Пусть они содрогнутся

Кацуки в ярости, а Деку пора готовиться к скорой смерти. До арены он не доживет. Очевидно. Столько гребаных усилий прилагает к тому, чтобы сдохнуть побыстрее, поэтому надо отдать ему должное и, так уж и быть, исполнить это явно охуеть какое сильное желание. Нельзя же быть совсем бессердечным и игнорировать настолько демонстративное стремление к тому, чтобы взорванной рожей обзавестись и в земле поглубже оказаться, суканахуй! Бля-я-ядь. Вот и какого хрена? Что этот тупой задрот вообще вытворяет? Что с ним в принципе не так?! Вообще первая реакция Кацуки, когда он слышит собственное имя со сцены в таком контексте – это удивленно замереть. Моргнуть, ожидая, что сейчас окажется – ему просто почудилось, послышалось, он не так понял, а как только глаза откроет, реальность наконец исправится и все вернется в привычное русло. Может, просто окажется, что все это было какой-то особо хуевой шуткой и весь зал взорвется хохотом. Или просто взорвется. Да, так было бы идеально. Нихрена никуда не возвращается, сколько ебаных раз ни моргай. Никто, похоже, даже не думает о том, чтобы начать смеяться. Ничего ему не почудилось. Вау. Ну охуеть теперь. Что прикажете с этим делать? Но, хотя становится понятно, что сейчас действительно прозвучало то, что прозвучало, а Недзу действительно подразумевал то, что подразумевал, и на смену первому удивлению тут же приходится ярость на тупого, создавшего всю эту ситуацию задрота – у Кацуки до сих пор остается какая-то смутная, отдаленная надежда на то, что происходящее еще может кое-как, криво-косо вырулить в относительный адекват. Например, Деку сам сейчас рассмеется, отмахнется, скажет, что вырвавшиеся из него слова либо вообще ничего не значили, либо косвенно подразумевали кого-то другого. Вот Круглолицую, например. Он вспоминает, как стал несчастным, страдающим свидетелем разворачивающегося перед ним ромкома, когда эти двое познакомились, и думает о том, что прозвучало бы даже не совсем неправдоподобной ебаниной. Жителям Лиги, представляющих из себя сборище тупых, неспособных критически мыслить статистов, наверняка такая хуета зашла бы. Ах, двое несчастных влюбленных, между которыми вспыхнули чувства в ту же секунду, когда впервые посмотрели друг на друга, а теперь они вместе окажутся на арене, из которой живым может выбраться только один, что за драма, что за трагедия, что за контент. Тьфу ты, Кацуки сейчас блеванет. Но вот им? Им – понравится. Они будут в ебаном восторге. Только вот почему-то, стоит подумать о том, что у Деку и правда могли успеть появиться какие-то там всратые слащавые чувства к Круглолицей, пусть они и знакомы меньше суток – как к горлу подкатывает тошнота, а диафрагму неприятно сдавливает. Он даже ловит себя на том, что потянулся рукой к грудной клетке, будто собирался ладонью ее растереть в попытке избавиться от неприятного ощущения, поэтому приходится стиснуть челюсть крепче и сжать пальцы в кулак, останавливая себя. Хуйня какая-то. Встряхнув головой, Кацуки пытается выбросить оттуда лишнее. В целом, такая херня была бы вполне в стиле задрота. Вот уж если кто и мог прямо на пороге в ад, перед последним шагом за его ворота, вляпаться в первую встреченную прямо там розовощекую, круглолицую девчонку-смертницу, почти упавшую ему в руки и глядящую на него восторженными глазами – так это точно он. Все равно подыхать им обоим. Так почему бы и не замутить напоследок розово-сопливой хуеты всем напотеху, а? Легче от этих мыслей какая-то хера совсем не становится. Совсем наоборот. Но, по крайней мере, это точно звучит логичнее, чем теория, что у Деку могут быть чувства к самому Кацуки, особенно учитывая всю их историю. Даже странно, что Недзу первым делом выдал настолько дикое предположение вместо того, чтобы самому додуматься до варианта с Круглолицей. Все-таки за ними здесь следят двадцать четыре на семь – даже двадцать пять на восемь, хули. Он уверен, что с момента, когда имена трибутов звучат на Жатве, мимо внимания организаторов больше не проходит ни один их шаг, даже вдох. Да стоит им пернуть, а среди этих уебков уже наверняка поднимается живейшее обсуждение того, какой именно пиар-ход из этого охренительного знаменательного события можно выдать и как повысить рейтинги своего уебского кровавого шоу. Игры начались еще в тот момент, когда имена были названы, даже если пока что убивать никого не нужно. Хотя задрот профессионально делает так, чтобы тянуло о последнем пункте жалеть. Поэтому Кацуки поставил бы на то, что не только он один был свидетелем знакомства Деку с Круглолицей, даже если физически там присутствовали только они трое. Это здание с вероятностью процентов в сто десять напичкано камерами настолько, что те, кто за всем этим следят, даже могут посчитать, сколько волос у каждого из трибутов в ноздрях. А со здешних ебланов сталось бы и впрямь попытаться слепить из этих двоих трагичную сопливую парочку, почва-то во, какая благодатная, они и после довольно много общались, насколько это было возможно в такие сжатые сроки, так что Недзу уже должен быть осведомлен обо всех деталях. А задрот еще и сам вбрасывает затравку и возможность к этому подвести. Как удобно, а? Тем не менее, он почему-то первым предположением называет имя Кацуки. Никакого смысла. Никакой логики. Никакой сраной вероятности, что это может быть правдой – она не просто нулевая, но еще и уходит куда-то в минус. Сейчас Деку рассмеется. Вот сейчас. Нужно еще секунду подождать. Все равно надо его прикончить – для профилактики, за то, что из-за него имя Кацуки вообще прозвучало во всей этой стремной истории. Но ее полноценной частью он точно не станет. Это просто невозможно. Даже Деку не настолько тупой… Проблема в том, что проходит и секунда, и вторая, и даже третья – никакого смеха не следует. Задрот не принимается тут же опровергать предположение Недзу, как идиотское, нелепое и не имеющее никакого ебаного смысла. Вместо этого он чуть опускается в кресле, вжимается в него, стискивает руки на подлокотниках так, что даже с расстояния Кацуки может рассмотреть, как у него белеть костяшки. Более того, Деку еще и начинает выглядеть паникующим. Принимается судорожно бегать взглядом по залу, будто пытаясь разглядеть хоть какой-то выход, но не находит его. Ощущение накатывающей тошноты возвращается и становится куда сильнее прежнего. Нет. Что за хрень? Наверное, он просто растерялся. Тупица может часами бухтеть себе под нос и взбудораженно ораторствовать, полностью забываясь, если тема для него интересна. Но вот осознанные публичные выступления? Это ему не давалось никогда. Задрот принимался путаться и о слова запинаться так, что чуть не падал, даже когда приходилось выступать на уроке перед бесполезными статистами. Удивительно вообще, что до этого момента интервью проходило довольно неплохо, особенно по его меркам, так что Кацуки следовало изначально ожидать – какая-нибудь ебанина должна случиться. Вот она и случилась. Точно. Звучит убедительно. Особенно учитывая тот факт, что вцепившийся в случайно нащупанную им тему Незду, конечно же, не оставляет ему возможности прийти в себя и собраться. От вида широкой и воодушевленной, обманчиво дружелюбной улыбки, которая расплывается у него по лицу, даже Кацуки становится немного не по себе – может, этот уебок и выглядит, как миловидная зверушка, но скрывается за его пушистой шестью явно кровожадная суть, только что как раз учуявшая кровь. Так что он использует заминку Деку в свою пользу и принимается атаковать его предположениями, каким-то всратым обоснованием своей всратой теории, явно пытаясь ее утвердить. Даже припоминает задроту то, насколько восторженно он рассказывал о Кацуки. Блядь! Этот тупица явно переусердствовал со своими попытками действовать согласно советам Айзавы, и действительно выдать их за охуеть какой образец единения двух трибутов из одного дистрикта. Еще каких-то несколько минут назад, когда слушал его излияния на собственный счет, это было охуеть, как странно, даже дико, вспоминая все, что между ними за этими годы происходило, и поражаясь тому, как Деку вообще умудряется хорошие слова для него найти. Но все равно в голове промелькнуло, что это… Ну… Не неприятно. Конечно, Кацуки уйму раз от уймы статистов слышал, какой он охуенный во своей сильной причудой, но, хотя Деку по понятным причинам не произносил ничего такого с тех пор, как они были детьми, в памяти до сих пор сохранилось – только он всегда умел делать это настолько искренне и взбудораженно, что, в отличие от всех остальных, именно от его слов не хотелось отмахнуться, как от не имеющей особого значения херни, а, наоборот, гордо приосаниться. Главный пиздец в том, что, как оказалось, этот эффект не ушел и сейчас. Когда Кацуки поймал себя на том, что, слушая слова задрота о себе, начал выпрямляться, а на губах принялась расползаться самодовольная ухмылка, то тут же выматерился и одернул себя, начав вместо этого насупленно демонстративно горбиться. Теперь ему и вовсе хочется тупице въебать за то, что его настолько унесло в своих излияниях. Ладно, это хотя бы объясняет, как Недзу вообще до такой хуеты додумался – очевидно, советы Айзавы сработали даже слишком хорошо, настолько, что все это в глазах остальных начало превращаться из простого единения в какую-то сопливую хрень. Но уж сейчас-то Деку должен наконец прийти в себя! Это охуеть, какой подходящий момент, чтобы подробно разъяснить, насколько этот изворотливый и пиздливый кусок шерсти ошибется, ты, задротский уебок! Вот только вот вместо того, чтобы разъяснить… Что ж, как выясняется, Деку даже отвечать ничего не нужно – одна только его реакция, то, как задрот весь заливается краской, все сильнее смущается и паникует, уже на все отвечает. Аудитория одобрительно воет, обманчиво-дружелюбная улыбка Недзу становится шире и кровожаднее, а тупица зарывается лицом в ладони, издает обреченный, скулящий звук и бурчит что-то смутно похожее на: – Каччан будет в ярости. Хотя бы на осознание этого его полторы извилины хватило. Нет, погодите-ка, извилин там нет вообще, по определению, учитывая то, что этот уебок до сих пор нихрена не отрицает! Ярость Кацуки принимается нарастать прямо пропорционально тому, как повышается уровень децибел в зале, а лицо задрота становится уже настолько пылающим и краснючим, что, кажется, сейчас и без помощи причуды само взорвется. Какого хрена происходит? Нет, даже не так. Какого. Хрена. Происходит?! Знаете, что? Кацуки передумал. Он не подарит задроту быструю смерть. Еще чего, не хватало тут покорно всем его суицидальным порывам так легко потакать. Это было бы слишком просто. Нет. Ни за что. То есть, по сути-то, они в кои-то веки сошлись в своих желаниях – никак иначе, чем жаждой сдохнуть, не получается объяснить то, что Деку сейчас вытворяет, – так что конечная цель остается той же. Его смерть. Но Кацуки будет убивать этого тупицу медленно и мучительно, наслаждаясь его предсмертной агонией, каждой ее каплей, впитывая все страдания с широкой улыбкой и наслаждением. Звучит прекрасно. Потому что. Еще раз. Какого. Хрена. Что вообще происходит?! В голове мелькает, что это по крайней мере значит – раз задрот так и не назвал имя Круглолицей и не исправил Недзу, то можно быть уверенным, что чувств к ней у него нет. Пока что – точно. А иначе нет никаких причин, по которым он не сказал бы правду. То облегчение, которое из-за этого на секунду испытывает, немало озадачивает и самого Кацуки, но, к счастью, оно быстро тонет в продолжающей накатывать ярости, так что можно не думать о том, откуда эта хуета вообще взялась. Хватает сейчас и остальной хуеты, о которой приходится думать. С каждой секундой ее становится только больше и больше – спасибо за это гребаному Деку. – О, ну что ты, милый Изуку! Уверен, все не настолько пессимистично и у тебя есть все шансы… – принимается утешать его Недзу, дотянувшись, чтобы похлопать задрота по колену и старательно изображая сочувствие. Но Кацуки за его миленькой улыбочкой отчетливо видится хищный акулий оскал и ему кажется, что почти можно услышать, как в этой мохнатой голове уже ведутся подсчеты того, насколько из-за такой сенсации подскочат рейтинги и сколько прибили выйдет получить. Вдруг появляется едва не физическая потребность выскочить на сцену, только вот, как ни странно, не чтобы убить Деку, а чтобы отбросить хлопающую его по колену руку. Или лучше даже сразу всего Недзу от него. Так. Стоп. Ну а это сейчас что за хуйня была? Ладно. Неважно. Он просто будет считать, что задрот – его добыча, а значит, никто не смеет к нему прикасаться, тем более хитрый кусок шерсти, который всю эту ситуацию и спровоцировал. – Угу. Шанс быть убитым, – обреченно ворчит себе под нос Деку. Ладно, может быть, Кацуки все-таки припишет ему наличие полторы извилин, раз уж на осознание этого у него хватает мозгов. Тогда почему их не хватило на то, чтобы не нести всякую херь? По всем признакам выходит, что происходящее сейчас – чистая случайность, нелепость, недоразумение, которое не планировалось изначально. Но если так, то почему-то бы его сразу и не разрешить? Для этого достаточно всего нескольких ебаных слов, блядь! Вместо этого задрот выглядит так, будто у него перед глазами рушится весь его ебаный мир, а он вообще нихрена не может сделать для того, чтобы это исправить. Так, будто… Будто из него и правда вырвали какое-то важное, погребенное глубоко во внутренностях признание, а тупица, который всегда был отвратительным лжецом, не в состоянии о таком соврать даже во имя спасения собственной гребной жизни. А ведь его жизнь сейчас и правда от этого зависит в самом ебаном буквальном смысле, учитывая, что Кацуки все сильнее хочется переломить ему шею и безо всякой причуды, и судя по обреченному бухтению Деку себе под нос – он отлично все понимает. Но даже так продолжает это. Чем был оно ни было. Из всего этого можно сделать логичный, закономерный вывод, что Недзу и правда случайно, каким-то совершенно невъебенным образом взял, да и наткнулся на… правду? Потому что Деку действительно… по-настоящему… по какой-то уебской, невозможной причине… Что-то внутри обмерзает от такой догадки. Нет. Не может этого быть. Даже задрот не настолько тупой, чтобы после прошедших лет… после всего, что ему пришлось от Кацуки вытерпеть… Стоит только подумать, что в то время, когда он издевался над Деку, поливал его грязью, оставлял ожоги на его теле, этот тупица вместо положенной, логичной ненависти мог испытывать к нему что-то, этому прямо противоположное – и тошнота становится такой силы, что кажется, сейчас согнет пополам и заставит выблевать половину своих внутренностей. Это даже звучит по-идиотски и невозможно! Нет. Просто – нет. Ни за что. Скорее Кацуки поверит в то, что Деку умудрился стать невъебенным актером и научился охуеть, как круто лгать в то время, когда они из друзей превратились во врагов. Правда, звучит до сих пор не очень правдоподобно – оба все равно всегда оставались в поле зрения друг друга, а тупица продолжал преданно таскаться за ним и смотреть большими, полными надежды глазами еще долго после того, как в ответ начал получать только оскорбления и пинки. Что всегда охуеть, как сильно напрягало, вообще-то, потому что он не понимал, какого хрена. Сколько ни отталкивал от себя задрота, тот все равно продолжал попытки сделать шаг навстречу; казалось, даже если бы Кацуки еще тысячу раз ударил по его протянутой руке – Деку бы все равно продолжал бы тянуть ее и следующую тысячу, столько раз, сколько потребовалось бы, в попытке помочь. Все это… Это… …разве то, что ты сейчас услышал, кое-что не объяснило бы? – против воли мелькает в голове мысль. То есть, конечно, тогда они были еще совсем мелкими для такого, а чувства Деку не могли выходить за рамки чего-то платонического, дружеского. Но вот со временем, ко мере взросления, когда он все равно не ненавидел Кацуки так, как должен был ненавидеть; когда даже потухшая в его глазах надежда не превратилась в презрение; когда задрот все равно не отворачивался от него и не предавал в ответ; когда иногда смотрел с такой тоской, будто до сих пор скучал по тем временам, когда они были друзьям и хотел бы их вернуть… как все это объяснить? Известно, как. Тем, что тупица просто смотрел на него свысока и не воспринимал всерьез ни слова, ни угрозы, ни что-либо в принципе, исходившее от Кацуки. По крайней мере, именно так объяснял самому себе все это годами. Убеждал себя настолько старательно, что даже почти поверил. Оговорка почти давала о себе знать очень редко, зато охуеть, как метко. Например, однажды он, потому что был мелким, не следящим за своим языком пиздюком, с насмешливой злобной улыбкой пожелал Деку слетать ласточкой с крыши и надеяться, что в следующей жизни родится с причудой. Тогда Кацуки не придал особенного значения собственным словам. Себе твердил, что только вздохнул бы с облегчением, если бы тупица и правда последовал его совету, но сейчас может признать, что просто был уверен – этот гребаный задрот слишком упрямый, чтобы после всего взять, да и сдаться настолько тупым образом. Это же просто слова. Они нихрена не значат. Отдача из-за той хуйни, которую сам ляпнул, дала о себе знать уже позже и очень неожиданным образом. Во сне. Потому что ночью того же дня Кацуки приснилась крыша. И обернувшийся к нему Деку на самом ее краю. И боль в его глазах. И печальная улыбка у него на губах. И полные тихого смирения, горько-мягко обещания слова, которые вырвались из него: – Это сделает тебя счастливым, Каччан? Если сделает, то я полечу ласточкой прямо сейчас, и увидимся в следующей жизни. Только скажи. Конечно, во сне Кацуки солгал, что сделает. Злобно напиздел о том, каким охуенно счастливым при таком раскладе станет. Потому что, спит или нет, он все равно остается эгоистичным упрямым мудаком, который не умеет признавать свои ошибки или, тем более, просить за них прощения. Еще чего, блядь, не хватало! Но в его памяти осталось отчетливое воспоминание о собственной уверенности – Деку этого не сделает, поэтому неважно, какие слова прозвучат. А он сделал. Грустно улыбнулся еще раз напоследок. Взглянул так, будто всегда знал ответ – всегда был готов и к нему, и к тому, что за ним последует. После чего закрыл глаза, сделал глубокий вдох, выглядя по-настоящему, до пугающего свободным, сбросившим с себя какой-то огромный груз. Затем наконец сделал шаг вперед, выглядя так, будто и правда собирается взлететь. Кацуки помнит, как закричал во сне и ломанулся вперед, хоть и понимал, что уже слишком поздно, а в следующую секунду открыл глаза, тяжело дыша, весь пропитанный холодным потом. Только когда в комнату ворвались перепутанные родители – осознал, что закричал и в реальности, хотя до этого, какие бы кошмары ему ни снились, никогда из-за них в голос не орал. После этого что-то изменилось там, внутри. Перемкнуло. Когда на следующий день, увидев задрота, Кацуки попытался привычно оскалиться и сказать что-нибудь насмешливо-злобное, слова застряли в глотке и камнями провалились назад где-то на полпути. Потому что в голове мелькнуло ужасом – а вдруг вот это слово станет тем самым, последним? Тем, после которого внутри Деку что-то надломиться? Тем, после которого даже его упрямства уже не хватит, чтобы продолжать идти, и его вдруг осенит – все, хватит, надоело, пора завязывать с этим уебским, разочаровывающим миром? А вдруг из собственного гребаного рта опять вырвутся какие-нибудь сволочные слова о полете с крыши, но на этот раз он и в реальности солжет, что это сделает его счастливым, и Деку… Тот временами смотрел на Кацуки так, что появлялась мысль – пошел бы за ним и с края пропасти, а в ад, и куда, нахрен, угодно, но если раньше это казалось просто стремным, очередным признаком все того же смотрит свысока, мол, сам ни с пропастью, ни с адом не справиться, придется тащиться следом. То с того момента начало пугать. Больше Кацуки уж не мог так бездумно швыряться словами в Деку. Со временем стал все больше следить за тем, что несет в его адрес, меньше докапываться до него, чаще огрызаться и скалиться на тех, кто продолжал задрота третировать – но так, чтобы сам тупица этого не замечал. Еще не хватало, чтобы он чего-то надумал. В этом не было ничего особенного. Не было. Кацуки продолжал – и продолжает – твердить себе и напоминать, что так-то ему на Деку плевать, плевать и на то, сдохнет он или нет. Просто случайно стать причиной чьей-либо смерти – это и для него уже грань, пусть речь и идет всего лишь об этом тупице. Постепенно боевые действия между ними притихли, тощий задрот начал обрастать мышцами, остальные стали обходить его стороной и без вмешательства Кацуки. Иногда они все равно сталкивались, дрались, но это уже больше походило на противостояние и соперничество, чем на третирование одного другим, а сам он старался в таких случаях использовать только кулаки, а не причуду – так было справедливее. Не хватало еще, чтобы Деку потом в своем проигрыше винил отсутствие причуды. Нет уж, дело исключительно в том, что он просто слабак. На какое-то время в Кацуки появился странный, не имеющий никакого смысла страх, что, если не лезть постоянно к задроту, тот вовсе о нем забудет и они из врагов превратятся в совсем чужих друг другу людей. Но они все равно оставались рядом, в поле зрения друг друга. Все равно задрот держался поблизости. Все равно оставалось это странное ощущение, что, если бы Кацуки упал – рядом по-прежнему оказалась бы знакомая рука, готовая помочь ему подняться. Так до тех пор, пока Деку, этот уебок, не попытался вызваться добровольцем вместо него на Жатве. А если у этого задрота и правда есть… есть чувства… то у его тупого поступка наконец появилось бы хоть какое-то объяснение, пусть и такое же тупое… даже ужасающее… …нет. Да ну нахрен! Кацуки не может. Он просто не… не вывозит. Лучше уж предположить – задрот и правда стал охуенным лжецом, и, несмотря на весь этот невинный, смущенный вид, с которым краснеет сейчас на весь гребаный Мусутафу, все у него идет как раз по плану. Да, точно. Так изначально и было задумано, просто тупица умудрился обставить все, как случайность и нелепицу. А если даже не задумано и действительно случайность, но теперь использует такой поворот событий себе на пользу. Звучит охуенно, блядь, убедительно. Остается, правда, вопрос – зачем все это? Который тянет за собой и остальные вопросы, а их становится только больше и больше. Что за шоу он вообще здесь устроил? Пытается выставить Кацуки посмешищем или что? Хочет полностью угробить его шансы на поддержку этих бесполезных статистов, сидящих в зале, и статистов-спонсоров? О, да пошел он! Притихнувшая из-за тошноты и внутреннего холода ярость опять возвращается, становится еще мощнее прежнего. Вот. Так уже лучше. Кацуки считает высшим проявлением своего ебучего терпения тот факт, что до сих пор не выскочил на сцену и не устроил для всех этих уебанов то шоу, которого они так жаждут, разбросав кишки Деку вокруг. Только на этот раз им предстояло бы наблюдать за всем происходящим не с экранов, а буквально с первых рядом, ощутив на себе все, так сказать, гребаные спецэффекты. Как им такое, понравилось бы, а? Внутренности задрота в качестве украшения вместо всех этих распиздатых, дорогущих, сияющих цацек, которые они на себе таскают – разве ж это не охрененно звучит? А его кровь вместо душа? Бодрить должно гораздо лучше! Если бы пережили такое, пересмотрели бы они после этого свое мнение о том, что убивающие друг друга подростки – это охуеть, как весело? Отыскались бы тогда в пустующем пространстве их голов наконец мозги? Но задрот тем временем вдруг резко отрывает лицо от ладоней, уткнувшись в которые так и продолжал сидеть, и вместо смущенной паники в его взгляде отражается едва не ужас осознания, от чего вся краска от его пунцового лица отливает, и он становится совсем бледным. Стоит Кацуки подумать, что, может, тупица все-таки вспомнил, как по делу использовать свои полторы извилины и сейчас выдаст что-то путное, когда он принимается сбивчиво объясняться: – Э-э-э… То есть… Я не имею в виду, что Каччан действительно мог бы меня убить… Ха-ха… Если только на арене… Но я… Просто… Многим бы не понравилось, если бы о чувствах к ним вдруг вот так заявили с экранов на весь Мусутафу, понимаете?.. Так что это логично, если он сейчас злится… Из-за этого уже Кацуки чуть не прикладывается ладонью к лицу, только не от смущения, конечно, а от того, какой же этот задрот неисправимый… Задрот. Серьезно? Из всех возможных вариантов именно это его беспокоит? То, что он случайно обвинил Кацуки в способности убить его, когда тот действительно только и может сейчас думать об убийстве, особенно жестоком и кровавом расчленении одного невыносимого тупицы? Вот этот человек сумел бы продумать и реализовать коварный план по введении в заблуждении всего Мусутафу и настолько масштабной лжи? Ага, блядь. Звучит правдоподобно. Но альтернатива… нет уж, лучше думать, что Деку сейчас и правда пиздит, как дышит. Похоже, что Недзу и не воспринял все эти бухтения под нос всерьез – это он зря, конечно, зато задрот, очевидно, знает лучше, – потому что только легко отмахивается: – Конечно, ты очаровательно скромничаешь, но это ни к чему, милый Изуку. Я уверен, что большинство были бы очень счастливы и горды оказаться главным героем или героиней твоего признания. Правда ведь? – повернувшись к аудитории, с широкой улыбкой спрашивает он, и, конечно же, толпа бесполезных статистов послушным согласным воплем сходит с ума. – Ах, где мои восемнадцать лет… – с притворной горечью качает головой Недзу, но затем перестает корчить страдания, расплывается в очень настораживающей довольной улыбке, подается к Деку чуть ближе и заговорщически спрашивает: – Но мне послышалось, или это сейчас было признание того, что ты все-таки заявил о своих чувствах к Бакуго Кацуки с экранов на весь Мусутафу? Вот же гребаный хитрый крыс… выдр… медведь… кем бы он там ни был. Подловил на слове, сука такая! Но кто бы сомневался, если уж он умудрился раздуть сенсацию даже из нескольких простых случайных оговорок, на которые большинство и внимания не обратили бы. Очевидно, и Деку только запоздало осознает собственную ошибку или же очень, очень, очень хорошо этот факт отыгрывает, настолько хорошо, что на это ведется даже Кацуки, который знает его почти всю гребаную жизнь и не может вспомнить того времени, когда не знал. Но, как бы ни пытался, и ему не удается в задроте отловить ни тени лжи или актерской игры. Охуительно, блядь. Без того пиздецовая ситуация превращается в еще более пиздецовую, а дальше обещает становиться только хуже и хуже. – Мы можем притвориться, что все это было провальной репетицией, а настоящее интервью еще только предстоит? – чуть не скулит Деку безнадежно, опять возвращаясь к своему ярко-алому, грозящему взрывом цвету лица, и Недзу с обманчивым добродушием посмеивается над ним вместе с остальными засмеявшимися статистами. Похоже, только Кацуки здесь понимает, что это была не шутка, а почти мольба о помощи. – Боюсь, это так не работает, милый Изуку, – с притворным сочувствием журит его Недзу, а Кацуки вдруг особенно сильно хочется потребовать, чтобы эта шерстяная сволочь прекратила называть задрота милым – потому что нет в этом несущем чушь тупице нихрена милого, вот почему! – Я все же считаю, что ты не должен ни о чем беспокоиться. Думаю, твои шансы куда выше, чем тебе кажется, все-таки в своем интервью Кацуки рассказывал о тебе очень уважительно, как о человеке, которого ценит, – ага, и приложил к этому охренеть, сколько усилий, тупой ты кусок шерсти, но сейчас начинает жалеть, что во время своего интервью не обложил Деку хуям, как тот заслуживает. Но нет, блядь. Вместо этого Кацуки какого-то хрена решил прислушаться и к тупому старику-ментору, и к тупому задроту, попытавшись притвориться, что они с тупицей если уж не друзья, то по крайней мере могут мирно сосуществовать и совсем не срались прямо накануне выхода на сцену, ага. Вообще-то, говорить о Деку что-то хорошее оказалось куда легче, чем ему хотелось бы притвориться. Упомянутых усилий это совсем не стоило, а Кацуки даже поймал себя на том, что испытал некоторое облегчение в тот момент, когда ему не приходилось придумывать, каким бы еще витиеватым оскорблением задрота приложить, а вместо этого можно было позволить себе просто выложить подчистую то, о чем долго молчал. О том, что этот тупица на деле совсем не тупица и мозги использовать умеет – по крайней мере, в большинстве случаев, к которым точно нельзя причислить настоящий момент. О том, что его бесконечный треп, вообще-то, бывает интересно слушать, если сам треп по делу. Или о том, что он со своим упрямством мог бы и до победы добраться. Человек, который сумел выдержать только унижений и от всего мира в целом, и от своего бывшего лучшего друга в частности, не сломавшись при этом, наверное, вообще на все способен, если только сам захочет. Но это, конечно, Кацуки озвучивать не стал. Надо отдать задроту должное – ему отлично удалось заставить пожалеть о каких-либо гребаных хороших словах, которые произносил в его адрес. Такой охуенный шанс был на весь Мусутафу рассказать, какое он маленькое дерьмо! Но вместо этого нет, блядь. Весь кайф к хренам упущен, зато задрот его вовсю ловит, пока творит какую-то ебанину. – Даже жаль, что у нас уже не выйдет с ним пообщаться. Такой был бы шанс узнать его реакцию на твое признание из первых уст, так сказать, – цокает языком и принимается сетовать Недзу, на что статисты в зале отзываются разочарованным воплем, а Кацуки впервые за все это время верит, что он искренен в своем расстройстве. Такой шанс выжать побольше из этой сенсации упущен! Как тут не расстраиваться?! Зато это единственная причина, по которой самому можно выдохнуть с облегчением. Конечно, Кацуки теперь жалеет обо всем хорошем, что его какого-то хера дернуло о Деку сказать, но это все же лучше, чем если бы пришлось участвовать в интервью после него – хрен пойми, какой ебанины он тогда наговорил бы и не может гарантировать, что не взорвался бы ни не разорался прямо на сцене. Судя по тому, как глаза у задрота распахиваются шире и на секунду взгляд успевает метнуться к месту за кулисами, где стоит Кацуки, пусть и не может его увидеть – у тупицы мысли явно текут в схожем направлении и среди всей его смущенной паники появляется толика облегчения. Это он зря, от смерти его все равно уже ничто не спасет. Так мог бы хоть до арены дожить, а теперь хули там. Блядь! Помимо прочего, Кацуки еще и поддержать его попытался перед тем, как этот тупой задрот на сцену вышел! Это было порывистым, импульсивным решением – если бы хоть на секунду остановился и задумался о том, что собирается сделать, то, конечно, на корню пресек бы такой ебанатский порыв. Собственно, потому и не стал останавливаться и задумываться. Просто позволил себе это. Искреннее. Тихое. Коснуться запястья, на котором собственные пальцы недавно оставили следы. Осторожно огладить. Заглянуть в зеленющие глаза. Вспомнив о том, как хреново у него все с публичными выступлениями – попытаться придать ему немного сил, насколько умеет. О чем теперь жалеет чуть не больше, чем обо всех своих хороших словах в адрес тупицы. Вспоминая сейчас тот момент… он же сам, лично сказал задроту порвать там всех! Но кто знал, что Деку поймет это так?! Блядь, надо было уточнять, как именно рвать надо, а то этот ботанский уебан что-то слишком буквально все воспринял. Или наоборот – недостаточно буквально, потому что лучше бы он и правда начал рвать всех на куски, чем вот это все. – Но как же все это началось? – тем временем Недзу продолжает любопытно допытаться и совать свой… хомячий? Медвежачий? Выдрячий? Хрен пойми, какой нос, не в свое ебучее дело. – В какой момент зародились чувства? Были ли у этого какие-то причины? Нам всем очень интересно узнать. Правда ведь? Конечно же, аудитория отзывается на это одобрительным гулом. Сукаблядь. Да пошли они все нахрен! Кацуки сейчас подорвет здесь все к хуям, и плевать на ебучие последствия, оно все равно будет того стоить! Стоит признать, что, как бы все ни было плохо у задрота с публичными выступлениями, но он ждал, что скорее уж сам станет причиной какой-нибудь ебанины, а тупица максимум выставит себя тем неловким и нелепым идиотом, которым и является. Но нет. На деле Кацуки выступил просто, ебаный нахуй, образцово, чтобы теперь наблюдать за тем, как все его усилия руинятся. Вот так и старайся, вот и так и поступай правильно. Нахрен это дерьмо! А Деку уже шумно вдыхает и выдыхает, его плечи отчетливо поднимаются и опадают, и потом он с таким видом, будто смиряется со своей судьбой, он вновь на секунду стреляет взглядом в сторону, где стоит Кацуки, выглядя смущенным, пристыженным и откровенно испуганным. Ага. Правильно. Вот пусть и боится! Оказывается, кое-какой инстинкт самосохранения у Деку все-таки есть… …или нет, потому что он поворачивается к аудитории и, нервно зажевывая – именно зажевывая, потому что простым кусая это не назовешь, там явно все в мясо будет, – нижнюю губу, неловко тянет: – Э-эм. Ну. Мы с ним, вроде как, знакомы с самого детства. Лучшие… были лучшими друзьями, – сбивчиво и неловко принимается объяснять он, вовремя исправляясь, и хотя все это правда, Кацуки не знает, почему по диафрагме так больно бьет коротким, немного горьким были. Пока аудитория над этим ебланом вполне ожидаемо умиленно ахает, Недзу, конечно же, оговорку замечает и тут же за нее цепляется, когда переспрашивает, уточняя: – Были лучшими друзьями? А Кацуки напрягается. Против воли. Инстинктивно и так, что не смог бы это остановить, даже если бы пытался. Если Деку сейчас на весь Мусутафу расскажет обо всем, что его бывший лучший друг творил, и о том, какая именно история последовала за их разрушившейся дружбой; почему она в принципе разрушилась… Он в очередной раз чувствует подкатывающую к горлу тошноту, но смутно осознает – это не из-за того, что там подумают все эти пустоголовые статисты. Может, Кацуки и готов признать, что старик и задрот правы – помощь спонсоров действительно значит на арене очень много. Он уйму раз наблюдал за тем, как трибуты умирали ужасной смертью даже от простого обезвоживания, когда отыскать воду было сложно и не находилось ни одного урода, готового прислать хоть немного. Но значит ли это, что его так уж сильно беспокоит мнение этой толпы безмозглых уебанов, радостно наблюдающих за тем, как подростки кроваво убивают друг друга? Да нихуя. Кацуки уверен в своих силах и знает, что и без помощи сможет победить. Конечно, он не идиот и осознает, что будет сложно, охереть, как сложно, но ему все еще это под силу. Даже не придется стать первым, кто победит без поддержки спонсоров – такое редко, но случается. Зато будет самым пиздатым из всех. Так что причина в очередной раз напоминающей о себе тошноты совсем не в этом, хотя лучше бы в этом. Потому что на деле он против воли оглядывается на свое тогдашнее поведение сейчас и делает именно то, что отказывался делать годами. Смотрит на все это со стороны. Не от первого лица, а будто откуда-то сбоку наблюдает за нем, как унижал Деку, оскорблял, злобно насмехался над ним, пытался припугнуть взрывами из ладоней, а когда все оборачивалось реальными ожогами для него – притворялся, будто не в ебаном ужасе от этого, и валил всю вину за случившееся на самого задрота. Вот если бы он помалкивал, если бы не выделывался, если бы не смотрел свысока, если бы, если бы… Отстраненно, будто все еще не находясь в собственном теле, Кацуки осознает, насколько же уродом все-таки был. Даже о сегодняшнем вспоминает – все тех же синяках на запястье Деку, вид которых заставил чувствовать себя отвратительно. Просто он так сильно разозлился, был в ужасе, когда воочию убедился в том, о чем уже догадывался – задроту и впрямь хватило меньше, чем каких-то ебаных суток, чтобы привязаться к той Мелкой настолько, что уже готов ввязаться ради нее в драку или еще какой пиздец с тем стремным ебланом из одного с ней дистрикта. Когда Кацуки едва успел ломануться вперед и остановить его от этого идиотского порыва, то почти мог увидеть перед своими глазами картину того, как там, на арене, Деку забудет о собственном безопасности и ломанется защищать ее, прикрывать собой, жертвовать и корчить мученика ради того, чтобы помочь ей, но, конечно же, не себе. Одного этого уже хватило, чтобы почему-то стало совсем хуево, хотя Кацуки нет дела до того, что задрот собрался делать и как именно самоубиваться. Вообще нет. Даже близко нет. Не должно, сука, быть! А потом они еще и начали ссориться на этой почве, переругиваться, скалиться друг на друга, так что он просто не заметил, как собственная хватка на запястье Деку превратилась в стальной капкан. Так до тех пор, пока задрот сам на это не указал, едко, но смиренно, с выражением ничего-другого-я-от-тебя-и-не-ждал-Каччан на лице. Хотя Кацуки тут же отпустил его и отшатнулся, он уже ничего не мог изменить, исправить; спустя годы его руки опять оставили на тупице следы боли, потому что какого-то хера все всегда между ними к этому приходит, как бы ни пытался нормально себя вести, и, и… Да ну нахрен. Да. Ну. Нахрен. Не пошло бы оно все, а?! Не будет Кацуки об этом думать и чувствовать себя виноватым перед каким-то там ебаным Деку, особенно, когда тот творит настолько несусветную хрень, как сейчас! – Эм… Все сложно, – тем не менее, лишь нервно смеется задрот вместо того, чтобы раскрыть всем настоящее лицо Кацуки и тем самым, скорее всего, лишить его любой возможной поддержки, из-за чего тот мрачно хмыкает – ну и идиот, только упустил шанс на то, чтобы стать ближе к победе. Проебал возможность так выгодно использовать свой козырь. – Вы же знаете, как это бывает. Дети взрослеют. Их интересы формируются и становится разными. Они идут каждый по своему пути, а дружба уходит сама. Ничего особенного, – криво улыбается задрот. А слушающий этот бред Кацуки хмурится. Технически, нельзя сказать, что где-то здесь есть прямая ложь. В каком-то смысле все сказанное можно назвать какой-то уебской вариацией правды. Ну да, они правда повзрослели, интересы правда изменились: первый стал помешан на своей сильной причуде, втором на том, чтобы как-то выжить без таковой. Первый стал помешан на том, чтобы унижать второго – второй на том, чтобы с этим справиться. Куда уж еще более разные интересы, хули! Куда уж еще более разные пути! Может, Кацуки все еще не увидел никаких вещественных доказательств того, что Деку вдруг стал невъебенно хорош в пиздеже, зато только что увидел, как неплохо он научился оперировать правдой, выворачивая ее удобной для него стороной. Другой вопрос в том, что эта сторона вообще никак не выгодна для самого задрота. Единственный, для кого она выгодна – это Кацуки. Который хмурится сильнее, стискивает челюсти и сжимает руки в кулаки. Потому что все это звучит так, будто тупица какого-то хрена его оправдывает, выгораживает, а он этого не просил, спасибо, блядь, большое, и предпочел бы этой хуете услышать, как задрот раскрывает его сущность перед всем Мусутафу, называя отбитым уебком. Но кого здесь интересует мнение Кацуки? Очевидно, его мнение вообще не имеет никакого ебаного значения ни для чего из происходящего сейчас, а иначе всего этого вообще не случилось бы. Самое отвратительное, что все остальные – даже Недзу – похоже, на это ведутся. Он понимающе кивает, по залу разносится такой же понимающий, немного сочувствующий гул. Всем вкатило. Метод пиздежа-без-пиздежа успешно сработал. Что за нахуй? А Деку и на этом не останавливается. Следом он еще и вдруг заявляет: – Я просто… Всегда восхищался им, – чем заставляет Кацуки совсем уж в осадок выпасть, хотя мимо внимания все равно не проходит то, как задрот умело уводит разговор вообще в другую сторону. Срабатывает еще лучше. Весь зал, включая Недзу, моментально оживляется, переключаясь на новую тему и забывая обо всем остальном. Когда именно этот задрот стал таким умелым манипулятором? Он вообще осознанно это делает или само собой так получается? Из всего, что Кацуки о нем знает – поставил бы на второе. Проблема в том, что у него появляются сомнения, а знает ли хоть что-то. Уж точно не ожидавший таких поворотов, он непроизвольно подается чуть ближе и внимательнее всматривается в Деку, который нервно улыбается, взволнованно проводит рукой по волосам, смущенно морщится, так и остается залит краской настолько, что та стекает куда-то под ворот костюма. Он все-таки кажется… Искренним. Таким настоящим, что даже больно. Ладно, это пиздеж, что у Кацуки появились какие-то сомнения на счет того, знает ли он своего задрота. Очевидно, что знает. Может, они и перестали быть друзьями еще тогда, когда были совсем мелкими пиздюками, но продолжали регулярно сталкиваться лбами, постоянно находились на орбитах планет друг друга, так или иначе взаимодействовали, наблюдали за происходившими в них изменениями, становились их участниками и причинами. Хотя Кацуки никогда не признает этого вслух, но у него есть подозрение, что задрот знает его лучше, чем кто-либо в этом мире, включая даже родителей. Настолько же он уверен и в том, что сам знает тупицу лучше всех в мире, включая наверняка и тетю Инко. Конечно, все равно найдутся вещи, которые им друг в друге неизвестны, иначе не может быть, они же все-таки не связаны никакой гребаной телепатической связью, и Кацуки, например, больше не известно, в какой пижаме задрот спит – раньше это была смешная кигуруми-дракон, которую лично выбрал и подарил ему на день рождения. Но сейчас она уже, наверное, валяется где-то на свалке, очевидно, что задрот из нее давно вырос, а их отношения стали не теми, при которых можно было бы подарить еще одну, и… Блядь. Он не знает, почему именно эта ебанина в голову приходит, но суть в том, что, даже если они больше и не знают друг о друге вообще все, Кацуки уверен – до сих пор знают больше, чем кто-либо еще. Так что он не сомневается: при условии допущения какой-то мизерной вероятности того, что Деку смог прокачать свои отвратительные навыки лжеца, ему самому все равно удалось бы легко распознать признаки несусветного пиздежа этого задрота. Даже если он сможет каким-то образом наебать целый мир, точно не сумеет наебать Кацуки. Сейчас это точно не вранье. Не может им быть. Ни одного гребаного признака. Ни нервного ерзания, ни попыток отвести взгляд, ни пальцев, которые беспокойно перебирали бы какую-нибудь деталь одежды. Ничего из уймы остальных деталей, которые Кацуки отлично помнит. Только открытое лицо и честность. Из-за осознания этого он только сильнее хмурится. Потому что – ну и какого хуя тогда? Деку им восхищался? С хрена ли б? Может, перепутал восхищался со смотрел на него свысока, а? Звучит же так похоже, легко запутаться, ебаный нахуй! До сих пор задрот только косвенно что-то там о своих ебать каких возвышенных чувствах к Кацуки подтверждал, поэтому можно допустить, что он, возможно, не пиздел напрямую, а просто зачем-то опять умело манипулировал правдой, выворачивая ее нужной стороной, как сделал это, когда пытался оправдать и объяснить их разрушившуюся дружбу, не выдавая при этом никаких фактов. Сложно только понять, в чем именно тогда правда заключается. Но прямо сейчас-то заявление слишком прямолинейное, ни о каком увиливании, увертках и полуправде речи идти не может, что заводит Кацуки в охуеть, какой тупик непонимания. Тем временем улыбка Деку становится шире и светлее, когда он продолжает, с каждым словом воодушевляясь все сильнее: – То есть… Вы же видели его, да? Это же Каччан! Он очень умный, такой сильный и смелый, вы не представляете, насколько талантливый и целеустремленный – если задался какой-то целью, ни за что не отступит. Признаю, у него… хм… немного сложный характер, – даже сам Кацуки недоверчиво хмыкает на этом тактичном и осторожном немного, а Деку уже вскидывается и еще взбудораженнее продолжает с ярко заискрившими глазами. – Но я знаю его! Знаю, что у него иногда все довольно плохо с выражением своих эмоций и пониманием чужих. Хотя нет, с пониманием собственных у него все еще хуже. Ему проще нагрубить, чем сказать или даже признать то, что чувствует на самом деле. По крайней мере, если речь идет о чем-то хорошем. Но я верю… Нет, не так. Я знаю, что у него большое и доброе сердце, просто Каччан хорошо это скрывает. Даже от самого себя. В нем есть столько всего, чем в нем стоит восхищаться, и я, наверное, весь день мог бы потратить, чтобы перечислить все это. Так что… Да. Это Каччан. Это всегда был Каччан, – тише, мягче договаривает Деку, и его восторженное воодушевление сменяется легкой горечью и удивительно светлой грустью. Пока по аудитории проходится умиленный гул, тошнота Кацуки усиливается, а ярость нарастает. Точно ярость. Не чувство вины. Не странное и незнакомое, сжимающее сердечную мышцу чувство. Не ощущение того, как дыхание замедляется, пока он ловит каждое слово и каждую эмоцию задрота, пытаясь ничего не упустить. Не понимая, как, после всего, тупица вообще может что-то такое говорить, да настолько искреннее, взбудораженно, восхищенно. Это просто… в этом нет смысла. Никакого, блядь. С чем-то Кацуки еще хотя бы может согласиться – с тем, что он талантливый и целеустремленный, например. Здесь дело даже не в самодовольстве, это просто факты, хотя то, что это признает именно Деку, из всех гребаных людей, все равно дико. Но вот, например, слова о большом и добром сердце? Это же неприкрытая хуйня! Если бы не тот факт, что это физиологически невозможно и для существования ему нужен орган, который перекачивал бы кровь, он бы вообще начал отрицать, что такая хрень, как сердце, у него водится. А тут вдруг – такое? Этот тупой задрот вообще понимает, что несет?! Такую отборную чушь еще попробуй придумай! Даже те его слова, которые вроде бы должны были прозвучать оскорбительно и возмутить, этого не делают. С таким теплом задрот умудряется сказать даже о проблемах Кацуки с эмоциями, что и злиться на него не выходит, как ни пытайся. Хотя это не проблемы, если что, ему просто поебать на такую хуету, как эмоции, так что разбирайтесь с ними сами, а он – пас. Нахуя оно ему нужно? Вот это еще не хватало! …Кацуки в ярости. Точно. Да. В ярости. Надо себе напомнить. Гребаный тупица. Как вообще относится во всему, что он сейчас сказал?! – Что ж. Это была весьма выдающаяся речь, от которой даже мое старческое сердце сжалось. Если она совсем не впечатлит Бакуго, то я даже не знаю, что впечатлит, – жизнерадостно отвечает Недзу, и Деку начинает выглядеть, как особенно нелепый ребенок оленя, на которого ебнуло светом фар. Так, будто до него только-только по-настоящему дошло все, что сам сейчас наговорил, из-за чего он сначала бледнеет, а затем, наоборот, заливается краской сильнее прежнего. Возможно, осознав, что еще немного – задрот просто сломается, на этот раз Недзу вместо того, чтобы продолжить давить и развивать эту тему, не дожидаясь ответа вдруг произносит: – Зато теперь понятно, почему вы так друг друга называете! Ты его – Каччан, а он тебя – Деку. Раз вы когда-то были лучшими друзьями, то это точно из детства, да? – доходит до него очевидное, и Деку просто кивает с коротким: – Угу. Очевидно, испытывая облегчение из-за того, что все свелось к чему-то такому простому. Конечно же, все не может быть так легко. Кацуки настораживается почти сразу, с подозрительным прищуром глаза на Недзу, и предчувствие его не подводит. – Но я понимаю, почему Каччан. Производная от Кацуки-чан, верно? Но что значит Деку? – любопытствует он, слишком уж довольный, как для такого вроде бы невинного на первый взгляд вопроса. Будто уже каким-то образом уловил, что здесь должен быть какой-то подход. А Кацуки удивляется только тому, как сам сразу не понял, куда именно все идет. У него в очередной раз появляется такое ощущение, что он сейчас сблюет – если так пойдет и дальше, то кому все-таки придется его рвоту от пола оттирать. Охуеть какое полное заслуживающее уважение поведение от трибута, который собирается победить. Самое поразительное, что все это происходит не во время его собственного интервью, которое прошло довольно-таки спокойно. Но это же ебаный Деку. Следовало ожидать, что он обязательно какую-нибудь дичь сотворит. Но дело в том, что Каччан – это… Это просто. Никакого неприятного контекста и подтекста. Всего лишь тошнотворно-милое прозвище, не значащая ничего особенного хрень, которую однажды выдал тупой задрот, еще будучи мелким пиздюком. Тогда, в день их знакомства, он плохо расслышал имя Кацуки, наверное, попытался быть вежливым, прилепив «-чан», в результате у него вышло что-то оборванное и смешанное, прозвучавшее вопросительным и смущенным… …Кацч…чан? Старая карга тогда ржала и умилялась так, что раздраженный Кацуки ударил ее по лодыжке – куда дотянулся. Из-за этого она заржала только еще сильнее и провозгласила Деку своим новым любимцем. А потом это превратилось в прозвище, как-то само собой прилипло – поначалу он пытался возмущаться, но задрот в ответ смотрел жалобными большими глазами, взгляд которых даже его заставлял чувствовать себя уродом и отступать. Так что осталось только смириться. Ну а по итогу оно так и не отлипло даже за те годы, когда они друг друга ненавидели. Продолжают ненавидеть. Потому что Деку должен его ненавидеть, Кацуки старательно заслуживал его ненависть на протяжении всех этих ебаных лет, а вся та чуть, которую он несет сейчас… Это чушь! Только вот, если, будучи мелким пиздюком и сразу после знакомства, он еще пытался против Каччана возмущаться, то когда они разосрались и перестали быть друзьями – не делал этого ни разу. По всему выходит, что должен был. Идиотское прозвище стало охренеть, каким неуместным, когда они превратились во врагов. Но если Кацуки попытается хоть немного быть с собой честным, но ему придется признать, что он всегда испытывал небольшое облегчение, когда слышал его в исполнении задрота. Это будто оставалось нитью, которая их связывала. Создавалось ощущение, что, если ему вдруг захочется – а ему, конечно же, ни за что, никогда не захотелось бы, – то можно за эту нить потянуть и вернуть все так, как было когда-то. Восстановить им лично разрушенное. Какой-то совсем тупой и бессмысленный самообман редкого уровня эгоизма и ебланства, и тем не менее. Но Деку? Это было оскорблением. Всегда было. Всегда будет. Остается им сейчас. Беспричудный. Слабак. Бесполезный – Деку. Хрень, которую Кацуки придумал уже после того, как они рассорились. Это было призвано унизить, оскорбить, оттолкнуть, но, очевидно, не сработало. Задрот слишком упрямый, а хребет у него слишком стальной, чтобы всего лишь тупое прозвище могло его сломать. Вот и хорошо. Таким образом у Деку появляется еще один шанс втоптать Кацуки в грязь, но вместо того, чтобы его использовать, тупой задрот опять отделывается смазанным: – Эм… Да так, ничего важного… Кажется, Каччан просто неправильно назвал мое имя, а потом это превратилось в прозвище, ха, – неловко посмеивается он, и опять получается у него не совсем ложь – он ведь не уточняет, что, в отличие от тупицы, который выдал Каччан случайно, Кацуки исковеркал имя вполне намеренно, чтобы обидеть и причинить боль. Даже не думал тогда, что это и правда превратится в постыдное прозвище. У него не было настолько далеко идущих планов, всего лишь мудацкий порыв, призванный заставить задрота от него отвалить. Есть ли в этом что-то важное? Действительно нет. Зато есть уйма тошнотворного. Очевидно, это опять вкатывает. Статисты из зала уже, кажется, готовы жрать с рук Деку, так что поведутся на любую хуету, какую бы он ни нес, а вот Недзу… В его случае сложнее сказать, то ли действительно ведется и этих витиеватых, обходящих острые углы формулировок не улавливает, то ли – что скорее всего, – думает, что ему и без того удается получить достаточно информации, чтобы еще и давить или настаивать. Если передавит, то может все и испортить, а он явно профессионал, который знает, когда нужно остановиться. Все еще хитрый уебок, но хотя бы понимает границы. Так что Кацуки вновь переводит взгляд с него на задрота и хмурится. Ему совершенно не нравится это уебское ощущение, что тупица его будто… защищает или еще какая хрень. Даже в такой ситуации. Сначала не стал рассказывать подробности того, почему они перестали быть друзьями, теперь и значение прозвища Деку умолчал. Вот и нахрена, спрашивается? Да будто Кацуки нужна его защита! Кто вообще о таком просил?! Все это выбешивает куда сильнее, чем если бы задрот рассказал все уебские подробности их прошлого. Мог бы отлично отыграть образ жертвы и снискать себе всеобщее обожание, при этом разрушив любые шансы Кацуки на поддержку. Ничего отыгрывать и не пришлось бы, вообще-то – всего лишь рассказать правду, потому что на деле тупица и был жертвой. А вместо этого он… что? Зачем-то корчит из себя страдальца с безответными чувствами? Вот и нахрена все это? Но интервью Деку и так продлилось дольше, чем все предыдущие – к тому моменту, когда Недзу наконец нащупал свою сенсацию, оно как раз по времени подходило к лимиту, который отводился трибутам до этого. Так что, по всей видимости, он просто вынужден прикрывать лавочку, хотя Кацуки подозревает, что сам с радостью выведал бы еще чего и потратил бы хоть все время остальных на одного только задрота, слишком уж хищный блеск у него в глазах. Да уж, вряд ли кто-то из оставшихся даст ему почву для такого же мощного эффекта, сводящего бесполезных статистов с ума от восторга. Тем не менее, произносит Недзу лишь: – Что ж, милый Изуку. Я от всего сердца желаю тебе удачи и на этом нелегком любовном пути, и на арене. Верю, что у тебя все получится. Думаю, аудитория меня поддержит. Конечно же, та самая аудитория одобрительно вопит, и вопит куда громче, чем любому из предыдущих трибутов, пока Деку краснеет, нервно улыбается, приветливо машет этим ебанатам статистам. Когда Недзу наконец его отпускает, с кресла он поднимается довольно рьяно, с явным облегчением из-за того, что эта пытка наконец окончено. Затем его взгляд скользит к тому месту за кулисами, где стоит Кацуки, и воодушевление тут же приглушается, а задрот мрачнеет и замирает вместо того, чтобы моментально ломануться оттуда. Он вдруг начинает выглядеть так, будто предпочел бы еще десять интервью-пыток или даже сотню арен, но только не столкнуться с тем, что ждет его, когда сойдет со сцены. Тем не менее, задрот наконец начинает двигаться в нужном направлении, но настолько медленно, насколько в принципе может и с таким видом, будто прямо сейчас на арену и выходит. Ебаный трус. Хотя Кацуки его не винит. Он действительно собирается прикончить тупого задрота. Чувствует, как в нем вновь поднимается и принимается вскипать, бурлить ярость теперь, когда ее причина движется в направлении свершения своего смертного приговора – ну наконец терпение, которое проявил, не выскочив на сцену и не устроив кровавое шоу, должно окупиться! Не судьба тупице до арены дожить, ну да и какая разница – сдохнет раньше, сдохнет позже. Меньше мучиться будет. Да Кацуки ему одолжение сделать собирается. Пусть не забудет поблагодарить перед смертью, продемонстрирует этим наличие хоть каких-то ебаных манер! Стоит добиравшемуся сюда вечность Деку наконец сунуться за кулисы, как он сгребает этого тупого задрота за ворот его костюма, тащит глубже в помещение его, даже не пытающегося упираться, и припирает к стенке, вздергивая так, что ему остается только приподняться на цыпочки. Из хороших новостей – благодаря накатывающей злости Кацуки больше не чувствует себя дезориентированным и не теряется в реальности, глядя на то, как тупица выглядит после работы стилистов. Вот вроде ничего существенно не изменилось – только веснушки еще отчетливее выделяются из-за легкого макияжа, глядя еще ярче сияют из-за подводки, кудри еще сильнее притягивают взгляд, а отвернуться от него какого-то хера сложнее обычного. В добавок, как контрольный – этот ебаный костюм. Помимо того, что он отлично подчеркивает очевидный факт – тощий задрот уже давно не тощий, пусть и до сих пор задрот, и с наличием мышц у него все отлично, Кацуки отлично помнит те наброски, которые видел, когда они еще были мелкими. Уверен, что ни с чем бы их не спутал и все это создано на их основе. Кто бы мог подумать, что они оба захотят видеть свои костюмы теми, которые придумали еще детьми? Кто бы мог подумать, что их уебки стилисты еще и сделают так, что они будут настолько круто сочетаться? Но сейчас ему уже нихрена не до того. Интервью охуеть, как профессионально отвлекло от того, о чем предпочел бы не думать, вместо этого подбросив уйму всего, о чем думать хотел бы еще, сука, меньше. Глядя в испуганные и виноватые, широко распахнутые глаза, Кацуки выплевывает яростно: – Какого хрена это было, Деку? Что за ебаное шоу ты там устроил? Все продумал и спланировал, а только корчил из себя всего такого охуеть какого невинного и непонимающего? Решил меня посмешищем выставить, да? Пытаешься крысячничать и подгадить мне до того, как мы выйдем на арену? Насколько низко опустился? Или опять смотришь на меня свысока и решил напоследок поржать перед тем, как сдохнешь наконец? – Все не так, Каччан… – пытается Деку сипло и растерянно. Но Кацуки рычит, обрывая его. Он на самом деле не хочет ничего слышать. Не нужны ему никакие сраные оправдания. Если позволит себе хоть на секунду остановиться и задуматься, то придется признать, что на деле ничего из сказанного сейчас им самим не считает всерьез. А если так, то какие вообще могут быть объяснить всему, что натворил и наговорил Деку? Этого Кацуки не хочет знать. Не хочет слышать. Не хочет, блядь. Все, что ему нужно – это прикончить тупого задрота, как давно уже стоило сделать, еще годы назад. О, насколько бы при таком раскладе жизнь стала дохуя легче, а! Почему вообще тогда настолько запаниковал и был настолько в ужасе из-за того ебланского сна, где задрот отправился летать с крыши? Должен был радоваться и воодушевляться! Проснуться бодрым и полным сил, мечтая о том, чтобы сон стал явью. Но – нет. Сколько бы Кацуки ни твердил себе, что должен был, все равно ничего не получилось бы, как бы ни пытался осознанно себя к этому подтолкнуть. Он знает это. Слишком хорошо знает. Черт. Гребаный задрот! Если бы тупица сдох, по крайней мере, сейчас не пришлось бы всю эту поебень слушать. Даже с таким аргументом перспектива не звучит настолько хорошо, как должна. До чего же, сука, бесит. Свободная рука Кацуки уже сжимается в кулак и он, едва удерживаясь от использования причуды, оказывается невероятно близок к тому, чтобы хоть врезать по этому бесячему лицу. Тут он опять вспоминает синяки на запястье, в очередной раз ощущает тошноту и понимает, что, насколько бы зол ни был, наверное, все равно не смог бы. Эта задротская сволочь отобрала у него даже возможность почувствовать себя лучше по средствам мордобоя! Ну и кто из них теперь мудак?! Но тогда можно хоть по стене рядом вмазать, притворившись, будто случайно промахнулся. Может, от этого стало бы легче. Правда, Деку вряд ли повелся бы и вряд ли получилось бы спровоцировать его страх этим. То, что задрот сейчас хоть немного испуган, больше говорит о его чувстве вины и осознании тог, что он облажался, чем об ужасе перед Кацуки и его угрозами. Ну разве это не охуительно опиздительная ситуация, от которой хоть сам в петлю лезь? Но до того, как он успел бы начать кулаками махать – хоть по роже Деку, хоть по стене, хоть себе по морде, как вариант, – рядом в любом случае уже оказывается Айзава, полностью обрубая такую возможность. Сбоку слышится его строгое, резкое: – Пусти его, Бакуго. – Вы вообще слышали, что этот уебок… – начинает Кацуки, продолжая безотрывно смотреть на Деку, потому что ну в этой-то ситуации он точно прав, точно заслужил свое вмазать-по-бесячей-веснушчатой-роже! Даже если на деле не стал бы, не смог этого сделать… Заслужил хотя бы признание того, что заслужил такую возможность! – Я сказал – пусти его, Бакуго, – еще тверже, с легким оттенком угрозы повторяет Айзава. – поверь мне, ты не захочешь, чтобы я лично тебя от него оторвал. Сразу предупреждаю, можешь даже не пытаться форсить передо мной своими взрывами, на меня это не подействует. По крайней мере, Кацуки может быть благодарен ему за то, что так у него остается возможность притвориться, будто и правда собирался заехать кулаком до Деку по роже. Никому не нужно знать, что это, по каким-то ебаным причинам, для него оказался не вариант. Сам не собирается об этом думать. Зарычав, Кацуки наконец разжимает хватку и отступает на шаг, всем своим видом демонстрируя то, какое охуительное одолжение этим делает, пока закашлявший Деку пытается отдышаться. На секунду из-за этого вида в голове мелькает что-то встревоженное. Конечно, задрот уже не тощая тростинка, его так легко не переломить пополам, просто толкнув. Но Кацуки что, в порыве ярости совсем плохо рассчитал силу? Хоть и не врезал, все равно какие-нибудь синяки опять оставил из-за того, как в стену впечатал? Он не планировал этого, если что. Как не планировал и раньше этим днем, с запястьем… Мысленно выматерившись, ему остается от этого зло отмахнуться. Да ну нахрен! Не хватало еще виноватым себя чувствовать, когда это Деку тот, кто здесь проебался! Прикрыв задрота собой, Айзава твердо и мрачно смотрит на Кацуки, произнося: – А теперь слушай сюда. Ты должен сказать ему спасибо… – Какого хрена… – пытается возмущенный Кацуки, и, по крайней мере, эти не имеющие смысла, идиотские слова отлично отвлекают его от чувства вины, которое совсем не испытывает. Но Айзава не позволяет ему продолжить, опять перебивая, на этот раз еще тверже повторяя: – Ты должен сказать ему спасибо. До выступления Мидории аудитория в лучшем случае относилась к тебе нейтрально, может, выборочным образом более-менее положительно, но это в любую секунду могло измениться в худшую сторону. А теперь? Теперь они заинтригованы. Заинтересованы. Хотят больше Мидории и Бакуго. Развития той истории, которую сейчас услышали. К вам будет приковано внимание и это можно использовать… До этого Кацуки не воспринимал всерьез собственную мысль о том, что Деку и правда мог что-то такое спланировать, но после услышанных слов у него появляется неприятное, давящее чувство – а что, если все и правда так? Возможно, это даже они с Айзавой вместе все придумали и продумали, держа от него в тайне, потому что знали, какой будет реакция. Он все еще уверен, что солгать задрот не сможет, даже если от этого будет зависеть его ебаная жизнь. А вот оперировать правдой в выгодную ему сторону? Этому, как сегодня выяснилось, научился на ура. Сейчас, когда в голове – хаос мыслей, еще сложнее понять, в чем же тогда заключается правда. Но острое чувство предательства от вероятности такого расклада уже ударяет в кости. Наверное, это не только тупо, но и лицемерно со стороны Кацуки, учитывая все, что он сам сделал Деку – после такого задрот имеет право предавать его столько раз, сколько ему заблагорассудится, и даже нихрена ему не скажешь, не предъявишь в ответ. Так, всего лишь расплата. Более того, такое объяснение логично и точно предпочтительнее того варианта, где все было… искренне. По-настоящему. Только вот в любом случае почему-то тошно от того, что это может оказаться продуманным притворством, а поделать что-то со своими уебскими чувствами не получается. Вновь бросив пораженный взгляд на задрота, Кацуки спрашивает: – Так ты ради этого? Ради ебаного внимания этих тупых статистов? Действительно всю эту хрень продумал, а потом просто отыграть в нужный момент? – он пытается сделать так, чтобы прозвучало злобно, рычаще, но получается куда тише и бессильнее того, как должно быть. Бесит. – Что? – удивленно моргает Деку, будто ему требуется секунда на то, чтобы хотя бы осмыслить услышанные вопросы, но почти сразу у него в глазах загорается ужас и он моментально принимается отрицать: – Конечно, нет, Каччан! Я бы никогда… Это – явно искренне, Кацуки все еще знает его слишком хорошо и может отличить. Но облегчение, которое сам испытывает от подтверждения того, что, нет, никакого заранее проработанного плана не было? Вот это уже хуйня какая-то. Он не хочет слышать, что еще Деку может ему наговорить. Нахрен все это. Уже плевать. Хотя, стоп. Было плевать и до этого, здесь ничего не изменилось. Раз вариант прикончить задрота больше не вариант – или, может, никогда им не был – надо отсюда валить. Ему не нужно знать, зачем тупица все это устроил. Нет, Кацуки совсем не испуган перспективой услышать то, к чему может оказаться не готов. Он гребаный Бакуго Кацуки, который ничего не боится, тем более какого-то там бесполезного ботаника. Точно не собирается от бесячего задрота бежать. Просто… временно стратегически отступить. Звучит, как подходящее объяснение. Так что, качая головой из стороны в сторону, Кацуки отсупает на шаг и выплевывает ядовито: – Да ну нахрен. Мне такое всратое внимание не нужно. Я вообще не хочу слышать ничего из того, что собираешься мне напиздеть. Дослушался уже. Пошел ты нахуй, Деку. После чего он разворачивается, и сваливает оттуда, игнорируя встревоженный оклик: – Каччан! Лишь по периферии зрения ему еще удается заметить, как Айзава останавливает пытающегося ломануться следом Деку – хоть какая-то от старика польза, еще не хватало, чтобы задрот за ним увязался. А то ведь мало ли, вдруг Кацуки не выдержит и ему все-таки въебет. Или, еще хуже – все-таки услышит то, что задрот собирается ему сказать. Да ну нахрен. Он тратит необходимый минимум времени только на то, чтобы сбросить с себя костюм, переодевшись в обычную, повседневную одежду, а затем отправляется в тренировочный центр, лишь усилием воли не срываясь на бег. К счастью, там оказывается пусто – интервью все еще продолжаются, да и после них остальным трибутам, очевидно, не до того, чтобы сюда тащиться. Им-то не пришлось за кулисами слушать, как их втягивают в какую-то сопливую слащавую историю без возможности этот ебаный процесс остановить. А значит, и сорваться хоть на чем-нибудь не тянет. Прихватив кастеты, Кацуки идет к новой боксерской груше, которой уже успели заменить ту, растерзанную. Ну, видимо, если Деку продолжит в таком же темпе, им придется сменить еще немало таких до тех пор, пока они не отправятся на арену. Он планирует разорить этих уебков на одной только покупке новых ебаных груш, блядь. Жаль только, что это невыполнимо в реальности – они могли ли забить этой хренью хоть все здание под чистую, но все равно это вряд ли хоть сколько-то существенно отразилось бы на количестве имеющегося у них бабла. Может, хотя бы получится побесить тем, что их приходится постоянно груши менять. Клыкасто, яростно оскалившись, Кацуки наконец замахивается кулаком, представляя перед собой рожу уебского Деку. Раз уж, как оказалось, больше не способен врезать ему в реальности, то можно хотя пофантазировать о таком? По итогу к тому моменту, когда он заканчивает, груша не просто оказывается растерзана, она срывается с крепления и падает на пол. Ну, не его проблема, надо было закреплять лучше. А вот реальная проблема в том, что нет, как выяснилось, представлять – все еще не вариант. Кацуки оказался неспособен заставить свой кулак полететь вперед, когда пытается вообразить, что врежется по итогу в Деку. Это может стать охренеть какой проблемой там, на арене. Хотя… а станет ли? Верил ли он раньше хоть на секунду, что сможет что-то задроту сделать, а тем более его убить? Бля-я-ядь. Ладно, похер. Неважно. Разберется. Зато с тем, чтобы бить всяких остальных уебков, у него проблем все еще нет, так что груша отлично избивалась, пока представлял себе рожи организаторов нынешних игр. Швыряя кастеты обратно на место, Кацуки игнорирует и кровь на них, и свои костяшки, которые, только недавно залеченные, опять в состоянии говна. У него все еще осталась мазь с предыдущего раза, так что это не проблема, если, конечно, вообще удосужится ее использовать. Хотя очередная груша уничтожена, он остается зол. В ярости. Но, по крайней мере, устал достаточно, чтобы не отправиться сейчас разбивать морду Деку. Или притворяться, будто мог бы разбить морду Деку. Да что ж так сложно-то, а? Все, что ему хочется – упасть собственной мордой в кровать. Может, когда Кацуки проснется, все это окажется просто херовым сном. Примечательно, что ему куда проще справиться с перспективой отправиться на арену, чем со всей той хренью, которую сегодня наговорил Деку. Казалось бы, в таких условиях уже желание просто вырубиться можно считать почти хэппи-ебаным-эндом, если бы не одно но: тупой задрот на то и тупой задрот, чтобы не понимать, когда нужно остановиться и отъебаться нахуй. Если бы понимал, перестал бы таскаться за Кацуки и липнуть к нему еще многие годы назад, после той, самой первой угрозы взрыва, а тем более после первого раза, когда этот взрыв прилетел прямиком по нему, оставляя за собой ожог. На самом деле, ему никогда не хотелось действительно ранить и калечить Деку, даже в худшие их дни. Просто… так получалось. Оправдание хуевое, но уж какое есть. Тогда он был еще мелким пиздюком, который причуду контролировал плохо, только недавно ее в себе обнаружив, зато самодовольства и гордости в нем было столько, что еще на десяток Бакуго Кацуки хватило бы. Тогда как в Деку оставалось упрямства еще на десяток Мидорий Изуку. Так и выходило, что этот тупой задрот, даже когда был испуган и захлебывался слезами, все равно продолжал стоять на своем и отказывался отступать, особенно, если вбивал в свою идиотскую голову мысль, что должен защитить какого-нибудь очередного бесполезного статиста, который при первой же возможности сбегал и оставлял его одного все это разгребать. А Кацуки не планировал отступать тем более, ни перед кем в принципе, но тем более перед каким-то там беспричудным слабаком, который вечно смотрел на него свысока. Вот так и выходило, что угрозы взрывов вдруг, неожиданно для него самого, превращались в реальные взрывы, и вот уже Деку отшатывается и морщится от очередного ожога. Кацуки никогда не жалел о том, что делал, и не чувствовал вины. Отказывался жалеть и чувствовать. Только продолжал снова и снова перекладывать ответственность за все на Деку, твердил себе раз за разом, раз за разом, раз за ебаным разом все ту же мантру: что он сам виноват. Вот если бы не напрашивался и не выебывался, если бы был тише и неприметнее, если бы не впрягался постоянно за всяких бесполезных статистов, которые ему потом даже ебучее спасибо никогда не говорили. Оправдывает ли это Кацуки? Нормально ли это? Наверное, нет. Точно нет. Но собирается ли он об этом думать? Тем более, блядь, нет. Особенно сейчас, когда приходит в свои комнаты и обнаруживает там сидящего у закрытой двери Деку, с упирающимися в разведенные колени локтями и поникшей головы. Всем своим видом охуеть какого несчастного и виноватого, такого, что ну точно врезать бы, только вот хуй тебе, Бакуго, ага, размечтался. Впрочем, он тут же вскидывается и подскакивает, как только или слышит, или ощущает чужое приближение, успевая еще до того, как Кацуки мог бы что-то сказать. Хотя он и не собирался. Предпочел бы просто молча зайти в свою комнату, игнорируя тупого Деку, а то ведь иначе не может гарантировать, что все-таки задрота не пришибет. Ну вдруг. Вероятность же все еще существует, верно? Возможно, тупице удастся выбесить его настолько, что странный внутренний блок на возможность ему вмазать сам собой исчез бы. Было бы не так уж плохо, блядь. Пусть бы он сидел тут хоть всю ночь, его ебаное дело, как тратить последние дни своей ебаной жалкой жизни. Никто сюда тащиться не просил. Но нет. Деку уже вскакивает, уже вскидывает на него виноватый и отчаянный взгляд своих огромных бесячих глазищ, уже выпаливает так судорожно, будто пытается успеть до того, как его все-таки пошлют: – Каччан! Я думаю, нам нужно все обсудить… – А я думаю, тебе нужно упиздовать отсюда, да побыстрее, если все-таки хочешь дожить до арены, – скалится в ответ Кацуки и открывает дверь, проскальзывая в свою комнату и уже собираясь захлопнуть перед носом задрота… который перехватывает, тянет на себя, да с такой силой, что он, не ожидавший этого, не успевает удержать и все-таки закрыть. Какого хрена? Конечно, Кацуки знал, что задрот больше не тот хиляк, которым был когда-то, и немало подкачался. Сегодняшний костюм до раздражающего хорошо этот факт подчеркнул. Но чтобы изменения были настолько сильными? Каким ебаным образом он это упустил? – Что за нахуй ты творишь, Деку? Прямо напрашивается на смерть? Так попросил бы прямым текстом, нахрен так заморачиваться, как сегодня. В таком я тебе точно не отказал бы, тупица, – выплевывает ядовито Кацуки, а Деку, ни на секунду не выглядя впечатленным или задетым этими репликами, только смотрит на него своими гребаными виноватыми глазищами и тихо отвечает: – Я хочу извиниться, Каччан, – напрочь игнорируя любые угрозы. Ну кто бы, блядь, сомневался. – За что? За свою тупую ложь и жажду внимания этих пустоголовых ебланов-статистов? – едко хмыкает Кацуки, складывая руки на грудной клетке, чтобы удержать себя от взрывов, и угрожающе скалясь. Решив цепляться за такое объяснение до последнего, даже зная, что это неправда – хотя оно ему совершенно не нравится, но все-таки остается лучше альтернативы. Пару секунд Деку колеблется, потом спрашивает тихо, с кривой, невеселой улыбкой и той болью в глазах, значение которой совсем не хочется знать: – Мы знакомы годами, Каччан. Ты действительно думаешь, что я способен на ложь, тем более такую? Нет. Нет, не думает. В том-то и заключается сраная проблема. Он отлично помнит, как они в детстве сломали тостер, когда каким-то всратым образом пытались сделать тосты с лицом Всемогущего на них – естественно, проебавшись еще до того, как сломали, – и договорились соврать старикам Кацуки, мол, так все и было, а они вообще не при делах, просто в стороне мирно стояли и ни к чему даже не притрагивались. Так Деку прокололся уже на третьей секунде, принявшись виновато хныкать и просить прощения. Это при том, что соврать в итоге нужно было не злобной Старой карге, а всего лишь мягкому отцу, который, наверное, притворился бы, что повелся, даже если бы не повелся на самом деле. Просто из жалости или, может, из-за того, что огромные жалобные глазища задрота сложно игнорировать даже кому-то настолько уебскому, как сам Кацуки. Конечно, с тех пор они повзрослели, изменились, бла-бла-бла. Но все свидетельствует о том, что в этом плане дела у задрота лучше, похоже, вообще не стали. Они хоть и прекратили быть друзьями, но пересекались-то на постоянной основе, так что у него была уйма возможностей в этом убедиться. А сегодня предоставилось еще больше таковых, пока наблюдал за тупым интервью из первых гребаных рядов. Как главным героем ромкома Деку оказался Кацуки? Хороший вопрос. Нет. Зачеркните. Хуево хуевый вопрос, который он никогда в жизни не станет задавать вслух. Лучше даже из собственной головы его стереть. …и что тогда? Будешь пиздеть, что это все правда? – чуть не спрашивает он. Но все-таки не спрашивает. Потому что это немногим лучше, чем то, что промелькнуло в голове чуть раньше, и Кацуки в душе не имеет, что ему делать с ответом. Не представляет, а готов ли к нему вообще даже после того, как избил грушу в мясо. Может, особенно после этого, потому что сознание немного прояснилось, мысли структурировались и лучше от этого нихрена не стало. Как раз от мыслей в данном случае нахрен избавиться бы. Если сегодняшнее показательное выступление Деку не ложь, то вариант остается один, а Кацуки вообще нихрена не до того, чтобы о нем задумываться. У них тут арена и смерть маячат перед носом. Какие, к хренам, ебаные ромкомы, если у них особенно кровавый фильм ужасов намечается?! Деку весь этот концерт выдал настолько максимально невовремя, насколько это возможно! Вот если бы не Жатва и обстоятельства, то… То что? А ничего! У них все еще ненависть. Взаимная. Яростная. Вся эта ерунда про от-ненависти-до-любви – это все хуйня слащавая для дерьмовых книг в мягких переплетах, в реальной жизни так не бывает. От любви до ненависти раз харкнуть? Это да. Но не наоборот. А у них именно ненависть. Точно. Абсолютно. Никаких сомнений. Кацуки даже не нужно себя в этом убеждать, потому что он просто знает. Так что констатирует очевидное. Мысленно. Зачем-то. Похрен вообще! Но суть в том, что ненависть-то взаимная, а у Деку для нее и вовсе уйма причин, зато никаких ебаных обоснований для чего-то, ей противоположного. Так что… Почему? Как? После всего, что Кацуки ему сделал… Неужели, он прямо настолько ненормальный?.. Нет. Стоять! Он не будет об этом думать. Да ну нахрен, вот этого еще не хватало! – Да поебать мне, ложь это или нет. Мне не поебать, что ты херни какой-то обо мне наплел на весь Мусутафу, Деку! Можно было меня не вмешивать в эту хуйню, гребаный ты мудак?! – к счастью, в итоге лишь рычит Кацуки вместо всей той ерунды, которую мог бы ляпнуть. А Деку тихо, покаянно отвечает: – Поэтому я и пришел извиниться, Каччан. Я… Я не хотел, – в ответ на это неумелое, уебищное, сбивчивое оправдание, Кацуки скептично хмыкает, а задрот, видимо, сам понимает, как всрато это прозвучало, потому что морщится прежде, чем продолжить чуть тверже и громче: – Это просто… Недзу слишком хорош, понимаешь? Я не заметил, как он завел меня в тупик! А я никогда, никогда не умел лгать. Ты и сам отлично все знаешь. Но… это все просто оправдания, – вздыхает Деку тихо и безнадежно, сдуваясь, и вновь тише произносит: – Я пытаюсь сказать… Мне правда жаль, Каччан. Я точно не собирался ничего такого говорить и не хотел впутывать тебя в это, – наконец смиренно договаривает он, глядя такими искренними, виноватыми глазами, что просто... Въебать ему по роже хочется, чтобы стереть этот взгляд к хуям! Вот правда въебал бы, если бы был на это способен. Кацуки до сих пор зол. Охренеть, в какой гребаной ярости Но еще он так, так сильно устал. Это был долгий, пиздец какой выматывающий день – разве что Бест Джинс, его стилист, оказался более-менее терпим, по крайней мере к идеям на счет костюма он прислушался, хотя, похоже, тут они сотрудничали со стилистом Деку, если судить по результату. Но уже одна только борьба за нормальную ебаную прическу охуеть, как вымотала, а если к этому прибавить еще все остальное; сраное интервью задрота, которое просто, нахуй, добило – если предыдущие события просто вырыли могилу, то это стало не только последним гвоздем в гроб, но и самым гробом, и остальными гвоздями, и пинком, который опрокинул все это в яму, и землей, которая посыпалась сверху… В общем, не день – гребаная пытка, а ведь дальше будет только хуже. Так что ему хочется просто… Отпустить все это. Временно. На тот период, пока провалится в сон. Нет, Кацуки отомстит Деку за всю эту поеботу, обязательно отомстит. Но там, на арене. Найдет для этого способ. Из очевидного – все-таки прикончит. Но… Ладно, там как пойдет. А сейчас… Под взглядом широко распахнутых и виноватых зеленющих глаз ярость постепенно притихает, а у него больше не остается сил на то, чтобы продолжать за нее держаться. – Как там остальные интервью? Кто-нибудь еще облажался настолько же, насколько охуенно талантливо это получилось у тебя? – в результате лишь хмыкает Кацуки, и это максимум перемирия, которое он в состоянии предложить, да и то считает, что Деку нихрена этого не заслужил. А тот, очевидно, понимает, к чему такая смена темы, потому что лицо его светлеет, взгляд проясняется, задрот весь загорается так, что хочется то ли зажмурится, то ли отвернуться, то ли пялиться до тех пор, пока не сожжет сетчатку. Но вместе с тем он и чуть розовеет в явном смущении, когда рассеянно чешет макушку, фыркает и отвечает: – Думаешь, такое вообще возможно? – с уже чуть более искренней и настоящей, но опасливой улыбкой, будто все еще ждет, что Кацуки может передумать и взорваться. – Вот уж действительно, – закатывает он глаза в ответ, и продолжает язвительно: – Ну, зато ты у нас с этого момента охуеть, какой любимец публики. Вот, какие громкие овации сорвал. Гордишься собой теперь, небось. Твой ебучий план сработал на ура… – Да не было никакого плана, Каччан! – взвизгивает Деку, краснея интенсивнее, и Кацуки с показательным недоверием фыркает: – Ну да, конечно, пизди побольше, – надеясь – не так уж сильно заметно, насколько оно лживое. После этого, игнорируя возмущенные попытки продолжить отрицать, он разворачивает Деку за плечи, пихает в спину и принимается выталкивать его из своей комнаты, даже не заметив тот момент, когда пронырливый тупица успел переступить порог. – Все, – ворчит Кацуки раздраженно, но даже вполовину не так злобно, как хотел бы – он объясняет это тем, насколько устал и заебан. – А теперь вали давай, пока я не передумал и все-таки не пришиб тебя. Это был охренеть, какой выматывающий день. Нужно ли мне уточнять, что за ебучий задрот стал причиной этого? – язвительно интересуется Кацуки, и Деку показательно ноет: – Да ладно тебе, Каччан… Хотя он покорно позволяет из комнаты себя выталкивать, как какой-нибудь уебский манекен, не сопротивляясь, но никак и не помогает, не выказывая даже мизерных признаков того, чтобы самому убраться нахрен. Ну что за задрот без инстинкта самосохранения, а? Уже в дверях Деку все-таки замирает, оборачивается и, взглянув на Кацуки серьезными, неуверенными глазами, тихо спрашивает: – Так… У нас все нормально? Вау. Вопрос только на сто из десяти, блядь. В ответ Кацуки демонстративно закатывает глаза и едко отвечает вопросом на вопрос: – А когда у нас все было нормально, Деку? Вопреки любой логике и здравому смысле, это заставляет задрота заулыбаться шире и ярче, с такой мощью, что улыбка отражается в засиявших глазах и в разбежавшихся от них лучиках морщинок. Зрелище заставляет Кацуки поморщится. Нет. Нахрен надо. Так что он захлопывает дверь перед открывшим рот Деку, который явно собирался что-то сказать, и до него доносится приглушенное, возмущенное: – Каччан. Еще раз. Нет. Нахрен надо. Так что Кацуки отправляется к своему заслуженному гребаному спать, то есть, в направлении манящей на горизонте кровати, только вот дойти не успевает, когда из-за двери до него опять доносится приглушенное, но твердое и встревоженное: – Каччан… Только не забудь свои руки обработать мазью, ладно? Взгляд тут же против воли обращается на упомянутые руки, то есть, разбитые в говно костяшки. Блядь. Все-таки заметил, вот же внимательный тупица. На это Кацуки ничего не отвечает, и вскоре до него доносится тихий отзвук удаляющихся шагов – явно осознанный, потому что задрот умеет ходить абсолютно бесшумно, когда этого захочет. Он решает все равно на руки забить как минимум до завтра. Слишком хочется уже свое благословенное спать, готов отложить это только ради того, чтобы наскоро принять душ. Точно не ради такой херни, как возня с несколькими царапинами. Но завтра наверняка или забудет, или тем более возиться не захочет, а стоит представить себе, как возмущенно, жалобно и, что хуже всего, обеспокоенно, даже разочарованно посмотрит Деку взглядом зря-я-доверил-тебе-заботу-о-тебе-самом, когда увидит, что все осталось, как было… С него же станется и истерику по этому поводу закатить! Или опять лично потащить все это залечивать. Придется с этой херней все-таки повозиться. Блядь. Тупой задрот. Вот вечно от него одни проблемы, даже когда его рядом нет! Этот ебаный день и без того был слишком длинным, а теперь его придется продлить еще немного. Но и следующий начинается не самым лучшим образом. К счастью, у большинства оказывается достаточно мозгов для того, чтобы уже смекнуть – не, к Кацуки лучше не лезть, если хотят дожить до арены. Они шепчутся по углам, поглядывают, неразличимо комментируют что-то в спину, и очевидно, что причина этому – вчерашнее интервью одного тупицы. Зато прямо к нему все-таки не доебываются, так что похуй, пусть себе шепчутся, сколько захотят. Из этого правила, конечно же, есть два исключение. Первое самое очевидное. Деку, естественно. Второе чуть менее очевидное, но в целом ожидаемое – Дерьмоволосый. Эти двое должны сойтись и подружиться хотя бы из-за того, что с инстинктом самосохранения у них серьезные ебаные проблемы. На этот раз задрот решает проявить немного здравого смысла, все-таки не будит его поутру и за собой не тащит, хотя, скорее всего, из чувства вины, чем по каким-либо еще причинам. Почему-то такое его поведение радует куда меньше, чем должно бы. Так что в тренировочный центр Кацуки заходит в одиночестве, которое, впрочем, должно не длится, когда именно Дерьмоволосый оказывается тем, кто подскакивает чуть не порога, приветствует его широкой улыбкой и жизнерадостным, поддразнивающим: – О, Бакубро! Сегодня ты позже. Что такое, провел ночь в мечтаниях из-за откровений, которые вчера услышал? Если так, не могу тебя винить. Тебе невероятно повезло, весь Мусутафу теперь завидует, – подмигивает он, этот уебок, который только что стал вторым в очереди человеком, который может до арены не дождить. Самое раздражающее, что, несмотря на поддразнивающий тон, в части про зависть и везение Дерьмоволосый явно вполне буквально подразумевает то, что произносит. Да нахрен Кацуки не нужно такое везение! Кому пригодится? Он отдаст и еще доплатит… Нет, стоп. Все убрали свои загребущие руки. Этот задрот – только его, даже если просто для того, чтобы прибить нахрен. – Киришима, – горестно и скуляще произносит уже находящийся здесь, успевший подойти ближе Деку раньше, чем Кацуки даже открыл бы рот для ответа. – Если твоей целью не стоит освободить меня от жизни еще до арены, то, пожалуйста, помолчи. Дерьмоволосый в ответ только смеется, будто ни секунды не верит в то, что это возможно – вот же уебок! – пока Кацуки в это время бросает на Деку мрачный взгляд. Стоит лично убедиться в том, что на этот раз задроту действительно хватило мозгов прийти в тренировочный центр самому, и этот факт начинает раздражать только все сильнее и сильнее. Из-за этого нет ни следа тех приятных ощущений, которые должны быть. Наоборот, Кацуки чуть не… Возмущен этим? Дело все-таки в задротском чувстве вины или, может, Деку просто им побрезговал? Опять свысока смотрит, ботанская сволочь? С какой-нибудь Круглолицей прийти решил? Вон она, кстати, уже здесь, к лукам примеряется… Почему это все так бесит?! Никакого же гребаного смысла! Бросив острый взгляд на Дерьмоволосого, Кацуки ядовито отвечает: – Ненавижу это признавать, но Деку в кои-то веки прав. Он только чудом вчера выжил, – никому не нужно знать, что это не совсем правда и на деле не удалось даже избить грушу, представляя его. – О чем я уже начинаю, нахрен, жалеть. А если ты так продолжишь, Дерьмоволосый, то можешь стать вторым, кто до арены не доживет, – добавляет он угрозы в голос. Вскинув ладони в примиряющем жесте, Дерьмоволосый отвечает: – Ладно. Смекнул. Молчу. Но при этом все еще выглядит слишком уж веселым, что за уебок. Но хотя бы и впрямь затыкается. А Кацуки возвращает взгляд Деку, смотрит на него с прищуром, оценивающе, и вдруг вспоминает его вчерашнюю идею, которая сорвалась из-за того, что задрот увидел сбитые костяшки и заистерил. На этот раз он все-таки залечил ссадины еще вчера, чтобы не слушать сегодня никаких истерик, так что раны уже успели полностью затянуться. Раз уж избить ни задрота, ни даже грушу, представляющую их себя задрота, вчера так и не получилось, надо как-то выкручиваться и эта мысль точно не самая худшая. Так что Кацуки оскаливается, придавая своему виду как можно больше кровожадности, и ощущает некое мрачное удовлетворение, когда Деку выпрямляется и напрягается, очевидно, ощутив направленную на него угрозу. Ага. Так ему и надо. Начало положено, и оно кажется не таким уж плохим. А затем Кацуки машет головой в сторону мечей и спрашивает: – Ты там вчера хотел вспомнить, как мы с тобой на палках дрались? – добавляя в свои интонации ехидной, насмешливой снисходительности. Потому что очевидно, чем эти попытки вспомнить закончатся. Безоговорочной победой Кацуки. Но при этом он не собирается заниматься избиением задрота, они будут сражаться на равных, добровольно и осознанно соперничать, бла-бла-бла, так что никаких проблем возникнуть не должно. Вместо того, чтобы насторожиться, испугаться или еще сильнее напрячься, Деку, этот непроходимый тупица, наоборот, чуть воодушевляется и вскидывается. Но прежде, чем он успел бы ответить, вклинивается так и не отошедший далеко, следящий за их разговором Дерьмоволосый, который произносит опасливо: – Э-э-э… А может не надо? Я, вообще-то, Мидории зла не желал, он отличный парень, чем дольше проживет, тем лучше. Забираю все свои слова назад, Бакубро. Больше он развеселенным не выглядит. Вот и отлично. Ха. Будет знать, как хуйню всякую нести. Но вот Деку, увы, не выглядит настолько в ужасе, как хотелось бы – или вообще в ужасе, если уж на то пошло. Нет, ну все-таки отбитый. Наоборот, он с каждой секундой только воодушевляется все сильнее и сильнее, и хотя в нем продолжает угадываться напряжение, а тело вытягивается в струну, это скорее выглядит, как готовность бросится в бой, чем как хоть какой-то страх. В ответ на слова Дерьмоволосого задрот только хмыкает и успокаивающе отвечает: – Все нормально, Киришима. Не беспокойся. Ну… Только позови кого-нибудь, если Каччан вдруг и правда решит на две части меня разрубить, ладно? – легкомысленно добавляет он, от чего Дерьмоволосый заметно бледнеет. Но вот Кацуки скалится и самодовольно, чуть оскорбленно отвечает: – Только на две? Ты сильно меня недооцениваешь, Деку. Где-то на фоне жалобно скулит Дерьмоволосый. Еще раз – так ему и надо. Теперь точно будет знать, как хрень всякую нести. Хотя Кацуки так-то не собирался и впрямь на мечах драться, вбросил это по большей части запугивания ради – думал, что даже полторы извилин Деку все-таки хватит для того, чтобы отступить и попытаться от такой перспективы увильнуть. Но он должен был знать лучше. Это же тупой задрот. Когда этот упрямый ботаник вообще отступал? Но Кацуки не то, чтобы недоволен таким поворотом событий. Совсем наоборот. Изначально он думал, что повеселится только из-за реакции Деку на с свое предложение, но действительно устроить какое-то подобие сражения с ним звучит совсем неплохо. Точно неплохая возможность хоть как-то выпустить пар, при этом не врезая ему по роже. Так что в итоге они все-таки берут по мечу и отступают в сторону, на тренировочную площадку, смотрят друг на друга, применяясь, и Кацуки хмыкает: – Смотри, не затопи всю площадку кровью и слезами, Деку. – Только ради тебя постараюсь, Каччан, – задорно отвечает ему Деку. Вот же уебок. Ни следа страха. Только предвкушение и начинающий сиять в глазах азарт, от чего адреналин уже бежит по собственным венам и кровь вскипает, а на губах сама собой расползается ухмылка, которая со стороны вряд ли выглядит сильно адекватно. Ну да и поебать, в общем-то. Обменявшись этими короткими репликами, они оба идут в наступление. Как ни странно, все оказывается не так плохо, как можно было бы ожидать. Конечно, они не охуеть какие фехтовальщики и умельцы сражения на мечах, но оба достаточно развиты физически, не какие-то хлюпики, без особых проблем удерживают достаточно тяжелое оружие, приноравливаясь к нему, и обмениваться ударами у них вполне себе получается. Что, глупые бои на палках все еще свежи в памяти, а? Вообще-то, это даже полезно в перспективе. Они не сумеют предугадать, какое именно оружие будет доступно там, на арене, и с высокой вероятностью может случиться так, что перебирать не придется. Так что немного приспособиться к мечам – это совсем неплохой вариант. Но, похоже, Кацуки оказывается в этом получше Деку. Хотя он всегда и во всем лучший, ничего удивительного. Удар. Еще один. Шагнуть назад. Увернуться. Пойти в наступление. Отразить очередной взмах чужого меча. Тонкая струйка пота стекает по собственных позвонкам, а глаза у задрота уже такие чернющие, оживленно-взбудорженные, что их лихорадочный блеск впрыскивается Кацуки под кожу, заставляя адреналин бурлить все сильнее. Но проходит не так уж много времени к тому моменту, когда ему наконец удается припереть Деку к стенке, прижимая тыльную сторону лезвия к его подбородку. Смутно он осознает, что они, похоже, привлекли к себе внимание всех присутствующих здесь статистов, которые теперь за ними наблюдают, но, опять же – не то, чтобы ему не поебать. Пусть пялятся, лишь бы не мешали и не мешались. Сейчас Кацуки сосредоточен только на задроте, к которому наклоняется так близко, что они почти соприкасаются носами, и переплетаются рваным, тяжелым дыханием. Удерживая острие лезвия опасно близко к тому, чтобы оцарапать кожу, он скалится, физически ощущая жар бегущего по венам адреналина, и спрашиваешь странно даже для собственных ушей хриплым, низким голосом: – Ну что, Деку, боишься? Я мог бы сейчас прикончить тебя одним движением. Но Деку, этот отбитый уебыш, только шире улыбается, выглядя уже полубезумным – настолько же, насколько Кацуки себя полубезумным ощущает – и отвечает: – Ну, вперед. При этом он, в очередной раз доказывая, что совсем отбитый и с собственной головой дружбу водить не умеет, еще и подается вперед, да так быстро, что Кацуки едва успевает с шипением одернуть меч. Еще немного – и тупой задрот сам на себе царапину оставил бы. Это даже немного отрезвляет от тумана адреналина в голове. – Ты совсем ебанутый, Деку? – рычит Кацуки злее, яростнее, ощущая проблеск беспокойства из-за того, что чуть не случилось, но этот отбитый только смеется и легкомысленно пожимает плечами: – Мне казалось, я во время интервью вчера наглядно это продемонстрировал. Интервью. То самое интервью, где он на весь Мусутафу признал, что у него к Кацуки… Что-то. Противоположное ненависти что-то. При этом твердит, что не лгать, да если честно – в этом сомнений и не было, как бы ни хотелось, чтобы они были. Ну да, нужно быть совсем рехнутым, чтобы чувствовать вот… это вот к тому, что годами над ним издевался. К тому, из-за кого у него на самом деле немало шрамов, оставленных показательными взрывами. Пытаясь хоть как-то отвлечься от мыслей об этом – о том, о чем не хочет, отказывается, сука, думать, – Кацуки пялится в темнющие, азартные, взбудораженные глаза, где зрачки почти сожрали зелень радужки, и, ощущая себя не в состоянии от них оторваться, хрипит голосом почему-то еще чуть более низким: – Признай хоть, что я лучший, Деку. Но тупой задрот вместо того, чтобы начать спорить, как можно было ожидать от кого-то поадекватнее, только легко отвечает и сиплый его голос почему-то начинает звучать не только искренне, но и до странного мягко: – Ты всегда был лучшим, Каччан. А в глазах у него вспыхивает… Восторг. Его никак не упустишь, учитывая, что Кацуки продолжает безотрывно в них пялиться. Это тот самый восторг, о котором Деку вчера говорил, когда пытался объяснить, когда все это у него к Кацуки началось. Тот самый восторг, с которым даже о его недостатках рассуждал так, что попробуй на это обидься. Тот самый восторг, который сопровождал каждое взбудораженное, воодушевленное, положительное слово задрота о нем. В этом нет смысла. Никакого. Тем не менее, это – есть. На это прямо сейчас сам смотрит. В это прямо сейчас сам проваливается. В горле становится суше. Кацуки вдруг особенно остро осознает, насколько тяжело оба дышать – что логично, вообще-то, они же только что на гребаных мечах сражались. Но почему вдруг начинает казаться, что теперь значения у сбитости их вдохом и выдохов совсем другое. Собственный взгляд против воли опускается на чуть приоткрытые губы. Те самые губы, которые вчера так искренне произносили… …это Каччан. Это всегда был Каччан. Ему вдруг так отчаянно хочется попробовать эти слова на вкус, вырывающиеся изо рта Деку, что становится почти невозможно это терпеть; и в целом можно даже без слов, попробовать сами губы, а тело само собой уже движется впере… Стоп. Что? Что за нахрен это сейчас было? Прежде, чем и правда сократил бы без того мизерное расстояние между ними, Кацуки в последний момент успевает неебическим усилием воли резко отшатнуться, вдруг ощутив такой ужас, какой не ощущал, даже когда его имя назвали на Жатве. В большем ужасе был разве что в тот момент, когда назвали имя Деку. О чем только что подумалось? Что это за ебанина такая сейчас произошла?! Когда он еще раз заглядывает в глаза задрота, тот выглядит явно озадаченным, непонимающе моргающим, и кажется немало дезориентированным, будто и сам ощутил тот момент, который только что случился, а теперь пытается понять, что за нахрен это было. С коротким рыком выпустив меч, Кацуки позволяет ему со звоном упасть на пол, а затем резко разворачивается на сто восемьдесят и спешно уносится оттуда, отказываясь называть это бегством, даже если именно им оно и является. Что за нахуй. Что за нахуй. Что за нахуй вообще. Нет, он не паникует. Это просто… Закономерный вопрос. Блядь. Ебаный Деку. Вечно от него ебаные проблемы!