твоей кофейне двух девушек, которым я вчера подмешивал мет в кофе и поэтому задумался о том, что мои родители — распространители, а я соучастник. Но я не могу так сказать — тем более ему.       — Не выспался.       Он подсел ко мне и кажется был не против о чём-нибудь поговорить. Я не мог не поиронизировать:       — Продолжаем практику по социализации интровертного Такера? — он показал мне средний палец и я не смог сдержать смех.       — Я вчера, уже когда ты ушёл, вспоминал всякие ситуации со школы. Что ты помнишь?       Я задумался. А ведь я сам вчера в разные моменты дня припоминал школьные истории, связанные с Крейгом.       — Дай подумать. Помню выкидоны компании Картмана, — Такер смотрел на меня, — помню, как они ради своего спора решили нас с тобой в драке столкнуть.       — Но согласись, неплохо я тебе тогда задал, — он явно говорил это с гордостью.       Когда я поднял на него глаза, он оказывал мне язык. Придурок.       — А я помню, как к нам перевелись девочки-азиатки и начали рисовать с нами гейские дешёвые картинки.       О господи, какой стыд! Я уже и забыл причину того, почему эта ситуация произошла. Мы с Крейгом тогда были вынуждены посотрудничать: поскольку у нас не получилось доказать им то, что мы не геи, мы разыграли расставание. Они начали рисовать ещё больше картинок, но уже со сценкой нашей ссоры.       — Ужас!       — Ага. После твоих речей со мной достаточно долгое время не хотели встречаться девушки.       — Прости-прости!       Наступила небольшая тишина. Возможно, это звучит крайне неправильно, но оглядываясь назад, я понимаю, что я не чувствовал (и до сих пор не чувствую) особого отвращения к той ситуации. Как это называется? Латентный гомосексуализм? Я бы мог сказать, что я бисексуален, но стоит посмотреть правде в глаза — мне никогда не нравилась ни одна девочка из класса, школы и окружения в принципе. Я поднимал подобные вопросы с Баттерсом, он хитро улыбался и говорил, что не может мне ничего советовать и навязывать. Утверждал, что я сам должен осознать свою ориентацию, а только потом задаваться вопросом, почему у меня нет девушки. Зато я часто находил эстетичными мужчин в своём окружении, особенно занятыми работой или умиротворенно смотрящими вдаль.       Я признаю — мне скорее нравятся юноши. Но мне остаётся это скрывать — вряд ли родителям понравится, что их семейный бизнес перейдёт в руки человека, у которого не будет жены и детей.       — Говоря о шайке Картмана, — начал Крейг. — Помню, как на мой день рождения в четвёртом классе моя бабушка подарила мне чек на сто долларов. Это тут же прознали Картман, Брофловски, Марш и Маккормик и пришли втягивать меня в авантюру по созданию группы перуанской народной духовой музыки, — он легонько стукнул кулаком по столу. — После этого нас почти отправили в лагерь для интернированных в Майами. Зато в тот момент я всерьёз увлёкся музыкой.       — Ты духовик? Мне всегда очень нравилось слушать духовые инструменты. Я ловил эстетическое удовольствие, когда Джимми на школьных мероприятиях играл на пикало, — Крейг внимательно слушал. — Сам я на фортепиано умею играть, но я очень волнуюсь, поэтому получается не очень-то и круто.       — Я знаю.       Откуда он знает обо мне эти мелочи? Он знает, где я живу, знает, что я играю на фо-но. Мы с ним никогда не дружили, общих знакомых, помимо одноклассников, у нас нет. Он маньяк или сталкер?       — Лицо попроще, Твик, — он указал на свои брови. — Не хмурься.       Меня как переключило. Я даже не заметил, что я начал хмуриться. Может, со стороны я часто так выгляжу?       — По крайней мере, ты больше не такой крикливый.       Ох, если бы Такер знал, почему в детстве я был в перманентном стрессе, почему я постоянно ощущал преследование и слежку. Спасибо, папа, спасибо, мама!       — С тобой приятно болтать, Крейг! — я не мог не сделать ему комплимент. Мне несложно, а его, скорее всего, это замотивирует продолжать разговаривать с людьми.       Я был готов поспорить, что уголки его губ дёрнулись. Я никогда не видел его улыбки или смеха.       — С тобой, на удивление, тоже. Давай чаще так болтать, Твик.

***

      За последние два дня я узнал многое о Крейге Такере. Он работает бариста в кофейне-конкуренте бизнеса моих родителей. Он начал пытаться социализироваться, и я стал первым, с кем он решил это опробовать. Он умеет играть на перуанской пан-флейте.       Всё-таки Баттерс был абсолютно прав, когда поддерживал меня в решении вернуться домой. Тут мне, несмотря на весь хаос дома, лучше.