Как переспать с конкурентом и получить роль (или оральное искусство)

«Говорят, что трещина появляется не в момент удара.

Она появляется в тот миг,

когда ты понимаешь,

что человек напротив тебя — не враг.

И никогда им не был».

_____________________________

      Съёмки «Крови на асфальте» шли уже третий месяц, и за это время никто на площадке так и не понял, что происходит между двумя главными актёрами.       Днём они были врагами. В буквальном смысле: прокурор и мафиози, которых сценарий сталкивал лбами в каждой второй сцене. Чонгук и Тэхен рычали друг на друга, швыряли через всю комнату, били кулаками в стены в миллиметре от лица партнёра. Их драки выглядели настолько реальными, что каскадёры маялись от безделья и чувствовали себя декорацией. Звукорежиссёр однажды признался, что ему приходится убирать из записи лишние звуки — слишком уж натурально они дышали, слишком уж искренне матерились сквозь зубы.       Режиссёр Юн Хёну был в экстазе. Он расхаживал по площадке с таким лицом, будто нашёл нефтяную скважину. «Химия!» — повторял он на каждом совещании, потирая руки. «Вы только посмотрите на эту химию! Я двадцать пять лет ждал такого дуэта. Готов расцеловать Ваших матерей и их утробы».       И никто не спрашивал, куда именно деваются актёры после команды «Снято». Никто не интересовался, почему в одно и то же время, дважды в неделю, а то и трижды, Чонгук и Тэхен одновременно исчезали с площадки и появлялись снова примерно через час — слегка взъерошенные, раскрасневшиеся, с неестественно блестящими глазами. Костюмерша, женщина опытная и видавшая всякое, заметила синяки на запястьях Тэхена и засосы на шее Чонгука, но промолчала. В конце концов, её работа — костюмы, а не моральный облик актёров.       У них была гримёрка. Не та, знаменитая, номер четыре, где всё началось ещё на кастинге, а другая, в дальнем конце павильона, рядом с чёрным ходом для уборщиков. Старая каморка с облупившейся краской, продавленным диваном и тусклой лампочкой, которая вечно мигала. Тэхен отыскал её в первую же неделю съёмок, раздобыл ключ и однажды вечером просто вложил холодный металл в ладонь Чонгука. «Держи. На случай, если захочешь обсудить сценарий».       Чонгук посмотрел на ключ, потом на Тэхена. «Обсудить сценарий?»       «Ну, или что-то другое», — ответил Тэхен, и его улыбка была как у кота, который точно знает, что сливки уже украдены.       И это «что-то другое» начало происходить с пугающей, почти наркотической регулярностью. Они не договаривались. Это случалось само собой: взгляд через всю площадку, короткий кивок, и вот уже оба, под разными предлогами, скрывались за дверью с облупившейся краской. Чонгук запирал замок, Тэхен задёргивал шторы, и весь остальной мир переставал существовать.       Они не целовались. Ну, почти не целовались. То, что происходило на продавленном диване, было слишком грубым, слишком голодным, чтобы называться поцелуями. Это были укусы, засосы, жадные прикусывания кожи. Тэхен любил оставлять следы, метить территорию, как дикий зверь, и Чонгук позволял ему это, хотя каждое утро потом замазывал тональным кремом свежие отметины на ключицах. Один раз он не успел, и гримёрша, бросив короткий взгляд, просто протянула ему консилер с более плотным покрытием и отвернулась. Ни слова. Профессионал.       Они не говорили о чувствах. Чонгук запретил себе даже думать об этом слове «любовь». Он убеждал себя, что это просто физиология, просто способ сбросить напряжение после многочасовой ненависти в кадре. Если ты весь день играешь человека, который хочет убить своего врага, к вечеру этого врага хочется трахнуть. Нормальная мужская реакция. Никакой романтики.       Тэхен, кажется, придерживался того же мнения, только никогда не проговаривал его вслух. Он вообще мало говорил, когда они оставались вдвоём. Его слова были скупыми, отрывистыми, а действия — красноречивее любых признаний. Он брал то, что хотел, и давал то, что Чонгук не решался попросить. Идеальный симбиоз.       Однажды вечером, после затяжной смены, они лежали на диване в полной тишине. Тэхен курил, выпуская дым в потолок. Чонгук, который терпеть не мог запах сигарет, почему-то не просил его остановиться. Он смотрел, как тонкая струйка дыма поднимается к лампочке, рассеивается в тусклом свете, и думал о том, что их отношения напоминают ему трещину в штукатурке на стене напротив. Вроде бы ничего серьёзного, ерунда, волосяная линия. Но проходит месяц, второй, третий — и трещина становится шире. Глубже. Опаснее. «Почему мы вообще это делаем?» — спросил он вслух, не ожидая ответа.       Тэхен повернул голову. В полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора, как у статуи. «Потому что ты меня ненавидишь. А я тебя. И это единственный способ не убить друг друга». «Я тебя не ненавижу», — сказал Чонгук тихо.       Сигарета застыла в пальцах Тэхена. Пепел упал на диван, но никто этого не заметил. «Тогда что?» — спросил он.       Чонгук не ответил. Он не знал ответа. Вернее, знал, но был не готов произнести это вслух. Слово на «л» пульсировало где-то в гортани, но он сглотнул его, запихнул обратно, запер на замок крепче, чем дверь в гримёрку. Потому что признаться даже самому себе значило проиграть. А проигрывать Чон Чонгук не умел. Не в этой жизни и не при таких обстоятельствах.

***

      Сценарий с каждой неделей становился мрачнее. Персонаж Тэхена — главарь мафиозного синдиката Ким Минджэ — медленно погружался в безумие. Ему предстояло предать лучшего друга, убить невинного свидетеля, поджечь дом, в котором прошло его детство. Сценаристы не жалели чёрной краски, и Тэхен впитывал её, как губка.       Чонгук начал замечать перемены где-то на второй месяц. Сначала это были мелочи: Тэхен перестал шутить в перерывах между дублями, перестал смеяться над кривляниями осветителей. Потом мелочи стали крупнее: он приходил на площадку уже мрачным, с тёмными кругами под глазами, и молча сидел в углу, перечитывая сценарий. Его губы беззвучно шевелились, повторяя одни и те же реплики снова и снова, как заклинание.       Гримёры шептались, что он гений. Осветители шептались, что он псих. Истина, как обычно, лежала где-то посередине. «Что с тобой творится?» — спросил Чонгук однажды, отведя его в сторону после очередной сцены, где Тэхен играл ярость так убедительно, что у ассистентки началась истерика. «Ничего. Я в образе. Это метод», — ответил Тэхен, не глядя на него. Его глаза были стеклянными, направленными куда-то внутрь себя. «Метод Станиславского не включает доведение коллег до нервного срыва». «Отстань, Чон. Я справлюсь».       Чонгук отстал. И это было его главной ошибкой.       Первый инцидент случился на пятой неделе. Снимали сцену в баре: персонаж Тэхена должен был ударить статиста, который пытался его шантажировать. Удар был постановочный, лёгкий, едва касаясь скулы. Но Тэхен вложил в него слишком много силы, и парень улетел в декорации, разбив нос о стойку. Кровь хлынула на бутафорский пол, кто-то вскрикнул, съёмки остановили.       Тэхен стоял над пострадавшим и смотрел на свою руку, будто она принадлежала не ему. «Прости. Я не хотел», — произнёс он безжизненным голосом. Но его глаза говорили другое. В них горело что-то тёмное и голодное, что-то, чему Чонгук не мог подобрать названия.       Второй инцидент произошёл через три дня. Сцена в подпольном клубе: по сценарию Тэхен должен был швырнуть стул в сторону прокурора, но промахнуться, и стул врезался бы в стену. Однако в последний момент Тэхен передумал, схватил второй стул и с размаху обрушил его на спину каскадёра, который страховал Чонгука. Дерево разлетелось в щепки с таким грохотом, что все на площадке пригнулись.       Каскадёр, бугай с бычьей шеей, кряхтя поднялся и потирал спину. «Нормально, жить буду. Но, блин, аккуратнее, Тэхен-сси. Я не железный».       Чонгук, который стоял в стороне и наблюдал за этой сценой, медленно похлопал в ладоши. «Браво», — произнёс он ледяным тоном, выделяя каждый слог. «Мой экранный враг, вселяющий ужас в сердца зрителей, только что чуть не убил каскадёра. Знаешь, если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы с ролями, можешь смело идти в рестлинг. У тебя талант к разрушению».       Тэхен резко обернулся. В его глазах заплескалась злость — настоящая, не экранная. «Заткнись». «Серьёзно, Тэ, — Чонгук подошёл ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Напомни мне никогда не давать тебе в руки ничего ценного. Антиквариат. Фарфор. Мою коллекцию фигурок Мстителей. Если ты со стулом такое вытворяешь, страшно представить, что будет с Халком».       Вокруг нервно рассмеялись. Шутка немного разрядила обстановку, но смех Тэхена прозвучал как струна, которую перетянули и вот-вот она лопнет. «Очень смешно, Чонгук-хён», — бросил он и ушёл в свою гримёрку, не дожидаясь окончания смены.       Чонгук смотрел ему вслед, и улыбка медленно сползала с его лица. Впервые за всё время их знакомства он почувствовал не раздражение и не страсть, а страх. Настоящий, липкий страх, который сжимал горло холодными пальцами.       Он боялся не за себя. Он боялся за Тэхена.

***

      Двадцать восьмое октября. Холодная осенняя ночь, искусственный ветер, запах пыли и металла. В павильоне выстроили грандиозную декорацию: узкий бетонный мост, стилизованный под старый Сеул, возвышался на четыре метра над полом. Внизу расстелили маты, проверили страховку, ещё раз проинструктировали обоих актёров. Всё было стандартно, рутинно, как десятки других трюков, которые они выполняли до этого.       По сценарию шла финальная конфронтация. Прокурор Чон Минхёк загнал мафиози Ким Минджэ в угол. Они бились на мосту под порывами искусственного ветра, и в конце сцены Минджэ, обезумев от ярости, толкал Минхёка вниз, на маты. Падение составляло не больше двух метров. Никакого риска, всё под контролем. «Мотор! Начали!»       Камеры зажужжали. Вентиляторы взвыли, гоня по павильону холодный воздух. Свет выхватил из темноты две фигуры, сцепившиеся в драке на узком бетонном перешейке. «Ты разрушил всё! — орал Тэхен, и его голос отражался от стен ангара многократным эхом. — Ты украл у меня брата, ты украл у меня семью, ты украл мою жизнь! Я убью тебя, слышишь?!»       Чонгук отступал, тяжело дыша. Его лицо было залито бутафорской кровью, рубашка разорвана, и выглядел он как загнанный зверь. «Твой брат был убийцей, Минджэ. Ты сам это знаешь. Ты всегда это знал». «Не смей!» — взревел Тэхен.       И бросился на него.       Они сцепились. Удар, блок, контрудар — всё как на репетиции, отработано до автоматизма. Чонгук пошатнулся, Тэхен схватил его за грудки, и в этот момент что-то изменилось. Чонгук поднял глаза и увидел лицо Тэхена.       Это было не лицо актёра, погружённого в роль.       Это было лицо человека, который больше не контролирует себя. Глаза горели таким бешенством, таким незамутнённым гневом, что Чонгук на секунду забыл, что они на съёмках. Ему показалось, что он действительно стоит перед человеком, который хочет его убить. Не персонажа — его, Чон Чонгука. «Тэ-Тэ», — прошептал он, выпадая из роли. «Тэ, стоп. Остановись».       Но Тэхен не услышал. Или не захотел услышать.       Он толкнул.       Это не был постановочный толчок, отработанный с каскадёрами. Не был мягкий, направленный в сторону матов. Он толкнул со всей дури, оттолкнул от себя, выбросил вперёд с той же яростью, с какой двумя неделями ранее разбил стул о спину каскадёра. Чонгук не успел сгруппироваться. Он полетел вниз, но угол падения был не тот, траектория сместилась, маты остались в стороне. Он летел мимо них, прямо на бетонное основание, и в последний момент инстинктивно выставил руку.       Левую.       Звук, который раздался в тишине павильона, был неестественным и страшным. Хруст кости перекрыл вой ветродуев, прокатился эхом от стены до стены и врезался в уши каждому, кто находился в павильоне. Позже очевидцы будут говорить, что этот звук им снился ещё неделю. Что они просыпались посреди ночи от его отголосков.       Чонгук рухнул на бетон. Спина, плечи, затылок — всё ударилось о твёрдую поверхность, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось в левой руке. Она горела. Нет, не горела. Она взорвалась изнутри, как будто кто-то залил в кость расплавленный свинец и он растекался теперь по венам, по суставам, по каждому нервному окончанию.       Он хотел закричать, но воздух исчез из лёгких, и крик застрял где-то в гортани, превратившись в сдавленный, животный стон. Такой низкий и хриплый, что у гримёрши, стоявшей в десяти метрах, подкосились ноги, и она осела на пол.       Чонгук повернул голову. Медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела. Он посмотрел на свою левую руку и увидел её — вывернутую под неестественным углом, как будто приставленную от чужого тела. Пальцы не двигались. Кожа на запястье быстро набухала синевой.       Из глаз потекли слёзы. Не от боли, хотя боль уже вышла за пределы всего, что он когда-либо испытывал, и пульсировала теперь в висках, в челюсти, в животе, везде одновременно. Слёзы текли от осознания. Мысль, простая и разрушительная, билась в голове, как испуганная птица: «Моя рука. Я актёр. Моя левая рука».       Наверху, на мосту, Ким Тэхен застыл.       Он смотрел вниз, на крошечную фигурку, распластанную на бетоне, и не мог пошевелиться. Мозг просто отключился, залитый белым шумом. Он видел руку Чонгука, вывернутую так, как человеческая рука не должна выворачиваться, и какая-то часть его всё ещё ждала, что сейчас режиссёр крикнет: «Стоп! Снято!», что Чонгук сейчас поднимется с бетона и скажет своим обычным сухим тоном: «Ну как, достаточно убедительно, или ещё дубль?».       Тишина звенела в ушах, пока её не разорвал чей-то истошный вопль: «Скорую! Звоните в скорую! Быстро!»       Этот крик вернул Тэхена в реальность, и реальность оказалась страшнее любого кошмара.       Он спрыгнул вниз, не чувствуя, как подвернулась нога. Упал на колени рядом с Чонгуком, схватил за плечи, но тут же отдёрнул руки, боясь сделать ещё хуже. Его трясло так сильно, что зуб на зуб не попадал. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвалось только бессвязное бормотание: «Прости, прости, я не хотел, я не специально, прости, пожалуйста, прости, пожалуйста...»       Чонгук повернул голову. Очень медленно, очень осторожно. Их глаза встретились.       И Тэхен увидел в этих глазах не гнев. Не боль. Не страх. Хуже. Он увидел сомнение. Страшный, невысказанный вопрос, который ударил больнее любого удара. «Ты толкнул меня сильнее, чем надо», — прошептал Чонгук одними губами. Голоса не было, только хриплый выдох. «Ты специально?»       Тэхен зарыдал. Это был не красивый плач из дорам, не сдержанные слёзы, которые катятся по щеке под трогательную музыку. Это был уродливый, животный вой, полный соплей и отчаяния. Он цеплялся за рубашку Чонгука, за его плечи, за что угодно, и кричал сквозь рыдания: «Нет! Нет, клянусь тебе, нет! Я не хотел, клянусь своей жизнью, клянусь чем угодно, я не специально!»       Чонгук закрыл глаза. Сознание утекало медленно, как вода сквозь пальцы. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, был вой сирены скорой помощи и голос Тэхена, который всё повторял и повторял его имя.

***

      В больничной палате пахло хлоркой, просроченными лекарствами и страхом. Чонгук лежал на узкой койке, уставясь в белый потолок, и думал о том, что больничные потолки, наверное, специально делают такими скучными, чтобы пациентам хотелось поскорее выздороветь и уйти.       Его левая рука была закована в гипс от пальцев до плеча — огромная белая конструкция, похожая на неудачную скульптуру современного художника. Операция длилась почти четыре часа: сложный перелом лучевой кости со смещением, раздробленная головка локтевого сустава, множественные осколки. Поставили две титановые пластины и семь винтов. Врач, немолодой мужчина с уставшим лицом, сказал, что ему повезло: кость можно восстановить, нервы не задеты. Но реабилитация будет долгой. Полгода минимум. Может, дольше.       Съёмки «Крови на асфальте» поставили на паузу на неопределённый срок.       В палате было тихо. Телевизор не работал, телефон разрядился, книгу, которую принесла Сохён, Чонгук читать не мог, потому что держать книгу одной рукой было неудобно. Оставалось только лежать и смотреть в потолок, прокручивая в голове момент падения. Раз за разом. Как заевшая пластинка.       Дверь скрипнула.       Тэхен вошёл совершенно бесшумно, как призрак. Он выглядел даже хуже, чем Чонгук после операции: бледный до синевы, щёки впали, глаза красные и опухшие, волосы в полном беспорядке. Одет он был в мятую футболку и джинсы, как будто не переодевался уже несколько дней. В одной руке он держал букет цветов, купленный, судя по обёртке, в автомате на первом этаже, а в другой — пакет с мандаринами. «Можно?» — спросил он хрипло, и его голос сорвался на полуслове.       Чонгук повернул голову. Обезболивающее, которое ему вкололи час назад, делало мир мягким и немного размытым, а его самого — удивительно разговорчивым. И очень, очень честным. «О», — сказал он заплетающимся языком и попытался сфокусировать взгляд на госте. «Пришёл. Мой личный убийца. Заходи, убийца. Стул бери. Вон там стул. Или на кровать садись. Только аккуратно, а то у меня тут, — он покосился на гипс, — стратегический объект».       Тэхен вздрогнул от слова «убийца», но ничего не сказал. Он послушно придвинул стул, сел, положил цветы на тумбочку. Мандарины поставил рядом. Его пальцы заметно дрожали. «Чон-хён, я...» — начал он, но осёкся, не зная, как продолжить. «Подожди, — перебил его Чонгук. — Дай я первый. У меня, знаешь ли, тут целая речь заготовлена. Я её репетировал, пока ты шёл сюда. Ну, мысленно. Три часа репетировал».       Он перевёл мутный взгляд на свой гипс, возвышающийся над кроватью, как белая башня. «Смотри, — сказал он, кивая на гипс. — На что это похоже? Только честно».       Тэхен посмотрел. «На гипс», — осторожно ответил он, явно не понимая, к чему клонит Чонгук. «Нет. Ты не угадал. Это, — Чонгук сделал драматическую паузу, насколько это вообще было возможно в его полулежачем положении, — член. Огромный белый член. И мне с ним ходить три месяца. А потом, когда гипс снимут, люди будут просить оставить автограф. Представляешь? Подходят фанатки и такие: "Оппа, распишитесь на своём гипсовом члене, пожалуйста". Прекрасный сценарий. Самый креативный в моей карьере».       Тэхен издал странный звук, представлявший собой нечто среднее между смехом и всхлипом. «Ты шутишь», — сказал он неуверенно. «Разумеется, я шучу, — подтвердил Чонгук, с трудом фокусируя взгляд на его лице. — Потому что если я перестану шутить, мне придётся начать орать. А у меня нет сил орать. Все силы ушли на операцию и на эту потрясающую белую башню. Поэтому я выбрал шутки. Это моя стратегия выживания, Тэхен-а. Ты меня сломал, а я над этим шучу. Понимаешь?»       Тэхен опустил голову. Плечи затряслись, и Чонгук понял, что он снова плачет, просто на этот раз молча, беззвучно, что было ещё страшнее, чем давешний вой. «Я не знаю, как мне жить дальше», — прошептал Тэхен в пол. «Я сломал тебя. Я разрушил всё. Твою руку, твою карьеру, фильм... Прости меня. Прости». «Так, стоп, — Чонгук попытался приподняться на локте, но боль прострелила плечо, и он передумал. — Во-первых, я правша. Ты в курсе? Нет, ты не в курсе, потому что ты вообще ничего обо мне не знаешь, кроме того, что у меня коллекция фигурок Мстителей, и что я не люблю сигаретный дым. Так вот, я правша. Левая рука для меня — это как сумка. Дорогая, брендовая, которую ты, кстати, разбил. Но сумка».       Он перевёл дыхание и продолжил: «Во-вторых, насчёт карьеры. Ты, конечно, молодец. Толкнул так убедительно, что я чуть в соседнем павильоне не приземлился. Если после этого фильма тебе не дадут Оскар, я лично пойду в академию и устрою скандал. "Ким Тэхен — лучший толкач в индустрии! Пять звёзд! Рекомендую к использованию в боевиках, триллерах и рестлинге!"».       Тэхен засмеялся, и это был самый ужасный смех, который Чонгук когда-либо слышал. Высокий, истеричный, на грани истерики. Смех сквозь слёзы, когда человек уже сам не понимает, плачет он или смеётся. «Тише», — сказал Чонгук, и его голос неожиданно стал серьёзным, почти жёстким. «Эй. Посмотри на меня. Ну, посмотри же».       Тэхен поднял красные, заплаканные глаза. «Я живой. Рука срастётся. У меня титан внутри, слышишь? Я теперь наполовину робот. Даже круче, чем был. Съёмки доснимут когда-нибудь. Всё будет нормально. Не сразу, но будет. Ты меня слышишь?» «Ты правда так думаешь?»       Чонгук посмотрел на него долгим взглядом — таким долгим, что Тэхен начал отводить глаза. «Нет», — честно ответил Чонгук. «Я так не думаю. Я вообще сейчас мало что думаю, у меня обезболивающее в крови. Но я хочу в это верить, Тэхен-а. И ты должен. Потому что если ты сейчас сломаешься, получится, что ты сломал нас обоих. А это уже, блять, перебор даже для такого талантливого разрушителя, как ты».       Повисла пауза. Долгая, наполненная тиканьем больничных часов и шумом капельницы.       Тэхен протянул руку и осторожно, едва касаясь, взял Чонгука за здоровые пальцы. Сжал. Его ладонь была холодной и дрожащей. «Я не сломаюсь», — сказал он, и по его лицу пробежала тень улыбки, бледной и вымученной. «Обещаю».       Чонгук закрыл глаза. «Вот и славно. А теперь иди. Тебе надо поспать. Ты выглядишь хуже моего гипсового члена».       Тэхен фыркнул. «Ты невозможен». «Я знаю. Иди».       Он ушёл, закрыв за собой дверь бесшумно, как и вошёл. Чонгук остался один в палате, глядя в потолок, и думал о том, что ложь бывает разная. Бывает во спасение. Бывает из страха. А бывает — вот такая, сказанная шёпотом в больничной палате, когда обе стороны знают, что это неправда. «Я не сломаюсь».       Чонгук знал, что Тэхен соврал. Знал с первой секунды, как только услышал его голос. Но он также знал, что иногда человеку нужно разрешение соврать. Чтобы сделать первый шаг к тому, чтобы однажды сказать правду.

***

      Месяц Тэхен держался.       Ровно тридцать дней. Чонгук потом считал по календарю, вычёркивая даты одну за другой. Месяц, в течение которого Тэхен приходил в больницу каждый день. Он приносил книги, которые Чонгук не мог читать, журналы, которые Чонгук листал одной рукой, домашнюю еду, которую готовил сам. Они болтали о всякой ерунде, смотрели дурацкие шоу по больничному телевизору, спорили о том, кто победит в следующем сезоне «Национального певца», и ни разу не говорили о том, что случилось на мосту.       Однажды Тэхен уснул прямо в кресле, сжимая в руке недоеденное яблоко. Чонгук смотрел на его спящее лицо, такое юное и беззащитное во сне, и чувствовал, как где-то в солнечном сплетении разливается тягучее, болезненное тепло. Он хотел протянуть руку, убрать прядь волос с его лба, но гипс не позволял дотянуться. «Я люблю тебя», — прошептал он в тишину палаты, просто чтобы попробовать эти слова на вкус. «И это самая большая, самая ебучая проблема в моей жизни».       Тэхен не слышал. Тэхен спал и видел какой-то свой, одному ему ведомый сон.       А потом всё посыпалось.       Сначала визиты стали реже. Не каждый день, а через день. Потом через два. Потом раз в неделю, и каждый раз Тэхен появлялся всё более взвинченный, дёрганый, с лихорадочным блеском в глазах. От него пахло сигаретами и чем-то ещё, сладковатым и химическим, что Чонгук не мог опознать, но что вызывало у него глухую тревогу. «Всё нормально?» — спрашивал он, и Тэхен кивал слишком быстро, слишком нервно. «Да, просто пробки. Агентство напрягает. Съёмки встали, все на нервах. Ты не бери в голову, тебе сейчас важнее восстанавливаться».       Чонгук брал в голову. Он видел, что Тэхен снова не спит, что у него трясутся руки, что зрачки то сужены в точку, то расширены на всю радужку. Но реабилитация отнимала все его собственные силы — ежедневные упражнения, боль, усталость, — и он не мог вмешаться. Физически не мог.       А потом Тэхен исчез.       Совсем. Неделя. Две. Три. Телефон молчал, на сообщения никто не отвечал, его менеджер, толстый мужчина в очках, бормотал в трубку что-то невразумительное про «тяжёлый период» и «мы работаем над этим».       Чонгук лежал в своей гостиной — его уже выписали, он проходил реабилитацию на дому — и чувствовал, как бессилие разъедает его изнутри, словно кислота. Однажды он не выдержал и набрал Сохён. «Тэхен?» — переспросила она таким тоном, будто это имя теперь было ругательством. «Ты не смотришь новости, Чонгук-а? Ты вообще включаешь телевизор?» «Мой телевизор сломан», — соврал он. На самом деле телевизор был цел, просто Чонгук боялся его включать. Боялся увидеть то, что уже знал. «Тогда включи немедленно. Или открой Naver. Или зайди в Twitter. Куда угодно зайди, ты должен это видеть».       Он открыл Naver и застыл.       Заголовок кричал капслоком: «ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА КИМ ТЭХЕН УСТРОИЛ ПЬЯНЫЙ ДЕБОШ В НОЧНОМ КЛУБЕ КАННАМА». Ниже — фотография: Тэхен, растрёпанный, с безумными глазами, что-то орёт в камеру, рубашка порвана на груди, на скуле кровоточит ссадина. Полицейские пытаются скрутить ему руки за спиной, но он вырывается с такой силой, будто от этого зависит его жизнь. «Это уже третий инцидент за последний месяц», — прочитал Чонгук дальше и почувствовал, как внутри всё холодеет. «Очевидцы сообщают, что актёр находился в крайне неадекватном состоянии, разбил несколько столиков, вступил в драку с персоналом и повредил припаркованный у входа автомобиль».       Через два дня появилось новое видео. Снятое на чей-то смартфон, трясущееся, с плохим звуком. Тэхен, пьяный в стельку, орёт на полицейских, размахивает руками, пинает дверь патрульной машины. В какой-то момент он спотыкается, падает на колени прямо в лужу и начинает смеяться — тем самым жутким, истерическим смехом, который Чонгук уже слышал однажды. Комментарии под видео были одна другой отвратительнее. «Золотой мальчик сгнил», «Позор нации», «Наркоман», «Карьере конец».       Чонгук закрыл телефон, потом открыл снова, пролистал новости дальше и наткнулся на ещё одну: «Подозревается в употреблении кокаина. Агентство отказывается от комментариев. Полиция рассматривает возможность возбуждения уголовного дела».       Он набрал Сохён снова. Голос у него был такой, будто он сам только что упал с моста. «Где он сейчас?» «Кто, Тэхен? — в её голосе сквозила обречённость. — Никто не знает. После того как он разбил машину на скорости сто восемьдесят километров в час, въехал в фонарный столб, чудом выжил и сразу пошёл в клуб, его перестали отслеживать. Даже его агентство не знает, где он». «Он разбил машину?» «Чонгук-а, ты вообще новости читаешь или только заголовки? Он разбил тачку. Потом вышел из покорёженного автомобиля, отказался от госпитализации, сел в такси и поехал в клуб. Потому что он сумасшедший. Твой Тэхен — он реально псих. Он тебя сломал, а теперь он ломает себя, и никто не может его остановить. Ты не можешь его остановить».       В трубке повисла тишина, наполненная только далёким шумом сеульского трафика. «Сможешь узнать его адрес?» — спросил Чонгук. «Зачем?» «Нужно». «Чонгук, не лезь в это! — Сохён почти кричала. — Он на дне! Он погубит тебя вместе с собой! У тебя только начала восстанавливаться рука, у тебя фильм на паузе, у тебя репутация, которую ты строил десять лет! Ты не можешь сейчас рисковать всем этим ради... ради кого?! Ради человека, который сломал тебя?!»       Чонгук закрыл глаза и увидел не ту фотографию из новостей, а другое лицо Тэхена. Заплаканное, разбитое, виноватое, там, в больничной палате. И услышал его шёпот: «Я не сломаюсь».       Соврал. «Я уже погублен», — сказал Чонгук в трубку спокойно и обречённо. «С того самого чёртова поцелуя под дождём. С первой читки, если честно. Так что узнай адрес. Я тебя прошу».       Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, и посмотрел на свою левую руку, которая медленно, очень медленно снова становилась его собственной.