Пусть они содрогнутся

Доходит до Изуку не сразу. Это оказывается сложно осознать в один момент. Стопорящий работу мозг, похоже, просто отказывается иметь со всем этим дело и ему требуется секунда-другая на осмысление. Но проблема в том, что в распоряжении нет этих секунд. Не сейчас. Все происходит слишком быстро, слишком неожиданно, слишком… Катастрофически. Мир кренится и начинает заваливаться, кажется, вот-вот обрушится вместе с самим Изуку, и выдохи принимаются рваться из горла хрипами, которыми остается задыхаться. Он не может. Не справляется. Только не это. Пожалуйста, только не это. Но взгляд сам собой находит нужную светловолосую макушку с волосами-шипами и цепляется за нее, как за якорь. Якорь, который как раз удаляется в сторону трибуны и тащит Изуку за собой, как свой корабль, только что потерпевший крушение. Именно это наконец выводит из оцепенения. Заставляет моргнуть, перевести взгляд на саму трибуну и не в осознании, а в чистом, инстинктивном ужасе дернуться, открыть рот, начать говорить, вопить во все горло, вырывая слова из самого своего нутра вместе с мясом: – Есть доброво… Но даже закончить одну-единственную фразу не получается. Уже в следующую секунду к его рту прижимается ладонь так жестко, что это походит на удар, который, наверное, только чудом не выбивает ему зубы. Каким образом Каччан так быстро сократил расстояние между ними, Изуку не знает; будто ему каким-то образом заранее было известно, что именно вот-вот произойдет, и он уже готовился рвануть в нужную сторону, чтобы успеть вовремя заглушить слова. В этом нет особого смысла. Изуку даже сам не знал, что собирается это сказать! Если бы знал, все равно бы сказал… суть не в этом. Но и на объяснение получше все еще едва ли работающий мозг сейчас не способен. В любом случае, главное исход – вот Каччан уже здесь, закрывает его губы рукой, не позволяя договорить, и одновременно с этим простреливает такой чистой, сцеженной яростью в алых глазах, что даже неясно, как удается не рухнуть замертво под этим убийственным взглядом. Хотя он не знает, как не рухнул замертво еще в тот момент, когда услышал, как со стороны трибуны вдруг донеслось имя: – Бакуго Кацуки. А мир начал крениться. Потому что – нет. Этого не может быть. Нет нет нет нет нет. Только не он! Изуку даже никогда всерьез не беспокоился о Каччане, не думал, что это может произойти с ним. Всегда на каком-то интуитивном уровне был уверен, что это имя не назовут во время Жатвы, и он останется в порядке, в безопасности. Всегда. Это было частью того фундамента, который не позволял его миру разлететься на куски. Речь ведь о… Каччане. Как такое может с ним случиться? Как мир может оказаться настолько несправедлив и ужасен? Но помимо подсознательной уверенности, что такой кошмар не должен произойти ни в какой вариации реальности, были и более конструктивные причины для этой уверенности. Правда были! Все-таки семья Бакуго достаточно богата и влиятельна, как для их дистрикта, так что у Каччана никогда не было потребности в том, чтобы ради еды и денег добавлять новые бумажки со своим именем в общую свалку смерти, из которой потом равнодушная рука случайно выбирает тех двоих, которые в очередной раз отправятся на плаху. Так что его имя там должно повторяться лишь необходимый минимум раз и вероятность того, что он попадется той самой руке, была настолько мизерной, насколько это возможно до достижения того возраста, после которого уже нельзя попасть на игры. Скорее уж Изуку поставил бы на то, что сам окажется тем неудачником, чье имя выпадет. Оно в этой свалке смерти повторяется куда большее количество раз. Хоть он и пытается искать подработки, это не так-то просто для беспричудного восемнадцатилетнего мальчишки из бедной семьи, которого никто не воспринимает всерьез. Так что ему все равно мало чем удается помочь своей маме, которая тащит их маленькую семью и работает чуть не сутками. Конечно, она всегда оставалась против того, чтобы Изуку ради лишнего мешка риса или тех грошей, которые за это дают, рисковал и повышал вероятность выпадения своего имени. Но он все равно тайком это делает. А что еще остается? Мама и без того выматывается и выжимает себя слишком сильно, ей нужна хоть какая-то поддержка, а это единственное, чем Изуку, бесполезный Деку, может более-менее толково помочь, потом притворяясь, будто это все-таки подработки. Но вот они здесь, сам он все еще в безопасности, а в это время Каччан… Каччан… Все-таки теория вероятности – та еще бездна. Может казаться, что, если вероятность какого-то события мизерная, то и нет смысла об этом беспокоиться, самое время расслабиться. А потом жизнь ухмыляется, судьба скалится, вселенная насмехается – а эта мизерная вероятность становится реальностью. Вот как сейчас. Вызваться добровольцем вместо Каччана – это бессознательный инстинкт, который вполне мог бы быть и полностью осознанным решением, если бы у Изуку оставалось на него время. Он знает, что сделал бы это без сомнений и не пожалел бы. Но времени нет. Оно утекает страшными, слишком быстро бегущими секундами. А Каччан… – Только посмей, Деку, – рычит он, сильнее приближаясь к Изуку и нависая над ним, прижимая ладонь к его губам еще крепче. В какой-то другой ситуации такой расклад, возможно, заставил бы сердце биться чаще от трепета и восторга: вся эта близость, ощущение грубоватой на ощупь и очень грубой – увы, но лучше, чем ничего – в касании руки; можно считать успехом уже то, что она не оставляет ожогов, пусть этого и не происходило несколько лет. А еще есть флер разъяренного дыхания, оседающего на лице, и возможность посмотреть в эти злые глаза с такого малого расстояния, что можно разглядеть все оттенки алого в них, оттенки огня и крови. Наверное, такое сочетание, поведение испугало бы кого-то еще в абсолютно любой ситуации, и не то чтобы Изуку совсем не испытывает страха, как никто зная, на что его бывший лучший друг способен. Но это все-таки Каччан, в присутствии которого он, возможно, не всегда выдает полностью адекватные и здравые реакции. Только вот они не в какой-то другой ситуации, а учитывая декорации вокруг них, только что прозвучавшее имя и в целом все происходящее, сейчас единственное, что Изуку может испытать – это ужас. Не перед Каччаном, хотя он отлично видит в его глазах опасность для самого себя. А за Каччана. Который тем временем продолжает ядовито выплевывать слова: – Ты не заберешь у меня это, беспричудный неудачник. Хватит смотреть на меня свысока! Если попытаешься, я все равно вызовусь добровольцем вместо того, кого назовут следующим. А потом вырву твои гребаные кишки через горло еще до того, как ты доберешься до арены. Так что закрой свой поганый рот, Деку. Забавно, но первая мысль, которая мелькает в голове Изуку в ответ на это тихое, ядовитое рычание – это недовольное и осуждающее… Прекрати, Каччан! Если так продолжишь, ты настроишь всех в Лиге против себя, и в итоге никто не захочет становиться твоим спонсором на арене. Будь хоть немного добрее! Наверное, это говорит многое о том, насколько с ним что-то не так. Только запоздало до него доходит, что, если Каччан и правда окажется на арене, ему действительно понадобятся спонсоры, и ужас от этой мысли еще сильнее скручивает те самые кишки, которые только что угрожали вырвать. Не тот это человек, который станет раздаривать улыбки и комплименты, чтобы завоевывать симпатии зрителей. Отстраненно Изуку думает о том, что, наверное, ему все-таки должно быть страшно перед лицом такой ярости и таких слов. Уж кому, как не ему знать, что Каччан вполне способен воплотить свои угрозы в жизнь и, наверное, вырвать ему кишки через горло прямо здесь, наплевав на толпу людей вокруг и на тот факт, что это прямая трансляция, которую смотрят и все дистрикты, и жители Лиги. О, и страх появляется! Определенно. Но относится он к другой части обещания Каччана и к тому факту, что он наверняка это выполнит. Действительно вызовется добровольцем вместо того, кого назовут следующим, если Изуку вызовется сейчас. Просто из какого-то идиотского принципа. Потому что в своей голове, похоже, успел выстроить тот сценарий, в котором это каким-то образом унизит его – если бесполезный Деку отправится на арену вместо него. Хотя во второй раз во время одной Жатвы снова назвать того, чья имя уже названо, не могут, но стать добровольцем, увы, у человека все еще есть право и после этого. А тогда, если Каччан и правда так поступит – все обессмыслится. Он в любом случае окажется на арене. Это ставит в тупик, отметая единственный доступный, точно рабочий вариант его спасения и заставляя ощутить такую отчаянную, воющую безысходность, какой не чувствовал никогда в жизни. Вот теперь Изуку начинает паниковать по-настоящему. Что ему тогда делать?! Во второй раз заменить Каччана он не сможет, потому что уже будет участником игр, одним из трибутов! Но и нельзя вызваться добровольцем вместо добровольца, так что это в любом случае было бы бессмысленно. Прямо-таки какая-то бессмысленность на нескольких уровнях. Может быть, попросить кого-то другого, на чью помощь Каччан мог бы согласиться?.. Внутри все холодеет от этой мысли. Изуку и правда сейчас подумал о том, чтобы отправить на смерть, в этот кошмар, который представляет из себя арена, кого-то еще? Нет, это не вариант. Но какие тогда варианты есть?! Проблема еще и в том, что это он сам воспринимает Жатву, арену и игры, именно как кошмар, которого всеми силами следует избегать. А Каччан… Еще когда они были детьми – и друзьями, как же много времени с тех пор прошло, – он часто говорил об играх с воодушевлением и восторгом, как о пути к величию. Мечтал о том, как сам там окажется; как вызовется добровольцем ради этого, если понадобится; как станет Победителем, познает величие и поселится в деревне Победителей, всем наглядно демонстрируя, кто тут самый крутой. В такие моменты Изуку всегда ощущал от его слов ужас. Для него в этом не было никакого величия, никаких поводов для восторга или воодушевления. Он смотрел игры со слезами, стоящими в глазах, со страхом и ужасом, сжимающим сердце, с сочувствием и жалостью, подкатывавшими к горлу тошнотой. А Каччан наблюдал за его реакциями с презрением и называл жалким, когда Изуку захлебывался в рыданиях, глядя на очередного истекающего кровью и умирающего человека там, на экране, на арене. Но при этом, хотя он всегда пытался притвориться, будто его все это никак не задевает и вообще ничего для него не значит, и сам Каччан всегда мрачнел и хмурился, глядя на очередную смерть. Хотя взгляда не отводил. С тех они разошлись в разные стороны, когда оказалось, что Изуку беспричудный, их дружба планомерно разрушилась, от нее, наверное, уже даже осколков не осталось, которые можно было бы склеить, а Каччан теперь его ненавидит. Наверное, станет ненавидеть только еще сильнее, если вызваться добровольцем вместо него; хотя под вопросом, а возможно ли вообще сильнее. Но какая к тому моменту уже будет разница? Все равно там, на арене, у Изуку не останется ни шанса на победу, он отлично это осознает. Даже тот факт, что перед отправлением туда трибутам вкалывают сыворотку, временно лишающую причуд, едва ли увеличит его шансы. Так что ему в любом случае не придется с этим новым уровнем ненависти столкнуться. Вообще-то, умирать Изуку совсем не хочет, конечно. Но если ради Каччана… Рассуждает ли он все еще так же? Считает ли, что попасть на игры – это не кошмар, а какая-то привилегия, путь к величию? Судя по его словам, сказанным только что – кажется, будто да. Но Изуку все это время с ужасом ждал момента, когда однажды Каччан воплотит в жизнь то, о чем говорил еще в детстве, и действительно вызовется добровольцем. К его облегчению, годы шли. Шли. Шли. Пусть они стали абсолютно чужими друг другу людьми и спросить, действительно он до сих пор этого хочет, возможности больше не было – а ничего такого все же не произошло. Хотя это не значит, что мнение Каччана изменилось, конечно. Всегда остается вероятность, что все дело, например, в его родителях. Пусть привязанность в семье Бакуго иногда выражают специфичным образом – руганью и криками, – но Изуку никогда не сомневался, что эта привязанность есть, крепкая и сильная. Поэтому, может быть, как раз ради них… Так или иначе, а теперь имя Каччана все равно попалось равнодушной руке, перебирающей имена в свалке смерти, но он вместо того, чтобы испытывать ужас от открывающихся кошмарных перспектив, сейчас с презрением и яростью смотрит на Изуку, который посмел попытаться вызваться ради него добровольцем. Ощущение загнанности в кошмарный тупик становится все сильнее. Потому что он знает: у Каччана может быть множество недостатков, но привычки впустую разбрасываться словами за ним никогда не наблюдалось. Раз уж сказал, что в любом случае попадет на арену во время этой Жатвы, любым путем, в том числе вызвавшись добровольцем вместо случайного человека – значит, попадет. Никакого спасения, никакую протянутую руку не примет. Наоборот – разозлится из-за этого сильнее. Как сейчас и делает. Пока Изуку судорожно, панически перебирает в голове варианты того, как теперь из этого выкрутиться и своего бывшего лучшего друга спасти, с трибуны опять громом звучит имя: – Бакуго Кацуки. Теперь чуть настойчивее и напряженнее, проливаясь сквозь шум в ушах несмотря на то, что он сейчас вообще не в состоянии концентрироваться за чем-либо, кроме разъяренных алых глаз напротив. Только краем зрения может уловить, как стоящие по периметру про-герои начинают приближаться к ним, очевидно, чтобы потащить Каччана на трибуну силой, если вдруг придется. Для Изуку время сейчас потеряло хоть какой-то смысл, он, кажется, вообще не способен его ощущать, оно одновременно и несется вперед на невероятной скорости, и тянется жвачкой. Но, видимо, раз все до такого дошло, это длилось слишком долго – тот схлопнувшийся в никуда момент, пока они стояли и упрямо сверлили друг друга взглядами. Один – с ужасом. Второй – с яростью. Так что Каччан раздраженно тцкает языком и наконец все-таки убирает руку со рта, отступая на шаг, а Изуку инстинктивно, по наитию движется за ним, ощущая, как ужас затягивается на горле удавкой, сквозь хватку которой вырывается хриплое и отчаянное: – Каччан… Ему хочется схватить. Удержать. Не позволить. Плевать на последствия. Плевать на про-героев, которые тут же появятся рядом и скрутят. На все плевать. Лишь бы остановить этот кошмар. Лишь бы… – Не приближайся, Деку, – зло, с отвращением выплевывает Каччан, напоследок прожигает Изуку еще одним разъяренным взглядом, а затем наконец отворачивается. Распрямляет плечи. С гордым и непоколебимым видом отправляется на трибуну так, будто идет за какой-то наградой, а не туда, где его ждет только смерть. Несмотря на весь ужас, застывший Изуку не может не ощутить восхищение, глядя на него. На ту внутреннюю силу, с которой он принимает свой приговор. Все время, пока ему остается только смотреть в удаляющуюся спину Каччана, он продолжает, и продолжает, и продолжает судорожно прокручивать в голове варианты того, как спасти его от всего этого. Заставляет свой наконец кое-как заработавший мозг соображать за пределом возможностей, прокручивая тысячу мыслей, сценариев в голове за раз. Едва удерживает себя от того, чтобы все-таки сорваться с места и сгрести в охапку, не пустить физически, но знает, что сделает этим только хуже. Рот опять открывается и из него чуть не вырываются слова о добровольце… Но приходится усилием воли себя от этого остановить. Если Каччан вызовется следующим добровольцем, его, вполне вероятно, начнет переполнять жажда мести, желание отплатить Изуку за то, что тот сделал, а ему нельзя будет на такое отвлекаться, когда нужно сконцентрироваться на том, чтобы победить. В таких случаях мозг должен оставаться ясным и трезвомыслящим, а жажда мести замутнит суждения и только собьет с нужного курса. Правда, если они окажутся на арене вместе, то хотя бы будет шанс как-то помочь ему на этом пути к победе… Но примет ли Каччан помощь от бесполезного Деку? Скорее уж погибнет, чем сделает это. Пока Изуку судорожно размышляет, прикидывая имеющиеся у него варианты и пытаясь понять, какой из них лучший в ситуации, когда все они – катастрофа, самый огромный кошмар из всех возможных, его персональный ужас воплощается в жизнь: Каччан уже делает шаг на трибуну. Непоколебимо. Твердо. Все. Теперь поздно. Стоит тому, чье имя названо, оказаться там – и он становится трибутом. Больше добровольцем вместо него стать невозможно. Этот факт подкашивает Изуку так, что он падает, практически рушится на колени и, отдаленно услышав какой-то страшный, сломленный, обреченный звук, только запоздало понимает, что тот вырвался из собственного горла. Ничего хуже этого на Жатве произойти не могло. Или не могло произойти в принципе. Но… Каччан ведь сильный, да? Очень, очень сильный. Как внешне, так и внутренне. Даже без своей причуды, на которую привык полагаться, но которой на арене у него не будет. Да, это многое усложнит, но… у него все равно есть все шансы победить! Он упрямый, целеустремленный, всегда добивается того, чего хочет. Его никто не сможет сломать ни в каком из смыслов. Так что все будет хорошо. Будет. …ничего уже не будет хорошо. Нет, Изуку верит в возможность победы Каччана, конечно, верит, пусть и до одури боится обратного. Но с каждым годом, проведенным за просмотром игр, у него в голове все отчетливее мелькала мысль: есть ли в них вообще Победитель? Да, есть тот, кто выживает. Это безусловно. А именно Победитель? После того кошмара, через который приходится пройти, ощущают ли они себя Победителями? Что на деле скрывается там, за победной сияющей улыбкой, которую им демонстрируют экраны после игр? Так что Изуку не хотел бы, чтобы Каччану вообще пришлось с таким столкнуться, и готов был сделать все, лишь бы его от этого оградить. Только вот на деле все свелось к единственному доступному варианту, который по итогу оказалось тупиковым. А Изуку опять доказал справедливость своего звания бесполезного Деку. Теперь Каччану предстоит совсем не увеселительная прогулка. Может быть, он сам все еще думает, что это какая-то привилегия, путь к величию. Может быть, считает везением тот факт, что его имя наконец вытащили из свалки смерти. Но Изуку уверен, что у него не выйдет легко убить другого человека. Не в физическом смысле. Конечно, Каччан убьет, когда придет время. Наверняка сделает это без колебаний. Но равнодушно? Без эмоций? Ничего не ощутив? Так, чтобы это совсем не ударило по его нутру отдачей, ни на секунду не надломило? В это Изуку не верит. Хотя Каччан предпочитает прятать свое сердце за злобой, агрессией, руганью и взрывами, оно у него все-таки есть, в этом сомнений никогда не было. Даже если он сумеет победить и вернуться, все случившееся оставит на нем ужасный след. Ему придется убивать людей. Еще не было ни одного победителя, которому удалось бы этого избежать. Даже те немногие, которые доходили до победы, держась особняком от остальных и ожидая, пока они сами друг друга перебьют – и им кого-то убивать все-таки в определенный момент приходилось. Как минимум ближе к финалу, когда трибутов становилось все меньше, а желание выжить сталось все более отчаянным, оглушающим и животным. Ну а Каччан и вовсе не тот человек, который будет оставаться в стороне. Нет, он, наоборот, бросится в самую гущу событий, в кровавую бойню первым, чтобы показать себя и ни на секунду не позволить заподозрить в нем слабака какого-то. Когда из горла Изуку вырывается жалобный скулеж, он не успевает это остановить. Каччан либо умрет, либо все-таки вернется – он обязан вернуться, – но с ужасным грузом за плечами, который ему уже никогда не сбросить. Конечно, все-таки лучше так, чем если не вернется вообще. Но осознание последствий… Это больно. Это так, так больно, что никакая физическая боль не сравнится – у Изуку столько шрамов от ожогов, он знает, о чем говорит. Сильнее боли ему испытывать не приходилось. Когда Каччан становится там, на трибуне, лицом к толпе, с гордо вздернутым подбородком и решительным, мрачным огнем, полыхающим в алых глазах, то на Изуку не бросает ни единого взгляда, будто его и вовсе больше не существует. Наверняка считает такую реакцию жалкой, никчемной, подтверждением того, какой он бесполезный Деку, а по периферии зрения можно даже заметить, как и остальные бросают на него, скорчившегося на земле, полные жалости взгляды. Но Изуку плевать, что о нем думают сейчас. Его лучший друг… бывший лучший друг отправляется на арену, поэтому он считает, что может позволить себе быть настолько жалким, насколько это возможно. Запоздало ощущает, что у него все лицо влажное – когда только успел начать плакать? – и шмыгает носом, ткнувшись невидящим взглядом перед собой и судорожно сжимая кулаки, сгребая в них грязь на земле. К ужасу начинает примешиваться злость. Почему все так несправедливо? Почему эта система до сих пор существует? Почему она вообще хоть когда-то начала существовать? Почему детей отправляют убивать друг друга, а остальные просто… терпят это? Молча. Смиренно. Весь Мусутафу притихает, наблюдая за кровавым кошмаром, который разворачивается на экранах перед ними. Более того – в Лиге еще и этим наслаждаются! Взгляд Изуку приподнимается и натыкается на одного из про-героев, стоящих по периметру, и злость лишь увеличивается, обжигает изнутри похлеще причуды Каччана. Когда-то, будучи еще детьми – и друзьями, – они оба мечтали стать такими же. Про-героями. Теми, кто, вроде как, защищает их всех. Потом у Изуку не оказалось причуды, мечта разбилась, как и вся его жизнь, в общем-то. Но теперь, глядя на этих людей, он с отвращением думает, что и не хотел бы ее воплощения в жизни. Защищают их всех? Хах. Да они бы без сомнения потащили Каччана, всего лишь восемнадцатилетнего мальчишку, туда, на арену, швырнули бы его в мясорубку, если бы вздумал упираться! Еще и выставили бы его каким-то бунтовщиком или еще кем! Не было бы ни секунды колебания, ни тени сочувствия. Наверное, Каччан все еще мечтает быть про-героем, да? Но Изуку… Больше нет. Даже будь у него причуда – нет. Ему вдруг хочется яростно зарычать, наброситься на про-героев, на равнодушную руку, вытащившую имя Каччана из свалки смерти – хотя сама рука ни в чем не виновата, это всего лишь воля случая. Но на случай не набросишься и не зарычишь. Так что рычать и бросаться хочется на всех жителей Лиги, одобряющих это и наслаждающихся шоу. На Все за одного, их лидера, того, кто заправляет происходящим и делает их мир таким уродливым, каков он есть. Но выворачивая все это еще более уродливым образом, будто именно так и должно быть. Плевать на последствия. Плевать… – …дория Изуку. Изуку моргает. Что? Кто-то сейчас назвал его имя? Смутно он, полностью ушедший в себя, в свое горе, в свой ужас, в свою злость – осознает, что, кажется, чьи-то руки пытаются поднять его с земли, и, несколько дезориентированный, позволяет это. Оглядывается вокруг, пытаясь уловить, кто его… – Мидория Изуку! Вновь звучит имя, и кто-то подталкивает Изуку вперед, чей-то голос говорит, что ему пора на трибуну, чьи-то глаза смотрят с жалостью, но ему нет до всего этого дела. Он все никак не может понять, что происходит, слишком поглощенный уже произошедшим, но потом переводит немного беспомощный, нуждающийся в ответах взгляд на Каччана. Который, как ни странно, сам вновь смотрит на него. Смотрит с таким ужасом, с каким не смотрел, когда назвали его собственное имя. С каким не смотрел вообще никогда за все долгие годы их знакомства. Это… неожиданно. Ненадолго дезориентирует только еще сильнее. Если его не ужаснуло так все, что уже случилось, то что могло?.. На какую-то секунду они цепляются взглядами. Один – непонимание. Второй – ужас. Изуку моргает, и только тогда до него наконец начинает доходить. А. Ясно. Так вот, откуда прозвучало его имя – с трибуны. Значит, тот второй, чье имя вытащила равнодушная рука – это он сам. Осознание холодное. Спокойное. Хах. Ему вдруг хочется расхохотаться. То ли весело, то ли истерично, то ли мрачно, сложно сказать точно. Может, все разом. Ну разве это не иронично? Только что ему хотелось вызваться добровольцем и затопило таким отчаянием из-за того, что Каччан этого сделать не позволил. А теперь в любом случае назвали имена их обоих. Ну надо же. Надо же. Воля случая, а? Теория вероятности, которая, как мог бы сказать Каччан, отправляется нахрен, потому что вот они здесь, имена их обоих названы, насколько бы мизерной ни была вероятность этого. Звучит и правда весело. Или, может быть, совсем нет. Весь тот ужас, страх, обреченность, которые Изуку чувствовал только что, вдруг схлопываются, сменяясь пустотой. Смутно он ловит себя на мысли – а почему все-таки Каччан сейчас в таком ужасе? Может, ему настолько отвратительна перспектива оказаться с беспричудным слабаком на одной арене? Даже там опять столкнуться с бесполезным Деку? Ну, зато теперь у него будет шанс прикончить Изуку, как наверняка ему давно хотелось. Можно ли это назвать некой формой везения? Да уж. Жизнь умеет подбрасывать те еще сюрпризы. Слезы высыхают, но в пустоте внутри вспыхивает короткий укол злости, когда он замечает, как сдвигаются со своих мест про-герои, очевидно, готовые выволочь уже его самого на арену силой за это растерянное, непонимающее промедление. Не дождутся они такой возможности. Распрямив плечи, как и Каччан до него, напитавшись твердой, спокойной, мрачной решимостью, Изуку под вновь, уже в третий раз звучащее: – Мидория Изуку. Делает уверенный шаг вперед, к трибуне. Зная, что шагает к своей смерти, но, по крайней мере, теперь у него будет шанс помочь дойти до победы Каччану, который может не хотеть этой помощи с какой угодно силой, это уже неважно. Придется ему смириться с тем, что бесполезный Деку собирается бороться за него. Хотя он и не должен знать, верно? Чтобы помогать не обязательно ставить его в известность об этой помощи. Поэтому все не так уж плохо. Это решение такое простое, вспыхивает в голове ярким светом – убедиться, что он победит. Нет, Изуку все еще не хочет умирать, но отлично осознает свои шансы на победу – довольно низкие, почти нулевые, наверное. Но даже если бы они были существенно выше… Он бы все равно ими не воспользовался. Не тогда, когда с ним на одной арене Каччан. Спасать его, а не себя – это самое легкое и правильное, что только можно придумать. Изуку не колеблется. Ни секунды. Точно знает, что ему делать. Возможно, не в его силах помочь как-то существенно, но он точно будет пытаться, прыгнет ради этого куда выше головы. Что-то внутри него успокаивается, притихает, монолитно утверждается. Так даже лучше, пожалуй, потому что Изуку не хочет представлять, как ломался бы перед экраном, глядя на попытки Каччана выжить. Но потом в голове вдруг вспыхивает мысль о маме, которой теперь как раз придется перед экраном сидеть и наблюдать, как выживает – умирает – ее сын… Лишь на секунду – шаг сбивается. В горле появляется тошнота и вина. О, господи. Вот теперь все становится плохо.

***

В то время, когда они еще были детьми и… друзьями – тьфу ты! – этот гребаный Деку сказал Кацуки слова, которые навсегда въелись в его мозг и их оказалось невозможно вытравить оттуда, как ни пытайся. А он пытался. Еще как, блядь, пытался. – Но, Каччан… Это же обычные люди. Им больно и страшно, Каччан. Они хотят просто жить, но приходится убивать друг друга и умирать. В страшных мучениях и ужасе. Чтобы кто-то смотрел на их смерть, как на шоу. Где здесь величие, Каччан? До того момента Кацуки, еще мелкий пиздюк, воспринимал игры, как что-то, заслуживающее восторга и восхваления, думал о том, насколько круто будет попасть на них самому и победить. Звучит же охренительно, разве нет? Ему было плевать на ебучие деньги, которые прилагаются к победе – это ну так, приятный бонус, в них он никогда не ощущал острой потребности и никогда не был настолько жадным до этого, чтобы хотеть в больших количествах, чем нуждался. Но сам факт жизни в деревне Победителей звучал охренительно, как и то, что весь мир узнал бы – Бакуго Кацуки крут, это теперь никто не смог бы оспорить. Мысль о том, что он точно победил бы, вообще не оспаривалась и не подлежала никаким сомнениям. Это же типа, очевидно, разве нет? Тогда он слишком мелким, слишком тупым и просто не задумывался о том, что там, на экране перед ними – реальные люди. Такие же, как и он сам. Воспринимал все и впрямь, как шоу. Какую-то постановку. Ему в голову не приходило, что за всем этим лежат реальные боль и страх. Что эти люди не играют, даже если все происходящее и называют играми – они действительно в ужасе, действительно проливают свою и чужую кровь, действительно часто превращаются из людей в монстров, пока жаждут выжить. Те, кого арена ломала, казались ему жалкими, и он считал, что они сами виноваты, раз такие слабаки. Думал только о том, как круто было бы самому оказаться на месте Победителя, которому достаются все почести. Упоминал неоднократно, насколько сильно хочет вызваться добровольцем, и не понимал, почему родители смотрели на него из-за этого с таким ужасом. Разве они не должны им гордиться? Нельзя раз даже ему даже приходилось пожалеть о том, что не родится в первом или втором дистрикте – вот где растят Победителей и понимают, как это охренительно! А ему приходится существовать среди каких-то лузеров. Отстой. Иногда старая карга пыталась ему втолковать, почему его идея попасть на игры, да еще и добровольно, идиотская, но Кацуки, конечно же, слушать ее не собирался, и по итогу это оборачивалось руганью. Пытался то же самое говорить и отец, более мягко, осторожно, но и его слова пролетали мимо. А потом случился Деку. Он всего лишь сказать это – и… …и перевернул мир Кацуки к хренам. Потому что именно его слова, тихие, искренние, простые, лишенные как приукрашивания реальности, так и нагнетания, полные боли и влаги из-за катившихся по его щекам слез – зацепили что-то, задели, запали внутрь так, что нихрена их больше оттуда не выкорчуешь. В тот момент они увидели особенно жуткий момент игр, который до сих пор в памяти остался довольно ярким, но даже так именно услышанное заставило начать все осознавать. Кацуки не хотел этого. Не хотел. Но задумался над словами Деку. Задумался по-настоящему. Застыл тогда, пораженно на него глядя, своим мелкопиздючным мозгом медленно начиная осмыслять все то значение, которое за простыми словами стояло. Не осознал все сразу, конечно, но тогда начался процесс пересмотра всего, во что верил до этого. Не сработали ни увещевания стариков, ни сам ужас игр, ни тот факт, что в их девятом дистрикте никогда положительно к ним не относились. Но Деку? Деку сработал. Гребаный, чтоб его, Деку. После этого больше уже не хотелось вызываться добровольцем. За это Кацуки его ненавидит. Он не просил, блядь, этого гребаного осознания! Вот надо было же тогда ляпнуть, а?! На самом деле, у него есть уйма причин для ненависти к Деку, вот так сходу весь этот ебейший список и не озвучишь: то, что он беспричудный слабак, то, что он вечно смотрит свысока, то, что, глядя на него, остается ощущать себя жалким и никчемным. Можно продолжать и продолжать перечислять, наверное, и гребаной жизни не хватит, чтобы озвучить все. Но самым большим поводом для ненависти становится тот факт, что, пока Кацуки стоит здесь, на трибуне, уже став трибутом без своего на то желания – вторым именем, которое называют. Оказывается имя Деку. Нет. Нет. Что? Почему? Какого хрена? С хуя ли все так по итогу обернулось?! Кацуки же только что угрозами еле остановил этого тупого задрота от того, чтобы вызываться вместо него добровольцем! Потому что, конечно, только его пустующей башки и могло хватить на такой идиотский выверт. Он двинулся по направлению к дерьмовому Деку еще до того, как тот открыл свой поганый рот; просто почувствовал, даже не глядя, спиной ощутил, блядь, что этот уебок сейчас вытворит какую-то поебень. А он и попытался. Только в последнюю секунду удалось успеть и хавальник этот прикрыть ладонью. Хотя хотелось кулаком. Пусть Кацуки сам больше не собирался добровольцем становиться, он все равно всегда напоказ говорил о том, что, если попадает на игры, то, конечно же, без проблем пройдет их и вернется победителем. Именно так сделать и собирался – собирается теперь. Так что предоставить Деку возможность вызваться добровольцем вместо него и выставить его слабаком, ничтожеством, гребаным треплом, не умеющим отвечать за свои слова? Нет. Ни за что. Кацуки бы этого ему не позволил. Никому бы не позволил! Но особенно ему… этому говенному задроту! Да у него все нутро скрутило – от ненависти и отвращения, конечно, – как только понял, что этот уебок чуть не сказал! Он не лгал и действительно вызвался бы добровольцем вместо второго человека, имя которого должны были назвать следом, плевать, кто именно им оказался бы, и догадывается, что из всего сказанного именно этот аргумент сработал. Сделал бы это просто чтобы не позволить гребаному Деку свысока на него смотреть. Уебал бы его еще до попадания на арену, потому что тот заслужил за такие всратые выверты. А теперь его имя называют – все равно называют, блядь – и Кацуки, который, вообще-то, довольно спокойно принял тот факт, что назвали его собственное имя, легко сглотнув страх и не позволив ему отразиться на лице. Сейчас чувствует, как его внутренности сжимает ужасом, который прорывается наружу. Так не должно быть. Деку обязан оставаться в безопасности. Сидеть у экрана, вытирая свой сопливый нос и зареванные щеки, и внимать тому, как Кацуки становится шаг за шагом самым охуенным Победителем во всей истории игр. А на деле выходит вот это. Какого. Хрена?! В голове снова, охуеть, как некстати, всплывают те самые слова из их далекого детства, сказанные ему этим надоедливым задротом – так много времени прошло, а они остались в памяти настолько яркими, будто это было вчера. …где здесь величие, Каччан? Но сейчас следом Кацуки вспоминает и ту сцену игр, после которой Деку это произнес. Конечно, и его мама, и собственные родители в то время пытались запретить им игры смотреть, говорили, оба еще слишком мелкие для этого – теперь приходит в голову мысль, что правы были, наверное, – а они все равно находили способ это сделать. В тот раз… Это было ужасно. Кроваво. Двое парней-подростков из одного дистрикта, друзья… или были друзьями до того, как их имена назвали на одной и той же Жатве. Потому что на арене не остается места такому понятию, как «дружба». Поначалу они еще пытались держаться вместе, помогать друг другу, спасать, но потом все, конечно же, вполне закономерно покатилось в ебени. Это Голодные игры. Оно там всегда туда катится так или иначе. Так что вот они с Деку сидели перед экраном, глядя на то, как один из этих двух парней только что с особой жестокостью забил камнем другого в приступе ярости, размозжив ему голову так, что можно было увидеть следы вываливающихся мозгов. Как раз подходящее зрелище для двух мелких пиздюков, ага. Конечно же, Деку к этому моменту уже вовсю ревел, но, надо отдать ему должное – не отворачивался. А Кацуки хмыкал, называл задрота жалким слабаком и плаксой, притворялся, будто все это вообще никак его не задевает, а сам ощущал тошноту и не отворачивался только потому, что не хотел показаться слабее Деку – если тот не отворачивается, то и он сам не будет. Не дождется. Казалось бы, на этом все закончилось, тот парень, который убил своего бывшего друга, после этого очутился в каком-то шаге от победы – ему оставалось только убить еще одного человека, который объективно был слабее. Поэтому все просто, вообще никаких проблем… Так тогда рассуждал Кацуки. Мелкий пиздюк. Но тогда парень с экрана вдруг посмотрел на тело перед собой, на то, что сейчас натворил. Теоретически, ему бы порадоваться – минус один соперник, ага. Конечно, все пошло нихуя не так. Кацуки отчетливо помнит, как ярость тогда ушла из взгляда, сменившись осознанием и ужасом. Как окровавленный камень выпал из хватки разжавшихся пальцев. Как тот парень вцепился себе в волосы, подполз к трупу своего бывшего, а теперь мертвого лучшего друга, как пытался нащупать дрожащими пальцами дыхание и пульс, хотя пушка уже прогремела и было очевидно, что это бесполезно. Сейчас Кацуки уже не вспомнит, из-за чего они вообще тогда сцепились. Только исход. Единственно возможный для арены… или, может быть, не совсем. Пока он сам с показательным отвращением наблюдал за тем, как тот парень принялся захлебываться рыданиями и просить прощения у трупа, сидящий рядом Деку, конечно же, уже вовсю захлебывался рыданиями ему в такт. Не фальшивыми, притворно-понимающими, псевдо-горюющими и вызывающими желание проблеваться от их вида, как обычно бывает у жителей Лиги Героев, а настоящими, полностью пропускающими через себя весь ужас того, что происходит. От осознания этого Кацуки только сильнее бесился. Он никогда не знал, что делать со слезами задрота, как его успокоить, из-за чего ощущал себя беспомощным. А беспомощность и Бакуго Кацуки – понятия, которые не могут сосуществовать. Ему точно не хотелось – и не хочется – признавать, что он может такое ощущать. Так что с годами Кацуки в ответ все сильнее рычал, злился, плевался ядом. …со временем это перешагнуло грань, обрело особенно уродливые, гнилые оттенки, но неважно, сейчас речь не о том. А потом на горизонте замаячил планолет, готовый забрать тело. Вроде бы, вот он. Финал этой локальной трагедии. Но нет. Тогда что-то изменилось. Сломалось в парне. В играх. Во всем. А может, думает Кацуки теперь – наоборот, встало на место. Выражение отчаяния и вины на лице парня вдруг резко, как по какому-то ебаному щелчку сменилось гневом и решимостью, стоило ему заметить планолет. Он запрокинул голову, посмотрел в небо – прямо в глаза Кацуки, пусть и не знал этого – таким ярко пылающим вызовом и злостью взглядом, что это до сих пор выжжено в сетчатке, и процедил мрачно: – Может, однажды вы осознаете, что всем здесь заправляет не Лига Героев, а Лига Злодеев. После чего достал из крепления на поясе нож, до которого не сумел дотянуться во время драки и всадил его в собственное горло. Снова прогремела пушка. Забрали парней оттуда вместе. Локальная трагедия, финал которой оказался не так уж ожидаем. Тогда Кацуки, сглатывая тошноту, притворяясь равнодушным и невпечатленным, закатил глаза и бросил так презрительно, как мог: – Ну и идиот. Он мог победить. Узнать, что такое величие. А Деку в ответ сказал то, что сказал. …это же обычные люди. …им больно и страшно. …где здесь величие? …где… …Каччан? А действительно – где? Сейчас Кацуки думает – в тот день, глядя на тех двоих, видел ли Деку там, на экране, отражение них самих? Представлял ли, что это они сами столкнулись с таким кошмаром? Проносились ли в его голове картины того, как это один из них раскалывает череп второму? Потому ли он был в таком ужасе и так захлебывался слезами, или это просто его задротская, дохуя впечатлительная натура, которая не может такое пропускать мимо себя? Сам Кацуки, конечно, ни о чем таком тогда не задумывался… Зато задумывается сейчас. Смотрит, как Деку, который только что ломался и крошился, съежившись на земле, посреди равнодушной, фальшиво-жалостливой толпы – теперь, когда осознает, что его имя названо, с покрасневшими, но вновь сухими, решительно-мрачными глазами распрямляет плечи, вздергивает подбородок, отправляется к трибуне так, будто это вообще ничего особенного не значит. Как и у того парня – изменения будто по щелчку пальцев. Это вызывает особенно сильное тошнотворное скручивание в животе. Такое сходство. Разница только в том, что в тот день ломало от кошмара, сотворенного собственными руками, тогда как сейчас задрот никак не мог ни предсказать, ни предотвратить факт того, что именно имя Кацуки озвучат на этой Жатве. Но все-таки тогда, в далеком детстве на экране, изменения произошло за секунды до летального исхода. Так что… Нет уж. Нахрен. Никакого гребаного сходства! Деку, конечно, еблан, но не может быть, что он уже сдался. Кацуки ему такую поебень ни за что не простит. Раз уж попал на арену, то пусть сражается, гребаный слабак! Пусть не смотрит с высока, думая, будто может просто сдаться. Да что с этим тупым задротом не так?! Он должен ломаться и крошиться сейчас, а не тогда, когда назвали предыдущее имя, дерьмовый Деку! Отвернувшись от него, Кацуки судорожно оглядывает толпу, пока руки у него беспомощно сжимаются-разжимаются в кулаки. Как же он ненавидит гребаную беспомощность, и именно задрот, конечно же, заставляет так себя ощущать! Да чтоб его, а! Мысленно Кацуки рычит, требует, может быть, даже немного умоляет… …кто-нибудь. Ну хоть кто-нибудь, блядь! Хоть один уебок пусть выкрикнет то, что должен сейчас выкрикнуть! Но все только смотрят с виной и жалостью, отводят взгляды, притворяются, будто это их не касается, а тайком наверняка каждый выдыхает с облегчением, типа, фух, трагедия опять обошла меня стороной, а на остальное поебать. При этом, конечно же, никто, вообще никто даже не дергается в сторону того, чтобы вызваться добровольцем. Уроды. Нужные слова сами собой, инстинктивно, без его гребаной воли на это чуть не срываются собственных губ Кацуки… …есть доброволец! Но он вовремя вспоминает, что уже стоит на трибуне, уже стал трибутом, а стать им во второй раз, конечно же, не может. Следом вспоминает – старательно себе напоминает – и о том, что ему вообще поебать на дерьмового Деку и на то, что с ним будет. Только вот горло все равно скручивает тошнотой. Кацуки этого не хочет, не хочет, блядь, но перед его глазами появляется сцена, где он сам – тот самый парень, и стоит при этом над окровавленным телом Деку с камнем в руках, с видом на размозженный череп задрота, и ему едва удается удержаться от того, чтобы согнуться пополам и проблеваться. Почему, раз уж имена обоих должны были прозвучать сегодня, это не могло произойти в обратном порядке, а?! Если Кацуки все равно должен был попасть на арену! То почему бы не… Почему бы… Тем временем Деку вдруг, на середине пути – спотыкается на ровном месте. В его смотрящих вникуда глазах на секунду появляется отражение какого-то страшного осознания и следующей за ним тошнотворной, пропитанной ужасом вины, а у Кацуки даже мелькает догадка о том, откуда такая реакция взялась. Этот задрот слишком тупой, чтобы так среагировать, осознав наконец, в каком пиздеце оказался. Да и с чего бы тогда вина? Нет. Он же о себе вообще никогда думать нихуя не умел. Зато есть один человек, который сейчас, наверное, разваливается на куски, видя с экрана, что происходит на Жатве. Его мама. Тетя Инко. Тошнота становится сильнее. Но Деку на удивление быстро возвращает себе контроль, встряхивается, закрывается. Настолько быстро, что это настораживает. Да где же положенный моменту страх, а? Вместо того, чтобы сломаться – выпрямляет спину и продолжает решительно идти вперед. Вот он делает первый шаг на трибуну. Никто так и не вызвался. Теперь поздно. Все. Он уже трибут. Он уже становится рядом с Кацуки, который сглатывает тошноту и ощущение проваливающихся в ебени внутренностей, шумно втягивая носом воздух; пытается прогнать у себя из-под век картинку с окровавленным Деку, его проломленным черепом и пустыми, мертвыми глазами, глядящими вникуда. Стоп. Нахрен. Нужно собраться. Ему не должно быть – и нет – до этого тупого задрота никакого дела. Приходится – в очередной раз – напомнить себе: единственная причина, почему не позволил ему стать добровольцем, заключается в том, что Кацуки ни за что, нахрен, не смирился бы с тем, как этот гребаный Деку опять провел его и смотрит на него свысока, выставляет его слабаком, который нуждается в каком-то там сраном добровольце и не может справиться со всем сам. Нет никакого гребаного дела до того, что он наверняка сдох бы там, на арене, еще в тот момент, когда отсчет только-только был бы окончен. А теперь действительно так и сдохнет. Но Кацуки вообще поебать. Не его проблема. Когда он замечает, как Деку поворачивается к нему, то сам тут же отворачивается, до того, как они пересеклись бы взглядами. Ему хватило и той секунды, когда имя задрота только назвали, и они через всех этих гребаных статистов взглянули друг на друга. Кацуки видел то, как до него наконец-то дошло, что именно сейчас произошло; тот самый момент осознания, который вместо того, чтобы усилить ужас – смыл его из глаз Деку. Самым абсурдным, идиотским. Страшным образом. Потому что он должен бояться. Почему ты не боишься, гребаный задрот, чтоб тебя?! Но это не проблема Кацуки. Деку всегда был отбитым, у него ебейшие проблемы с инстинктом самосохранения, пусть сам с этим и разбирается. Они и так уже враги, годами ими были, хотя со временем он научился лучше контролировать свои приступы агрессии – и не думает, не думает, не думает о том, остались бы у задрота шрамы от давних ожогов – суть от этого не изменилась. Сейчас изменение только в том, что теперь они в самом буквальном смысле враги смертельные. Хотя Кацуки не планировал вызваться добровольцем, но раз уж его имя было названо, то, конечно же, он собирается выбраться из всего этого победителем. Никак иначе. Что значит – если понадобится, он убьет Деку. Убьет. Размозжит его ебучий череп, если придется, и наглядно продемонстрирует всему миру, что там сплошная гребаная пустота. Тошнота усиливается. Насколько бы Кацуки ни пытался себя от этого удержать, но взгляд все равно вскользь мажет по задроту, как только тот отворачивается и уменьшается вероятность того, что они посмотрят друг другу в глаза. Не то чтобы он боится этого – он нихрена не боится, тем более какого-то задрота! – просто да ну нахуй, нет желания проверять, что из этого выйдет. Даже так явно, что в Деку и впрямь не осталось ни следа того излома, которым его корежило там, на земле. Будто собственное имя вместо того, чтобы доломать его, наоборот, придало силы подняться и держаться. В этом нет никакого гребаного смысла. Но и в самом Деку нет никакого гребаного смысла. Он стоит, расправив плечи, глядя вперед покрасневшими, но решительными глазами, с незнакомой хмурой складкой между бровей. Никакого страха. Никакого отчаяния. Никакой мольбы о пощаде. Все, что Кацуки удается уловить – это только отголосок той вины, которая на секунду вынудила его споткнуться и остановиться, когда шел сюда, к трибуне. Хотя ему нет до этого дела и анализировать хрень в исполнении задрота не собирается… Но он только убеждается, откуда взялась эта вина. Точно тетя Инко. О, это ее сломает. Наверняка ломает уже сейчас. Здесь, на самой Жатве – только потенциальные трибуты, а остальные либо игнорируют происходящее, либо смотрят с экранов. Очевидно, что она смотрит. Вспомнил ли тупой Деку о ней, когда пытался вызваться добровольцем вместо самого Кацуки? Скорее всего, нет, а иначе хоть на секунду задумался бы прежде, чем такую хрень сотворить. Скорее всего, все равно не остановился бы о попытки… но хоть бы задумался перед этим, блядь! А там, кажется, мыслей вообще не было, сплошное действие-хуействие. Ну точно башка пустует. Хотя тетя Инко мягкая и добрая, ради своего сына она умеет быть сильной. Кацуки знает об этом. Даже если со временем разрушенной, посланной нахрен, за ненадобностью, дружбы с ее сыном они и обменялись едва ли несколькими фразами. Только вот как ей быть сильной, когда Деку отправится в эту мясорубку, где он наверняка сдохнет в первые же секунды? Как смотреть на его кровавую смерть с экрана? Даже если каким-то гребаным образом ему удастся выжить в этой, самой первой бойне, где всегда валятся трупами нехилое количество трибутов… Ладно. Можно попробовать рассуждать трезво и здраво. Объективно. Задрот все-таки не совсем тупой, соображать и анализировать ситуацию умеет, и уже не настолько хиляк, как был когда-то: Кацуки знает, что он оброс некоторым количеством мышц, может даже в драку с каким-нибудь жалким, докапывающимся до него уебком ввязаться и за себя физически постоять. А внутренне… …внутренне задрот, может, никогда и не был слабаком. Как же бесит это признавать даже мысленно. Даже на секунду. Но… Это нихуя не меняет. Даже если у него есть шанс прожить чуть дольше, чем секунды три, он все еще остается дерьмовым Деку, который вечно впрягается за остальных, пытаясь спасать и защищать всяких бесполезных, неблагодарных статистов. Наверняка и на арене впряжется за кого-нибудь, попытается кого-нибудь спасти, и сдохнет, как долбаный мученик. Его тупизм не в том, что он действительно тупой и не умеет соображать. А в том, что его вечно тянет всяких слабаков спасать. Так что долго ему в любом случае не прожить. Не с таким уебанским мышлением. Его угробит как минимум собственная ебейшая жертвенность. Блядь, да он наверняка прямо там, на стартовой точке, за кого-нибудь и впряжется, чтобы именно так и сдохнуть в первые секунды! Как же бесит! С хрена ли этому гребаному задроту на жопе мирно не сиделось, а? Обязательно нужно было на арену попасть?! Да, технически Кацуки понимает, что это не вина Деку – он не просил его собственное имя вытаскивать… А потом вспоминает, что этот тупой задрот чуть добровольцем не вызвался, и. Ага. Пошел нахуй. Ну и отлично. Заебись просто. Пусть подыхает побыстрее. Сильно упростит этим Кацуки задачу, хотя было бы охуительно прикончить его лично и насладиться каждой гребаной секундой этого до пиздеца вдохновляющего действа. Прям ебаная мечта жизни, хули! …только вот тетя Инко наверняка не переживет такое. Вид подыхающего – за кого-то – Деку. Не сможет. А Кацуки даже не в состоянии ее за это винить. Следом за всем этим приходят мысли о собственных родителях и, о-о-о, старая карга будет ярости, наверняка разорется так, что и крыша подпрыгнет, может быть, попытается и в Лигу Героев ломиться, разборки устраивать. С нее бы сталось. А отец... Он, хоть и взрослый мужик, чуть ли не такой же чувствительный, как Деку, и наверняка разревется. Да и пошли они! Вот это еще не хватало со всякими ебучими эмоциями разбираться! …чувство вины скручивает желудок. Блядь! Кацуки отворачивается, вновь смотрит в равнодушную толпу, запирает все собственные эмоции под замок, отрицая их существование и оставляя только мрачную твердость. Решимость. Он точно сделает то, что должен, ради победы. Больше не видит в ней никакого величия… …где здесь величие, Каччан? Лишь выживание. А выжить собирается. Забавно, что там, на арене, ему предстоит узнать, что это такое – быть беспричудным, когда им всем вколют сыворотку, которая причуд временно лишает. Наказание за худшие преступления в Лиге Героев, которому, тем не менее, все трибуты подвергаются просто потому, что они виновны, раз их имена вытащили из свалки смерти, как это называет Деку. От мысли, конечно, не очень-то уютно, но похрен. Конечно, у Кацуки охрененная причуда, очевидно, но он – это не только причуда. Ее отсутствие не помешает ему победить. Ну, вот и посмотрят, кто из них на самом деле сильнее, оказавшись в равных условиях, хотя вывод и так очевиден. Годами Кацуки смотрел, как всякие бесполезные статисты проебывали свои шансы на победу, а теперь пойдет туда, на арену, и покажет, как надо. Нет, он больше не тот мелкий пиздюк, который нихрена не понимал и хотел добровольно в это вписаться. Нет, у него нет восторга из-за той хрени, в которую его вписали против воли. Но, раз уж вписали – пытаться бежать от этого и дрожать от страха, трусить он не собирается. Оскалится, шагнет на арену и вырвет себе победу клыками и когтями. Сделает. То. Что. Должен. Сделает. Ни за что не станет тем идиотом из детства, который прикончил себя в шаге от победы только из-за того, что одно-единственное убийство его сломало. Кацуки ничто не сломает. Пусть попытаются, блядь! Так что он прогоняет. Прогоняет. Старательно прогоняет у себя из-под век образ Деку с проломленным черепом и собственных рук, перепачканных в его крови. Настроенный исключительно на собственную победу. …только вот образ не прогоняется.

***

Когда на Жатве звучит имя «Бакуго Кацуки» – Изуку в ужасе. Когда на Жатве звучит имя «Мидория Изуку» – в ужасе Кацуки. Потому что все их существование просто гребаная ирония, а удача такая мразь, что ну ее нахрен. Но нахрен она не идет, вместо этого радостно ломая им жизни. А тем временем очередные Голодные игры объявляются открытыми.