Час расплаты

Солнечные лучи медленно пробивались сквозь жалюзи на кухне, бросая острые линии света на стол. На его поверхности громоздились пустые кофейные кружки — целая армия грязной посуды, к которой присоединялись несколько смятых банок из-под энергетиков. Джон, чьи глаза покраснели от постоянного недосыпа, сидел за этим столом, подперев голову рукой и сжимая в другой очередную, уже ставшую привычно теплой, кружку с остатками напитка. «Опять закончился», — лениво пронеслось в голове, когда он почувствовал знакомое дно. — «Надо будет сегодня заскочить в магазин и купить кофе». Он обвел взглядом кухню, словно впервые замечая накопившийся беспорядок: крошки на столешнице, несвежие тарелки в раковине, газеты, валяющиеся на полу. — Да уж, нужно прибраться сегодня, а то дом превращается в настоящую помойку. — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как даже мысль о чистоте отнимает остатки сил. Внезапно тишину кухни разрезал настойчивый и короткий стук в дверь. «Кто бы это мог быть в такую рань?» — подумал Джон прежде чем отложить свой напиток в сторону и направиться в сторону входной двери.Джон медленно поднялся, пошатываясь от резкого движения, и поплелся к двери. Кто бы ни был за ней, стучал он весьма настойчиво. Через глазок он увидел строгое, но знакомое лицо – следователь Дилан. В горле пересохло. Не открыть он просто не мог. Он мог что то заподозрить. — Мистер Харис? — донёсся из коридора низкий мужской голос. — Полиция. Откройте, пожалуйста. Джон распахнул дверь, впуская в свою прихожую следователя. — Извините за беспорядок, — пробормотал он, махнув рукой в сторону гостиной, которая действительно выглядела так, будто по ней пронесся ураган. Дилан лишь кивнул, его взгляд, казалось, успел оценить весь масштаб хаоса, но на лице не дрогнул ни один мускул. Пока следователь снимал легкую куртку, Джон поспешно бросился к кухонному столу. Он сгреб в охапку пустые кружки и банки, едва не уронив их, и понес к раковине. Пара старых газет и крошки сметались со стола резким движением руки, открывая относительно чистую, хоть и видавшую виды, поверхность. — Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил он, указывая на один из стульев, все еще чувствуя легкое головокружение от недосыпа и внезапного прилива активности. Дилан без лишних слов занял предложенное место, окинув Джона внимательным, проницательным взглядом. Тишина повисла в воздухе, прерываемая лишь слабым шумом из раковины, куда Джон с грохотом свалил посуду. — Мистер Джон, — неспешно начал диалог мужчина. — думаю вы в курсе для чего я пришел сюда. — не понимаю о чем вы. Вы меня уже допрашивали, для чего весь этот цирк? — Вы главный подозреваемый в деле по убийству Лололошки Дейвисона. Если не хотите проблем, вам придется ответить на пару моих вопросов. Деваться некуда. Если детектив не блефует и Джон действительно является главным подозреваемым, то сейчас ему в срочном порядке нужно запутать след, что бы выйти на него было сложнее. — по вашим словам с первого допроса в ночь убийства в промежуток времени с 12 ночи до 6 утра вы были дома. Но по данным имеющимися у меня на руках, вы не появлялись дома до 4 утра. Джон заметил как следователю удается ходить по лезвию ножа, балансируя между скрытой правдой и собственным блефом. Он не мог знать этой информации, потому и рискнул солгав Харису. — Вы правы мистер детектив, я солгал вам на первом допросе. Но сделал я это не из злого умысла. Поймите, в тот вечер я поехал на такси к своей любовнице. Когда мы сделали то что хотели, я уехал домой. — оправдание звучало довольно правдоподобно, учитывая, что детектив далеко не глупыш и в теории мог проверить журнал звонков в такси. — у вас есть жена? — девушка если быть точнее. Мы с ней уже полгода вместе, но не примите за изверга, я ее разлюбил. — можете сообщить данные своей девушки? — записывайте. Было бы глупо давать данные о девушке придуманной за минуту на ходу, поэтому Джон поступил хитрее. Сообщил Дилану данные своей бывшей, с которой они расстались из за как раз таки измены. Дилан неторопливо записал имя и контакты бывшей девушки Джона в свой блокнот. Кончик его ручки тихо шуршал по бумаге, создавая в допросной почти усыпляющую, но оттого еще более зловещую атмосферу. Закончив, детектив аккуратно закрыл блокнот, положил на него ладони и поднял взгляд на подозреваемого. — как вы относились к лололошке до убийства? Были ли у него какие то враги? — лицо Дилана изменилось. Кажется он был в замешательстве. — мы с ним хорошо общались. Часто выпивали кофе на обеде, болтали о чем в голову придет и можно сказать были друзьями в не работы. Врагов у… — в горле встрял ком от одного лишь упоминания столь противного для него имени. — Ло не было. Он как с небес спустился. Весь такой правильный, добрый и без единого грешка за спиной. Его глаза сузились. Дилан слишком хорошо умел читать людей, чтобы пропустить эту секундную заминку, этот внезапный спазм в горле Джона при упоминании имени жертвы. — «Как с небес спустился. Без единого грешка за спиной», — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил Дилан. — Интересный выбор слов, Джон. Вы говорите о нем как о друге, но в вашем голосе… я не услышал скорби. Скорее, глухое раздражение. Вас утомляла его «святость»? Джон мысленно проклял себя за минутную слабость. Чертов Ло даже после смерти умудрялся портить ему жизнь одним своим существованием. Но показывать детективу свой истинный гнев было нельзя. Джон мягко улыбнулся — вымученно и немного грустно, как человек, признающий свою слабость. — Знаете, детектив… Да. Пожалуй, вы правы, — Джон вздохнул, слегка разведя руками. — Иногда его идеальность действительно душила. Когда ты сам далеко не святой — выпиваешь временами, изменяешь своей девушке — находиться рядом с парнем, который буквально светится от доброты, бывает тяжело. На его фоне чувствуешь себя грязью под ногтями. Но это не значит, что я желал ему зла. Дилан слегка наклонил голову набок, барабаня пальцами по столу. Ответ Джона звучал психологически достоверно, но что то в его словах казалось детективу поддельно лживым. — кто был рядом с лололошкой после работы в тот день? — я не знаю мистер. Может к нему зашел сосед? Детектив замолчал. Очевидно, что ответы Джона его ничуть не удовлетворили, но наводящие вопросы не дали никаких результатов. Спрашивать было больше нечего. — Что ж, Джон. Вашу версию я услышал. Мы обязательно побеседуем с вашей бывшей пассией. — мужчина поднявшись из за стола поспешил удалиться из квартиры, оставляя Джона в привычной ему, давящей тимшине. Харис вздохнул с облегчением. Его когнитивных способностей хватило, что бы придумать себе правдоподобное алиби. Последние трое суток Джон практически не спал — от силы пару часов тревожного, рваного полузабытья, после которого просыпаешься еще более разбитым. Шатаясь от усталости, как пьяный, Джон добрел до ванной и зажег свет. Из зеркала на него уставилось самое настоящее привидение. Он выглядел просто чудовищно. Кожа приобрела какой-то нездоровый, землисто-серый оттенок, а под глазами залегли такие глубокие черные тени, будто его сильно избили. Белки глаз были испещрены тонкой сеткой лопнувших красных капилляров — казалось, еще немного, и из них хлынет кровь. Джон коснулся пальцами своего лица: кожа была сухой, шелушащейся, а щеки словно ввалились за эти несколько дней кошмара. Несколько суток без нормального сна превратили его в ходячего мертвеца. Каждое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью в затылке, а мысли ворочались в голове медленно, как подтаявший асфальт. Он искал способ остаться в сознании. Тяжесть в голове, сухость во рту, ноющая боль в висках — всё это было ничем по сравнению с тем, что ожидало его за гранью бодрствования. Кошмары с Лололошкой были его платой, его чистилищем. И Джон, не осознавая того, подсознательно выбирал расплачиваться сейчас, пока бодрствовал, а не погружаться в кошмары сна. Джон боролся до последнего. Он стоял посреди гостиной, опираясь на край стола так сильно, что костяшки пальцев побелели. Но тело — предательское, измученное биологическое мясо — больше не подчинялось приказам. В какой-то момент звук тикающих на стене часов слился в один сплошной, гудящий шум. Голова Джона безвольно качнулась вперед, пальцы соскользнули с полированной поверхности стола, и он рухнул на ковер, даже не успев почувствовать падения. *** Джон открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это запах. Тяжелый, спертый воздух подвала, пропитанный сыростью, плесенью и чем-то сладковато-металлическим, от чего к горлу подступила тошнота. Это был «его» подвал. Место, ставшее его персональной пыточной, где он — жертва. Джон лежал на холодном, влажном бетоне. Он медленно приподнялся, ожидая привычных веревок, впивающихся в запястья, или цепей, тянущих руки к потолку. Но их не было. Он был свободен. Он мог встать. Мог побежать к двери, за которой была кирпичная стена. Но Джон остался сидеть, ссутулившись, обхватив плечи дрожащими руками. Он знал: это ничего не изменит. Бегство здесь — лишь отсрочка, превращающая пытку в погоню. Из тени, из самого дальнего угла, где мрак казался гуще, послышались шаги. Тихие, размеренные, уверенные. Джон поднял голову. Лололошка вышел на свет лампы. Он выглядел почти так же, как в день, когда Джон видел его в последний раз, но что-то было не так. Его одежда была помята, а на шее виднелись страшные, багровые следы, которые, казалось, пульсировали в такт мерцающей лампе. Глаза Ло не были пустыми — в них застыло нечто гораздо более жуткое: глубокое, холодное спокойствие. Он остановился в паре шагов от Джона и склонил голову набок, разглядывая его с таким любопытством, будто Джон был экспонатом в музее. — Ты опоздал, — голос Лололошки прозвучал глухо, как будто из-под толщи воды, но в нем слышалась пугающая теплота, от которой по позвоночнику Джона пробежал ледяной ток. — Я так долго ждал тебя здесь. Ты даже не представляешь, как здесь одиноко, когда ты не приходишь поиграть. Ло сделал еще один шаг, сокращая дистанцию. Джон не отпрянул. Он словно окаменел, завороженный этим мертвым спокойствием. — Почему ты не бежишь? — Лололошка улыбнулся, но улыбка эта не достигла глаз. — В прошлый раз ты кричал гораздо громче. Или ты наконец понял, что от самого себя убежать нельзя? Какой же ты наивный Джонни. Лололошка протянул руку и коснулся щеки Джона. Пальцы были ледяными, как смерть, и от этого прикосновения Джона пробило крупной дрожью. Он зажмурился, надеясь, что ло ничего ему не сделает. — Открой глаза, Джон. Посмотри на меня. Ты же хотел, чтобы я перестал быть таким «правильным», верно? Ну вот. Теперь я такой же, как ты. Хладнокровный убийца, которому плевать на чувства и страдания других людей. Пока одни льют крокодильи слезки от того, что им больно, ты затыкаешь их рты своей пушкой. Я похоже описал наши отношения? Лололошка медленно обошел сидящего Джона, и звук его шагов по бетону отдавался в голове Джона гулким стуком. — Ты жаловался Дилану на то, что я был слишком «правильным», — прошептал Ло, остановившись за спиной Джона и положив руки ему на плечи. — Тебя это душило, верно? Моя чистота, мой свет... Что ж, давай сделаем тебя таким же «чистым», как я. Пытка в этом сне никогда не была только физической. Ло, будучи искаженным отражением совести Джона, знал, куда бить. Ло материализовал из пустоты два бумажных стаканчика с кофе — такие же, какие они часто брали в обед. Он протянул один Джону. — Помнишь наш последний кофе? Ты тогда так мило улыбался, — Ло мягко заставил Джона взять стакан.  Как только пальцы Джона коснулись картона, он почувствовал не тепло, а чудовищный, запредельный жар. Кофе внутри превратился в расплавленный свинец. Ло насильно прижал стакан к губам Джона, и тот почувствовал, как кипящий металл вливается в глотку, выжигая все внутренности. Джон хотел закричать, но вместо крика из его рта повалил густой черный дым. Горло жгло так, будто там и правда расплавился металл. Образ Ло, стоящего над ним с этой жуткой, холодной улыбкой, пугал еще больше. — Тяжело, да? — мягко спросил Ло, обходя Джона со спины. — бедняжка, вы только посмотрите на него! Лололошка молча отстранился. Его шаги — тяжелые, отчетливые — разнеслись по подвалу, когда он повернулся спиной к лежащему на полу Джону и направился вглубь помещения. Там, в полумраке, высились ряды тяжелых металлических стеллажей. Они ломились от пыльного, покрытого ржавчиной хлама: старые слесарные инструменты, цепи, тяжелые тиски, пилы по металлу и зазубренные хирургические расширители. Металл тихо звякнул, когда Ло принялся неторопливо перебирать этот арсенал, выбирая подходящее орудие. Его пальцы скользили по холодным рукояткам, смахивая вековую пыль. Наконец, послышался глухой скрежет — Ло потянул со стеллажа что-то массивное.  Он вернулся к Джону, держа в руках старый, тяжелый коловорот — ручную дрель с изогнутой металлической рамой и длинным, похожим на сверло штопором на конце. Спиральное сверло было тупым, покрытым темными пятнами старой, въевшейся крови.  Джон хотел отползти. Руки и ноги не были связаны, но тело буквально залитое свинцом, казалось чужим, ватным и неповоротливым. Он лишь слабо дернулся, когда Лололошка грубо навалился на него сверху, придавливая своим весом к ледяному бетону. Ло уперся коленом в грудь Джона, выбивая из его легких остатки воздуха, и силой вытянул его левую руку, прижимая ладонь к полу. — твоя беспечность — не выход, Джон, — негромко произнес Ло. Его дыхание, теплое и прерывистое, коснулось лица Джона. — Твои руки… они ведь так искусно владеют чужим телом... кто ты без них? Жалкая пародия на человека. Ло прижал острие тупого сверла точно к центру ладони Джона. Металл был обжигающе холодным. Джон зажмурился, но Ло свободной рукой грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть.  — Смотри, Джон. Не отворачивайся.  Ло налег плечом на верхнюю рукоятку коловорота, используя вес своего тела, и сделал первый оборот деревянной ручки.  Хруст.  Сверло с трудом, неохотно прорвало кожу. Джон выгнулся всем телом, из его горла вырвался хриплый, надрывный крик боли. Ло не обращал на это внимания. Он методично, медленно вращал ручку.  Круг. Еще круг.  Металлическая спираль с мерзким, вязким звуком ввинчивалась в плоть, разрывая мышцы и сухожилия ладони. Ло приходилось прилагать заметные усилия — ржавый инструмент шел туго. Когда сверло уперлось в кости пясти, сопротивление усилилось. Ло тяжело вздохнул, поправил соскальзывающее колено на груди Джона и навалился на дрель сильнее. Раздался отчетливый, сухой треск ломающейся кости. Джон забился под ним, как пойманная птица, его пальцы судорожно скрючились, а из раны на бетон хлынула густая, темная кровь. Она мгновенно залила пальцы Лололошки, но тот даже не поморщился. На его лице отражалась лишь спокойная, сосредоточенная работа ремесленника. — Почти готово, — негромко подбодрил он, делая еще один тяжелый оборот. Сверло скрежетало по бетону под ладонью Джона, пройдя ее насквозь. — Теперь ты никуда не уйдешь. Ло отпустил коловорот, оставив его торчать прямо из пробитой руки Джона, поднялся на ноги и снова направился к стеллажам. В его руках уже поблескивали тяжелые, зазубренные щипцы для обрезки кабеля. Джон судорожно хрипел, глядя на тяжелую раму коловорота, которая покачивалась прямо над его пригвожденной к полу ладонью. Каждый миллиметр движения отзывался невыносимой, рвущей болью в раздробленных костях пясти. Металл застыл в бетоне, намертво лишив его возможности защищаться. Лололошка вернулся. Тяжелые зазубренные щипцы в его руках казались огромными. Ло неторопливо развел их рукоятки в стороны — металл отозвался сухим, визгливым скрежетом. — Твои пальцы, Джон, — мягко заметил Ло, опускаясь рядом на колени. На его щеке алели брызги чужой крови, но взгляд оставался ясным и кротким. — Ты всегда так берег их. Писал ими отчеты, аккуратно складывал вещи… Они у тебя такие чистые. Были. Ло бесцеремонно перехватил свободный указательный палец на прибитой руке Джона. Тот попытался сжать кулак, но сухожилия, поврежденные сверлом, не слушались. Пальцы лишь бессильно дрожали. Лололошка приставил зазубренную пасть щипцов к первому суставу. — Эти щипцы старые, для толстых кабелей, — почти извиняющимся тоном прошептал Ло. — Они не режут. Они ломают. Придется постараться. Ло уперся одной рукояткой щипцов в пол, а на вторую навалился обеими руками, перенося на нее весь свой вес.  Джон зажмурился так сильно, что в глазах поплыли кровавые круги.  Хруст. Звук раздробленной кости внутри сустава был приглушенным, влажным. Зазубрины щипцов сдирали кожу, вгрызаясь в плоть, но не перерубая ее сразу, а сминая в кровавое месиво. Джон рванулся всем телом вверх, забыв про коловорот в ладони — новая вспышка боли от резкого движения едва не лишила его чувств. Из его горла вырвался задушенный, булькающий вой. — Тише, тише, — ласково приговаривал Ло, тяжело дыша от напряжения. Он нажал на рукоятку еще сильнее, проворачивая инструмент из стороны в сторону, чтобы перетереть оставшиеся жилы. — Вот так. Почти всё. С тихим, мерзким щелчком сустав окончательно сдался. Ло откинул оторванную часть в сторону. Она глухо ударилась о бетон и покатилась к стеллажам. Джон тяжело, прерывисто дышал, его лоб покрылся крупными каплями холодного пота. Все его существо кричало о необходимости проснуться, прекратить этот ад, но кошмар держал его крепко, не давая спасительного выхода в реальность. А Лололошка уже примерялся к следующему пальцу. Он аккуратно, почти нежно стер кровь со своего лица рукавом, а затем снова раскрыл тяжелые зазубренные челюсти щипцов. — Знаешь, впереди еще столько работы, — тихо сказал Ло, и в его голосе проскользнула бесконечная, утомляющая обреченность. — У тебя ведь две руки, Джон. И на каждой по пять пальцев.  В этот момент боль отошла на второй план, уступая место чему-то гораздо более страшному — абсолютному, выжигающему душу отчаянию.  Это было ощущение полной, безоговорочной капитуляции. Джон вдруг отчетливо понял, насколько бесполезными были все его отчаянные попытки бороться. Все эти ледяные души, чашки горького кофе, энергетики, выпитые через силу, судорожное цепляние за бодрствование — всё это было лишь жалкой, глупой суетой человека, пытающегося убежать от лавины. Он мог не спать трое суток, мог довести себя до психоза и галлюцинаций, но финал всё равно оставался неизменным. Организм сдался, и разум швырнул его прямо лицом в грязь. От этого осознания внутри Джона что-то окончательно надломилось. Рухнули последние столпы его хваленого эго — той высокомерной маски идеального, расчетливого Джона Харриса, который всегда находил выход из любых передряг. Здесь, на грязном бетоне подвала, от него не осталось ничего, кроме скулящего, изломанного комка плоти. Самым страшным было то, что Джон больше не чувствовал злости или желания бороться. В его груди выжгло всё дотла. Осталась лишь глухая, свинцовая тяжесть. Он смотрел на Лололошку сквозь пелену слез и пота, и в его взгляде — только безмолвная, жалкая мольба. Мольба даже не о пощаде, а о том, чтобы всё это просто прекратилось. Чтобы его стерли, уничтожили, растворили в этой темноте, лишь бы не чувствовать, как ржавый металл вгрызается в его кости, и, что еще хуже, как его собственная совесть одобряет каждую нанесенную ему рану. Джон лежал, уткнувшись мокрой щекой в холодный бетон, и тихо, хрипло дышал. Из его горла больше не вырывались крики — только прерывистый, сдавливающий грудь скулеж. Он сдался. Он позволил этому кошмару полностью поглотить себя, признавая свое поражение перед тихим, ласковым монстром с лицом его лучшего друга. Ло медленно поднялся на ноги и в очередной раз направился к забитым хламом стеллажам. Он никуда не спешил. На этот раз он не стал выбирать тяжелые или сложные приспособления. Его пальцы скользнули по полке и остановились на самом простом, обыденном предмете. Это был обычный нож. Самый заурядный кухонный нож с потемневшей от времени деревянной рукоятью и слегка зазубренным лезвием. Обыденность этого оружия делала его в сто раз страшнее любого пыточного приспособления — Джон слишком хорошо знал, как легко сталь режет плоть. Ло вернулся и опустился на колени рядом с поверженным Джоном.  — сделаю тебе одолжение, — тихо сказал Ло, ласково коснувшись кончиком лезвия шеи Джона, прямо под челюстью. — Ты такой милый когда плачешь…  Джон не мог ответить — свинец в горле лишил его голоса, но его глаза, полные первобытного ужаса, умоляли о пощаде. Ло медленно перенес лезвие на грудь Джона, как раз туда, где сквозь разодранную рубашку виднелась бледная кожа. И начал давить. Это не был быстрый удар. Ло действовал с пугающей, размеренной аккуратностью. Джон чувствовал каждое мгновение этой пытки: как тупое лезвие сначала натягивает кожу, как она с тихим, влажным треском лопается, и как холодная сталь начинает протискиваться сквозь живую плоть. Ло погружал нож миллиметр за миллиметром, преодолевая вязкое сопротивление мышц.  Но самым страшным было другое. Нож не приносил жара. Напротив, от лезвия во все стороны по телу Джона начал расползаться парализующий, могильный холод. Кровь, струящаяся из раны, казалась ледяной водой. С каждым миллиметром, на который нож уходил вглубь его груди, конечности Джона немели всё сильнее. Пальцы на уцелевшей руке окоченели, дыхание стало редким и прерывистым, а перед глазами поплыл вязкий, синеватый полумрак. Это была пытка медленным угасанием, где холод вытеснял из него саму жизнь. Ло погрузил клинок по самую рукоять. Сердце Джона, скованное этой ледяной коркой, сделало последний, судорожный, невероятно тяжелый толчок... и замерло. Мир подвала окончательно поглотила черная, беззвучная бездна. Джон умер. *** В следующую секунду реальность жестоко, с размаху швырнула его обратно в сознание.  Джон резко дернулся на полу, издав дикий, задушенный хрип. Он широко раскрыл глаза, судорожно хватая ртом холодный воздух гостиной. Сердце колотилось как сумасшедшее, ребра ныли, словно по ним действительно били. Джон испуганно прижал ладонь к грудине — туда, куда во сне вошло лезвие. Пальцы нащупали лишь влажную от пота ткань футболки. Цел. Кожа сухая, крови нет. Он быстро поднял руку перед лицом, шевеля пальцами. Все на месте. Никаких дыр, никаких повреждений. В полумраке пустой квартиры царила глухая, мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сиплым дыханием самого Джона и тихим гулом холодильника из кухни. Он был абсолютно один. Вся эта огромная, холодная коробка квартиры принадлежала только ему, и делить этот кошмар было не с кем.  Именно в эту секунду на смену секундному испугу пришло другое чувство. Оно навалилось на него тяжелой, ледяной плитой, выдавливая из легких остатки воздуха.  Отчаение.  Бездонное, темное и абсолютно глухое.  Джон медленно опустил руки и уставился в серый потолок. В голове пульсировала тупая боль. Трое суток бессонницы, литры энергетиков, таблетки, психозы... И ради чего? Ради того, чтобы всё равно упасть на ковер и пережить этот ад внутри собственного разума. Он не мог победить биологию. Он не мог не спать вечно. Мозг всё равно заберет свое, и каждый раз, когда веки Джона будут тяжелеть, на пороге его сознания будет стоять Лололошка. Джон закрыл глаза. На его бледную, исхудавшую щеку скатилась одинокая горячая слеза, но на лице не отразилось ни одной эмоции. Губы сжались в тонкую, прямую линию. Вместе с этой слезой из него улетучились последние остатки сопротивления.  Борьба потеряла смысл.  — «Хватит», — подумал Джон, чувствуя, как его снова начинает непреодолимо клонить в сон — измученный до предела организм требовал продолжения отдыха, несмотря на пережитый ужас.  Джон больше не стал тянуться к тумбочке за телефоном, не стал зажигать свет и судорожно варить кофе. Парень лишь добрался до своей кровати, натянул одеяло до самого подбородка и вытянулся по всей длине кровати, позволяя холоду спальни окутать его тело.  Джон глубоко, спокойно вздохнул и расслабил плечи, добровольно закрывая глаза и позволяя сознанию снова начать плавное скольжение вниз, в темноту. Туда, где его уже заждались.