Истребитель субмарин.

Умом и сообразительностью Антон не отличается, характер у него скверный, не женат, терять, собственно, ему нечего. О том, что он наделал очень больших глупостей, Шастун понимает лишь находясь под водой — она ледяная, моментально сковывает конечности, остатки мозгов дубеют, вода проникает через дырки маски под одежду: пахнет металлом, бензином и чем-то тухлым. Лицо горит так, будто его окунули в кислоту, а конечностей Антон вообще не чувствует. Где-то отдалённо слышит как шипит рация, в неё кто-то что-то говорит, явно дожидаясь ответа, только того не следует. Глаза невероятно щиплет, губы пересохли, язык едва двигается. Его кто-то щупает, можно даже сказать лапает, и как только Антон прижимает пальцы к глазам, протирая те, он видит Арсения. После опускает глаза и видит себя. Без костюма, без футболки, без штанов и ботинок. —Трусы сам снимешь или мне помочь? —Зачем? К такому он был не готов. Антон резко подрывается на ноги, красными глазами пилькая на Арсения в полном обмундировании, но без верхней части костюма — она мотнёй болтается за спиной, скреплённая поясом и швами. Руки рефлекторно закрывают пах, он резко крутит головой, молча открывая рот в попытках сложить слова в цельные предложения. Небо тёмное, море всё ещё бушует, красные фонари освещают огороженный забором песчаный пляж и маяк блестит где-то вдалеке. —Где мы? —хрипит он так, будто бухал неделю не переставая и не разговаривал ни с кем. —В городе, —совершенно спокойно пожимает плечами Арсений, выжимая футболку Антона: с неё стекает столько воды, будто её только что достали из сломавшейся стиралки, не успевшей включить режим отжима. Возможно, так и есть. Хотя вряд ли Арсений решил добродушно постирать его одежду прям на пляже. На пляжах вообще не предусмотрены стиральные машины. Тем более на закрытых и охраняемых пляжах. Даже если она там и окажется, то вряд ли будет работать. —А-а-а... Где... лодка? Ребята?.. Одна мысль о том, что озлобленные русалки всё же перевернули целую яхту, селит в Антоне неподдельный страх. Он видел десятки видео, на которых во время митингов раскачивали ментовские бобики и переворачивали те, но ведь яхта это другое... это сравнение совершенно неуместно там, на воде... —Вроде подплывают. Там шипели что-то, —Арсений кивает на рацию, зарытую в песке, отчего у Антона окончательно пропадают слова. На груди Арсения рации не висит. Он садится на песок прям в трусах, головой упирается в согнутые колени и тяжело выдыхает через открытый рот, чувствуя, как густая слюна тянется из желудка ко рту, так и норовясь покинуть пределы организма. —Что случилось? —Тебе с какого именно момента начать? —хмыкает Попов, аккуратно раскладывающий футболку Антона на песке, словно она моментально высохнет в такой-то холод: от воды дует довольно сильный ветер, вроде как сегодня была первая гроза, но она была в марте, а не мае, чтоб можно было купаться и загорать. По правилам природы гроза должна случиться три раза, чтоб открывать купальный сезон. —С... блять... С когда тебя какая-то хуйня утянула, —Антон поднимает голову, внимательно смотрит на свои голые руки, даже не удивляясь тому, что они начинают покрываться крупными красными пятнами, постепенно вырастающими в волдыри. —Ну... Если кратко, меня утянула русалка, ты пытался её убить, но промахнулся, за верёвку я не зацепился, поэтому ты прыгнул в воду. Прострелил ей висок, начал вытягивать нас к шлюпке, но русалки посчитали, что спущена она для них, поэтому мы поплыли к скалам. —А дальше? —А дальше ты воды наглотался и сознание потерял. Но, признаться честно, держался ты хорошо, я думал, что ты сразу, как только в воду шагнёшь, отрубишься, —ехидничает Арсений, раскладывая точно также, как и футболку, штаны. После садится на задницу, расстёгивает свой гидрокостюм снизу и морщится от вида своей окровавленной штанины, оборачиваясь вокруг себя в попытках найти что-то, чем можно будет перевязать рану. Антон же круглыми глазами смотри на это, пытаясь переварить то, что сказал ему Арсений. —А как мы от скал оказались здесь? —Нас течением унесло. —Фу, блять, —хрипит Антон, падая на песок спиной, сжимая свои волосы, которые скрипят после контакта с солёной водой. Рация снова начинает тихо шипеть, по ту сторону разносятся неразборчивые голоса, Антон морщится. —Четыреста пятнадцатая база, ответьте. Четыреста пятнадцатая база, ответьте, заебали. —Четыреста пятнадцатая база на связи. —Четыреста пятнадцатая база, требуются люди во всей готовности. Говорит капитан Дмитрий Позов. Люди требуются немедленно, мы подплываем. Корабль кишит живыми русалками, необходимо подкрепление. Антон поднимается на локтях, всматриваясь в чёрный горизонт океана, пока на нём, словно лучик спасения, не нарисуется белая яхта, действительно до отвала увешанная русалками за бортом — они продолжают пытаться проломить борты, в некоторых местах даже помяли их, но сил в них осталось мало, они вымотаны. И Антон улыбается, всеобъемлющая гордость вдруг наполняет его. Стоит присмотреться — не так далеко, как может показаться, находится и причал, с которого они загружались. —Арс, пойдем. Давай, вставай, —резво подскакивает на ноги Шастун, сгребая свой костюм и аккуратно разложенную одежду. —Ну... Есть проблема небольшая. Я не могу встать на ногу. Антон закусывает губу, осматривая боевое ранение, и склоняет голову в попытках придумать что-нибудь стоящее. Ничего дельного, кроме как потащить Арсения на себе, он не придумывает. —Совсем больно? —Я ноги не чувствую. Ах, Джек, оставь меня, я достойна смерти, —он театрально стонет и падает спиной на песок, изображая умирающего, лишь больше подстрекая Антона, который аж на колени встаёт от смеха. —Давай не чуди здесь. Здорово, что ты с юмором воспринимаешь эту ситуацию, но нам ещё до базы нужно добраться. Давай так: бери щас вещи и цепляйся за меня. —А... Я тяжёлый. —Ничё страшного, и тяжелей носили. Они загружаются, будто в походе что-то пошло не по плану, Антон закидывает Арсения к себе на спину и крепко держит под коленями, везя того на себе, почему-то чувствуя себя героем фильма, по сюжету в котором их корабль разбился и они оказались на необитаемом острове, а тут вдалеке где-то был подан сигнал и они как дикари на последнем издыхании пытаются добраться ближе к источнику. Ноги продолжают дубеть, соски встают от холода, под ногти и между пальцев забивается песок. Арсений то и дело намеревается сползти, пусть и пытается самостоятельно подтянуться, но от его гидрокостюма, натирающего голую кожу, горит поясница.  Пот каплями стекает по лбу и вискам, Антон подбадривает себе лишь тем, что они вот-вот дойдут и их отпоят горячим чаем, а того и гляди конфетку вкусную дадут, чтоб посластиться. И мысль о тёплом чае и конфетке вызывает у Антона улыбку, повышая его стимул двигаться дальше. По ощущениям спустя полчаса они добираются до базы — ноги скользят по мокрым доскам ступенек, ребята уже доплыли и начали разгружаться, вовсе не обращая внимания на них двоих. —Антон! —Эд, не участвующий в операции по разгрузке, а курящий в стороне, замечает этих двоих, тут же бросая сигарету и срывается на бег, в точности ждуля, наконец-то дождавшаяся своего парня с армии. —Мы думали, вы утонули. —И тебе не хворать, родной. Забери вещи у Арса. Только в перчатках бери. И позови врача сразу. Эду по десять раз повторять не надо, он и с первого прекрасно понимает, беря в охапку вещи и по рации передавая необходимость в медике. А о том, что Антон с Арсением живые и почти здоровые, нужным он не считает сообщать, то ли устраивая сюрприз для команды, то ли не желая никого от работы отвлекать: ребята сами взрываются радостными воплями, когда они появляются в небольшом домике, в котором обычно моряки находятся на передержке до тех пор, пока их не позовут на уже готовый корабль.

***

Медицинский кабинет встречает их холодом и кристальной чистотой — воздух здесь сам по себе специфический, и не от кварцевания. Арсений покорно сидит на кушетке с перевязанной ногой, ведь Антон сказал ждать, и действительно ждёт, покачивая ножками, пока экзекуцируют Шастуна. —Ну, кстати, можно сказать, что вам обоим повезло. Арсению в особенности, —улыбается Катя, ведя за собой следом Антона — всё ещё голого, в одних трусах, но уже замотанного в бинты, под которыми толстый слой прозрачной охлаждающей мази. —Побудь вы ещё немного в воде, никто не исключает, что последствия были бы куда хуже. Так, можно сказать, что на пять минут окунулись. Но больничный я вам всё равно выпишу. Арсений хихикает с вида Антона, который выглядит так, словно его только что разбудили археологи и достали из гробниц Клеопатры. Собственно, он улыбается ему в ответ, понимая, как нелепо выглядит и без него. —Так, Тох, это тебе, в аптеку потом заедь. Перевязывайся два раза в день, старайся пока не потеть. Физические нагрузки исключить. Дня через два жечь уже перестанет, пятна и волдыри сойдут где-то дней через пять. В целом не критично, —листочек с рекомендациями оказывается в руках Антона, внимательно читающего ровный почерк Варнавы. —Арсений, через три дня ко мне загляни, но я тебя в идеале на неделю вообще от работы отстраню, чтоб всё зажило хорошо. Удивительно, что от укуса русалки и у тебя гангрена сразу не пошла, это большая удача. Тоже перевязка два раза в день, мазь и ногу не напрягать. Костыль я тебе щас организую. Антон перехватывает листочек Арсения, читая его в первую очередь, после только отдавая Попову. —Всё? —Ну да? Или ты аскорбинку хочешь? —смеётся Катя. —Я хочу. —Мы пойдём тогда. Арс, я тебя до дома подкину, —уверенно констатирует Антон, стараясь не сводить ноги вместе, ведь трусы его насквозь мокрые, холодные и, спасибо, что не белые. —Я на такси могу доехать... —Таксист вряд ли поможет тебе с ногой до квартиры доскакать, а мне не сложно. Тем более, отчасти ты из-за моей невнимательности в озере искупался. Щёки краснеют — что это? Антон даже не замечает, как улыбается ласково, смотря на короткую заминку, во время которой Арсений не отрывает глаз от пола, берётся за плечо Антона и, с упором на него и костыли, гребёт к раздевалке. И пока он переодевается, Антон же отправляется в свой кабинет, там полноценно одеваясь, весь запасная одежда — чисто на всякий, как раз такой случай — у него не первую неделю лежит в шкафу среди бумаг и папок. Он выключает свет в кабинете, пишет Эду ёмкое «заполни накладные и сводки, и закинь мне под дверь, я завтра разберусь с ними. Отдыхайте с ребятами», после выходит на улицу. Холодный ветер дует со стороны моря, дождь уменьшился до редких, неприятных капель. Погода всё ещё плохая, и Антон сразу же, как заводит машину, включает печку, чтоб к приходу Арсения салон успел хоть немного прогреться. В голове абсолютная, всеобъемлющая пустота, в конечностях приятная усталость. Почему-то Антон чувствует не страх за произошедшее и не ловит жёсткой паники, а спокойно, словно с осознанием того, что длинный день наконец-то закончился, лениво листает новостную ленту в телефоне, снизив яркость экрана до минимума, дабы не слепить глаза. Не хочется думать ни о чём. Настолько не хочется, что Антон даже не замечает, как Арсений успевает подойти к машине и попытается дёрнуть ручку, при этом удерживая костыли и одновременно закрываясь от дождя. Естественно, телефон сразу же вешается на держатель, а сам он вылетает на улицу, быстро обходя машину. Дверь открывается, Арсений усаживается, костыли убираются на заднее сиденье. Судя по его лицу, он устал не меньше, явно хочет побыть в тишине и скорее завалиться в тёплую кровать, а не вот это всё. Первые минут десять они даже не разговаривают — Антон просто слушает тихо играющую музыку, Арсений с задумчивым видом смотрит на дорогу через лобовое, лишь изредка моргая. —Сколько ты уже занимаешься тем, что делаешь? —Вожу? —не сразу въезжает Антон, лениво поворачивая голову на Попова. —Нет, охотишься. Странный вопрос, но Антону даже не хочется думать об этом. Он лишь примерно прикидывает сколько ему лет, сопоставляет с возрастом, когда впервые устроился на работу, и уверенно, но всё ещё тихо, чтоб не разрушать воцарившуюся идиллию, выдает: —Лет восемь точно. —Невероятно большой срок. —Соглашусь, но ни один год за все эти восемь лет не повторился. В том плане, что... работа настолько интересная, что на охоте каждый раз вылезает новый прикол, ещё пуще прежнего. —Например? —хмурится он, лениво поворачивая голову в сторону Шастуна. —Например сегодня я чуть не утонул, а в прошлый раз Эд себе выбил два передних зуба, когда крюк обратно подтягивал и ему хлопнуло по лицу, —смеётся Антон. —В какой-то из разов во время охоты у Димы жена родила, у Лёши собака, а ещё как-то раз мне чуть руку не откусила одна из русалок. Арсений тихонечко смеётся, опираясь головой на подголовник сиденья, полностью расслабляясь. —Забавно выходит: пока вы забираете у кого-то жизнь, у друг она появляется. —Есть такое. Но... Забираем-то мы её не по своему желанию, а потому что работа того требует. Существует спрос, и мы обязаны его удовлетворять, чтоб самим как-то жить. Я не отрицаю того факта, что из моря можно было сделать что-то типа живого заповедника и пытаться его сохранить, помогая тем самым и русалкам, и океану, но... Такова природа людей: до тех пор, пока не уничтожат что-то, до них не дойдёт, что уничтожать-то уже и нечего. —Думаешь, рано или поздно русалки вымрут? —Вопрос времени. Их перепись же не проводят, потому и не знают точного их количества. Но они не могут размножаться до бесконечности, а если будет выходить на каждой охоте, как сегодня, очевидно, что долго они не смогут восполнять свой род. —Если бы тебе предложили заниматься чем-то другим, ты бы согласился? Антон загружается. Его руки уверенно крутят руль, глазами он смотрит на дорогу, но взгляд тот пустой, можно даже сказать потухший. —Не знаю. Я варюсь в этом всём уже настолько давно, что с трудом могу представить себя где-то за тачкой в кофейне или на заводе. Мне, понятное дело, удобно, я привык и всё знаю, но если в один момент лавочку прикроют, а весь штат распустят, то... Придётся искать новое место, что поделать, —пожимает он плечами. —Тебе не хочется, да? —Конечно не хочется. Это вы, пока молодые, вам легко, а моё время, можно сказать, постепенно заканчивается. Антон тормозит возле аптеки, аккуратно паркуется и подмигивает Арсению, чтоб не скучал, вылезая из тачки. Его нет совсем недолго, но возвращается он с ещё более уставшим лицом, чем уходил, лишь тяжело выдыхая, когда пристёгивается опять. —Держи таблетки твои и гематогенку. —А... Там чек есть? Я переведу, только номер скажи. —Да тю. Там тётка такая противная была, по лицу которой явно было заметно, что я невовремя её потревожил, что будет намного лучше, если ты просто примешь эти таблетки и успокоишься. Тем более, я сам отчасти виноват в том, что ты пострадал. Ты изначально мне говорил, что не хочешь на охоту, это я упёрся в своё «будешь». —Спасибо...  —голос его расстроенный. Арсений раскрывает пакетик и крутит коробочки разного размера, читая названия и способ применения. —Ты серьёзно винишь себя в том, что мне просто ногу поцарапали? —Ты спокойно мог утонуть. Нога, считай, подарок в этом случае. —Но ведь... Это глупости. В том плане, если бы я был осторожнее, как Эд учил, всё было бы хорошо. Тем более, я очень хорошо плаваю, вряд ли бы смог утонуть. Антон тихо смеётся, проводя забинтованными ладонями по лицу и тяжело выдыхая. —Глупышка. Я переведу тебя в другой отдел, как ты и хотел, будешь спокойно бумажки печатать и кофе пить в голубых рубашках, как весь отдел бухгалтерии делает. —Я не хочу сидеть в бухгалтерии. Я хочу быть там, где нахожусь сейчас. В эпицентре этого спича, где происходят всякие интересные штуки. Антон дёргает бровью, быстро смотря на Арсения и возвращая взгляд обратно к дороге. Что это? До этого же Арсений едва ли ногами не топал, выкатывая своё «не хочу, не буду», а сейчас как будто совершенно кардинально меняется не просто головой, но и поступками, с прежней уверенностью выпаливая «не хочу в другое место». —И что за истерика тогда была? —У меня такое бывает, прости. На меня луна так сильно влияет, я ничего не могу поделать. —В смысле? —Ну в прямом, я же говорил. От положения луны зависит моё настроение, состояние организма и в целом позиция в жизни. —Типа как вот эти четыре фазы цикла у женщин, так и у тебя? —Ну если совсем сугубо, то да. В полнолуние, например, наступает самый смак, во мне энергии хоть отбавляй, я только и делаю, как чё-то вытворяю постоянно. В следующую неделю я более апатичен и пассивен, за неделю до полнолуния мне снова срывает башню и я максимально на позитиве, а спустя две недели от полнолуния всё нормально, на меня ничего не влияет. Глаза от такого у Антона округляются, рот ненароком открывается, и он быстро смотрит на навигатор, понимая, что времени на обсуждение осталось довольно мало: настолько мало, что он вынужден остановиться точно по адресу, который забивал ему Попов в прошлый раз, и переваривать всё сказанное в одиночестве. Арсений явно не торопится: как сидел спокойно, так продолжает сидеть, словно Антон привёз его совсем не туда и он явно не планирует никуда уходить. Арсений оборачивается на Антона, тот смотрит на него всё такими же круглыми глазами, не понимая даже в какой последовательности выстроить буквы алфавита, чтоб они встали в нужное положение в предложении. —Не хочешь на чай зайти? Я недавно какой-то вкусный купил. Заодно получше просвещу тебя в тему своих приколов касательно луны. Шастун сначала даже не соображает что именно ему нужно сделать, продолжая хлопать удивлёнными глазами. Лишь когда Арсений звонко смеётся, склонив голову, кивает и быстро выпрыгивает на улицу. Открывает Попову дверь, достаёт с заднего сиденья его костыли, держит под локоть, помогая выйти и встать на ноги, и просит подождать минутку, пока не припаркуется нормально, после только догоняя его возле подъезда. Ему неловко пытаться помочь, и Арсению, судя по всему, просить об этой помощи ещё некомфортно. Он вполне справляется сам, и единственное, о чём просит — найти ключи в кармане его рюкзака, открыть дверь и включить свет в прихожей. В конце-концов, у Попова всего две руки, а Антону не сложно. Прихожая маленькая, но светлая. На пластиковом поддоне стоят несколько пар кроссовок — розовые, классические белые и серые. На люстру подвешена плюшевая игрушка Киси-Миси, а на стене в рамочке висит постер из «Бойцовского клуба», почему-то вызывая у Антона улыбку. Стеснение, которое образуется сразу, как только переступаешь порог чьей-то квартиры, моментально окутывает и Антона. Он лишь снимает свое кроссовки, ногой аккуратно двигая их ближе к двери, чтоб не дай бог не запнуться, и прижимает к себе свой рюкзак, смотря, как Арсений отставляет костыли в сторону и, хромая на одну ногу, проходит вглубь квартиры. —Ты чего встал? —А-а... Не знаю... —Здесь ванная, следующая дверь — уборная. Помой руки и проходи на кухню, я сейчас переоденусь и вернусь. Антон в принципе понятливый, но конкретно сейчас почему-то всё сказанное доходит до него, будто через толщу воды. Он оставляет рюкзак на крючке в прихожей, щёлкает — даже с первого раза — выключатель на стене и снова теряется, ведь непонятно каким полотенцем можно пользоваться, каким нет, что из всего обилия баночек на раковине мыло, а что — гель для душа. И всё же, чё он, маленький, что ли? Сам разберётся, в случае чего, придумает, что сказать. Но сразу же, как запал смелости наполняет его, Антон сникает: при попытке выдавить мыло на руки, Антон морщится, ведь в баночке, в точно такой же, с дозатором, в которой обычно находится жидкое мыло, была зубная паста. Теперь его руки пахнут не луговыми ромашками, а химозной мятой. Главное, что суть одна: руки чистые и вытерты о самое большое полотенце, обычно предназначенное для обтирания тела. Обычно по ванной можно сказать, живет ли человек один или с кем-то. Проведя сомнительный анализ, увидев всего одну зубную щётку и два полотенца — побольше и поменьше, Антон почему-то выдыхает со спокойствием, выходя в коридор. Гостиную найти не так сложно — она не закрыта дверьми, лишь разделена от коридорного пространства аркой, а там уже соединяется с кухней и разделяется одним только диваном. Балконная дверь не закрыта, прозрачную штору треплет ветер, значительно увеличившийся с того момента, как они были на улице. Антон неуверенно подходит к открытой двери и округляет глаза, видя чёрное небо, в котором сверкает шквал молний, а затем и гром раскатывается грохотом по улицам. Сильный ветер с дождём бьёт прямо в окна, Антон закрывает дверь и проходит к кухонному островку, садясь на высокий стул с низкой спинкой. В целом чистенько, но гостей Арсений сегодня явно не ждал — на ковре рядом с диваном валяется клубочек носков, на журнальном столике лежит открытая и наполовину съеденная пачка чипсов, а рядом с ней лежит несколько влажных салфеток в крошках и специях. Под телевизором лежит несколько книг, и почему-то эти мелочи вызывают на лице Антона улыбку, а не ревизоррное «фи». Ревизоррное «фи», даже скорее Д`артаньяновское «это чё за хуйня?» вызывает букет нежно-розовых пионов, стоящий в самом углу комнаты, рядом с большим шкафом. А за ним и красные розы, запёханные в одну вазу с пионами. А рядом чуть завявший букет ромашек. Глаза Антона от чего-то округляются и он смотрит на эти цветы, как на личное оскорбление, на всякий случай оборачиваясь. Удивительно, но Арсений не бежит закрывать собой это безобразие, а спокойно шумит водой в ванной, словно позволяя Шастуну получше рассмотреть эту гадость, так демонстративно, но при этом аккуратно поставленную в углу комнаты. Именно в этот момент Антону от чего-то хочется верить, что Арсений сам себе покупает цветы в надежде себя порадовать. Но чем дольше он смотрит на букеты, тем меньше остаётся от этой мысли что-либо. Когда покупают букеты для себя, их не ставят в кастрюли, чайники и пятилитровые канистры из-под воды, да ещё и в угол комнаты. Их ставят на стол, рядом с кроватью, в шикарные вазы, чтоб видно было всем. И жук сомнений закрадывается Антону в голову, только как подступиться, он не знает — в лоб спрашивать про традиционную ориентацию неправильно, он не хочет смущать человека. —Ты чего завис? —улыбается Арсений, выходя из ванной и щёлкая свет, прикрывая дверь. —Тебе чай или кофе? «Пиздец», —в моменте проносится у Антона в голове, стоит посмотреть на хозяина квартиры. Да какое там чай или кофе, когда Арсений с хуя-то позволяет себе выйти в громадной розовой футболке, едва не сползающей с плеч и с трудом прикрывающей задницу, на которой — Антон очень сильно сомневается — даже шорт нет. И всю эту картину добивают высокие белые носки с хеллоу китти, сражая Антона наповал. —Чай, —выдыхает он, сразу же отворачиваясь и растирая глаза пальцами, словно ему могло показаться. —Что там, опять дождь пошёл? Ещё и гроза... —Да, я окно закрыл, а то твои занавески по комнате летали уже. Итак, глаза открываются, Антон тяжело выдыхает и снова смотрит на Арсения, выпадая  ещё больше, чем в прошлый раз. Тот встаёт на носочки, стягивая с верхней полки коробку того самого чая, и громадная футболка, до этого прикрывавшая попу, успокаивает его шебутное сознание, являя миру чёрные шорты с белыми лампасами. Но шорты настолько короткие и не надёжные, что при попытке дотянуться до чего-то сверху, демонстрируют ягодицы точно наполовину, едва ли не кричащие Антону «привет». Стоит успокоиться и перестать рисовать в фантазии всякие непотребства. Эдик же вряд ли представляет, как ставит Антона раком, когда Антон встречает его в одних трусах, стоит тому неожиданно завалиться в гости. Только с Эдиком они знакомы не первый год, а Арсения Антон узнал всего три недели назад, а тот уже выкидывает подобные приколы. С другой стороны, какая разница, в чём люди ходят у себя дома? Антон, вот, вообще без трусов может пройтись из душа до комнаты, только потому что забудет взять чистые трусы, но на него же никто не смотрит в тот момент, поэтому не считается. Чайник ставится, Арсений выставляет на стол пачку печенья и пиалку с конфетами в виде овечки — ну какая прелесть. Смотря на эту овечку, становится удивительно спокойнее, и Антон, опираясь на локти на столешнице, всё ещё стараясь не смотреть на Попова, с трудом вспоминает о чём они не договорили в машине. —Так что там про луну... Ты говорил, что у тебя настроение меняется. —М? А, да. Ну так вот, если делить месяц на недели, их выходит примерно четыре, то считай, что в первую и вторую недели я буду крайне возбуждён, на третью буду ненавидеть весь мир, и лишь на четвёртую буду себя нормально чувствовать. —У этого есть какое-то научное название или это просто твоё наблюдение за жизнь? —Я не интересовался, но наверное есть. Мне из-за этого сложно бывает с людьми сходиться, потому что они зачастую не понимают такой смены настроения, но в целом без всяких казусов обходится. —Интересно, в целом, но подобное на себе, например, я не могу представить. Я в целом либо всегда уставший, либо всегда крайне возбуждённый. Последнее случается лишь когда я высплюсь или напьюсь. —Ну это не то привычное возбуждение, которое ты себе представляешь. —А какое? Большая серая кружка с исходящим от коричневой жидкости паром ставится прямо перед Антоном. Арсений лукаво улыбается, чуть щуря глаза, смотря в Антоновы внимательно, с крайней заинтересованностью — в общем, так, что Шастун сразу же краснеет щеками, опуская голову вниз, моментально понимая какое именно возбуждение. А он-то тут думал... —Если ты постоянно уставший, как говоришь, то это не совсем хорошо. Не думал к врачу сходить по этому вопросу или самостоятельно расслабляться? Блять, да он же специально это делает: и тембр голоса, тише обычного, ниже обычного, с этой блядской хрипотцой, эти кричащие намёки, эти острые темы. Антон умеет читать мимо строк, но здесь прям чёрным по белому читаются эти намёки, от которых на щеках проявляется не просто румянец, а они по цвету напоминают петушиные гребни. —К врачу-то зачем по этому вопросу идти, когда у меня всё хорошо... —тихо бурчит в кружку Антон, присасываясь к бортикам, жадно делая несколько глотков, не обращая даже внимания на то, что чай не разбавлен. —Ну то, что у тебя всё хорошо, я рад, —сука, он закусывает губу! Зачем он закусывает губу?! Антон же прямо здесь сейчас закончится, и никакая луна, никакие врачи ему не помогут, ведь его совратил этот мальчишка! —Но ферритин всегда можно проверить. Хотя, как сам знаешь, если у тебя всё хорошо. Он наконец-то садится напротив, переставая щеголять перед носом и успокаивается, размешивая сахар в чае. —Как чай? —интересуется Арсений, двигая конфетки поближе. Подобные вопросы почему-то всегда вызывают у Антона сомнения, будь то их задаёт официант в ресторане или бариста в кофейне. Ощущение всякий раз складывается, будто они намеренно отдали плохое блюдо и с гаденькой улыбкой, с этим мерзким вопросом «как» проверяют его на стойкость. Но сейчас же не может быть этого — Антон наблюдал за каждым действием Попова, буквально не сводил с него глаз и максимум, что Арсений успел сделать, так это три ложки сахара добавить ему в чай, мышьяка или виагры в этой цепочке обнаружено не было. Внимание вновь привлекает пестрящий фейерверк цветов за спиной Арсения. —Нормально в целом. Он с лаймом? —С лаймом и лимоном вообще. Такую свежую нотку даёт, как мне кажется. Да-да, свежую нотку. Антону уже дало в голову свежими нотками, до сих пор отойти не может и на другую тему переключиться, чувствуя, как член набух. И вот что это — голодовка по близости или влияние Попова, попробуй пойми. Кажется, идея соглашаться на чай изначально была плохой, но кто ж заранее знал. Что ещё хуже — так это непонимание прозрачности намерений Арсения. Шастуну ведь на полном серьёзе всё происходящее может лишь казаться и быть слишком притянуто за уши им же, ну куда там, до этого же он не задавался этим вопросом. —Не хочешь на ночь остаться? Там распогодилось за окном, опасно ехать... Сердце пропускает пару ударов, под закрытыми глазами взрываются салюты. Ну нет, вот это точно не может ему казаться, вот вообще никак. Антон хмыкает, смотря исподлобья на Арсения, думая, а почему бы и нет. Если мальчику так сильно не хватает внимания — он его даст, без проблем, он только с радостью. —У меня вещей нет запасных, —на всякий случай предпринимает последнюю попытку Антон, ибо мать его пыталась воспитать приличным, а вот так сходу тревожить человека и теснить его не хочется. —Я дам, —уверенно кивает Арсений скорее себе, чем в целом. И вот тут-то антон выпадает окончательно. Конечно даст, кто бы сомневался. —Разве твой молодой человек не будет против того, что я останусь у тебя? Антон искренне старается держать лицо, но когда Арсений дёргает бровью и смотрит на Антона так, будто он последний дурак, то сомневается, что его лицо продолжает оставаться неизменным. По крайней мере у Арсения оно кривится. —С чего ты взял, что у меня есть молодой человек? Антон вздёргивает бровь, кивая на цветы, сразу же вынуждая Попова сначала улыбнуться, а после и расплыться в хищной улыбке. И вот тут-то он понимает, что никакого парня нет и с вероятностью почти в сто процентов никогда не существовало. Вряд ли Арсений даже задумывался о самой идеи отношений, ему скорее просто нравится получать внимание, да и только. —Не знаю, насколько я сейчас твою самооценку подниму, но молодого человека у меня нет. —Сам себе цветы покупаешь? —Нет, дарят. И вот тут бровью дёргает уже Антон. Ему никогда не дарили цветы, но он знает, что от подарков можно отказываться. А то и нужно, чтоб иной раз зелёный свет и ложные надежды не давать тем, кому не надо. —Расскажешь, если не секрет? —Вообще могу, но мне будет очень приятно, если мы не будем дальше развивать эту тему. Серёжа Лазарев за мной намерен ухаживать, вот и отжигает, как только может. С каждым словом, которые генерирует Арсений, глаза раскрываются шире. То есть тогда, в день собеседования, ему не показалось. Да, Эд ведь опроверг, заявив, что они даже рядом не стояли, но у Антона было чёткое ощущение, будто они знакомы, причём знакомы давно и так, что кому-то это знакомство неприятно. Он просто почувствовал эту витающую в воздухе атмосферу. —Он тебе неприятен? —Мы с ним слишком давно знакомы, чтоб воспринимать его как объект потенциальных отношений. Антон вдруг вновь хмурится. Мозг автоматически воспроизводит момент, в котором Арсений храбрился перед ним с Эдом, говоря, что он не местный, что друзьями пока не успел обзавестись и вообще, ему никто не нужен, он такой пиздатый и замечательный. Серёжа же наоборот, всю жизнь здесь прожил и ещё столько будет жить. И вот тут что-то не сходится, раз они слишком давно знакомы, но при этом не виделись до этого. —А он прям не отлипает? —Ну... —Арсений закусывает губу, опуская глаза на гору конфеток, рассматривая цветастые фантики. —Он, скорее, морально давит. —Хочешь, прижму его где-нибудь в подворотне, чтоб успокоился? —Нет! В смысле, хочу, но никого прижимать не надо. Вообще ничего делать не надо, он потом сам отстанет. Антон опять дёргает бровью, ведь понимает: не отстанет. Скорее Арсению не хочется лишний раз краснеть за кого-то, потому он и показывает позицию тотального похуя и нежелания что-либо делать. Что ж, у Антона и на это найдётся десяток лишних идей. У него вечная позиция тотального ахуя. —Как он отстанет потом, если вы давно знакомы? Или он только недавно стал яйца к тебе катить? —не унимается он, думая вывести Арсения на чистую воду. Ему, в целом, до фени всё, что вокруг происходит, но в оленях тоже остаться не хочется, если в будущем окажется, что Арсению просто наскучил в моменте его партнёр и он решил переключиться на другого, а потом, по закону всех российских сериалов, любовник прячется в шкафу и подсматривает за тем, как муж ебёт свою жену. —Предлагаю закрыть тему, —рвано выдыхает Попов, начиная собирать фантики от конфет со стола, хватая кружку и ретируясь к раковине в попытках спрятаться и максимально скрыть своё волнение. —Я поговорю с ним, потому что это давно ещё нужно было прекратить. Руки не доходили просто... —последнее уже шепчет, пока Антон окончательно путается. Он берёт ситуацию в свои руки, раз сам же её и развёл. Тихо подходит сзади, ставит свою кружку в раковину и касается губами мягких волос Арсения, невесомо целуя в затылок. —Спокойнее, Арс. Если вдруг не получится разрулить самостоятельно, подойди ко мне. Тогда уже я поговорю с ним. Без зажимов в подворотне, —улыбается, проводя широкими ладонями по худым плечам, укрытых в розовую ткань футболки. —Договорились? —Договорились, —кивает он, всё ещё не поворачиваясь. Антон чуть нагибается вперёд и понимает причину: щёки и уши у Арсения слишком красные, чтоб с его образом мистера Самоуверенности так легко оборачиваться. —Чистые полотенца есть в тумбочке в ванной, а штаны с футболкой и сейчас посмотрю. Там в ванной всеми баночками можешь пользоваться, мочалки только у меня нет. —Да бох с ней, с мочалкой, —тяжело выдыхает Антон, понимая и этот негласный намёк, нехотя направляясь в душ. Собачка замка без проблем закрывается, он стягивает с себя одежду, аккуратными стопочками складывая её на стиральную машинку, бинты отправляются туда же. Тёплая вода мелкими каплями из душа моментально расслабляет, и он упирается лбом в керамическую плитку на стене, тяжело выдыхая. Усталость настолько сильная, что ему не хочется ни о чём думать — вплоть до того, что завтра придётся снова сидеть на работе и разбираться с бумажками, пока остальные будут отдыхать. Ещё и Арсений этот со своим «не хочешь остаться?». Антону сложно конкретно описать это чувство и тем более то, что кажется, но, вспоминая о фазах луны и том, что говорил ему Попов, в голове сращивается примерная картинка. Ну, конечно, как он сразу не допёр — сейчас полнолуние, у него горят трубы, вот Арсений и говорит этими намёками. Единственное, что Антон себя сам загнал в ловушку. У него есть чёткое правильно: не встречаться со своими коллегами и уж тем более подчинёнными, чтоб избежать всех неловкостей, которые могут возникнуть. Здесь же неловкостей образовалось на два тома, и Антон прекрасно понимает, насколько будет странно резко подойти к Арсению и сказать «извини, срочные дела нарисовались, я не смогу остаться». Тем более, он уже дал положительный ответ. Ему всего-то осталось пережить примерно десять часов, а всё это время он без проблем сможет проспать, так уж и быть. «Решено», —успокаивает сам себя, выходя из душа и аккуратно обтираясь большим полотенцем, отмечая, что все ожоги, волдыри и ссадины совсем не болят. Он смотрит на свою одежду на стиральной машинке, чуть смущается тому, что всё это время был без трусов, и вспоминает, что Арсений обещал найти ему одежду. Возможно, он просто постеснялся вламываться в личное пространство, поэтому оставил ту за дверью или передаст сам. В гостиной включен один торшер, разобран и застелен диван. Атмосфера приятная, но голого Арсения, скованного наручниками на этом диване не наблюдается. Не наблюдается и ровной стопочки сменных вещей. Антон чуть заминается и обнаруживает ещё одну комнату, из которой льётся жёлто-розовый свет, неуверенно заглядывая в неё. Ну, конечно. Спальня, как он мог забыть про её существование в квартире. Дом же старого фонда, в нём обязана быть спальня. Это в новостройке Антона по задумке застройщика можно обойтись одним диваном и душевой кабиной на кухне, а вот строители союза были куда более продуманные. И Арсений продуманнее. Антон в очередной раз попадается в его сети, прикрывая глаза и набирая полную грудь воздуха, понимая, что в этот раз точно не показалось. Он всё в той же громадной футболке, всё в тех же коротких шортах, но уже лежит на двухспальной кровати поверх одеяла, подогнув к груди одну ногу, из-за чего шорты натягиваются и оголяют не половину задницы, а на манер стринг забиваются между ягодиц. Нет, Антону определённо точно что-то нужно делать со своим недотрахом, так не может вечно продолжаться. С другой же стороны, он это делает намеренно. И если Арсений делает намеренно, Антон, так уж и быть, даст ему то, чего он хочет. Вернее просто даст, медленно подходя к кровати и медленно опускаясь коленом на матрас, опираясь руками по бокам от Попова. В ушах мелькают белые наушники, но ведь Арсений максимум в этом случае может не услышать, точно не не почувствовать, как под ним прогибается матрас. Антон наклоняется ниже, бёдрами ложится на задницу Попова и прижимается к его шее слишком близко, проводит по той сначала носом, а после и языком, моментально привлекая внимание, раз Арсений резко оборачивается, вытаскивает наушник и откладывает телефон, смотря так, будто Антон ему моментально присунул, а не просто лёг сверху. —Т-т-т... —Я, конечно, не против спать голым, но ты же сам засмущаешься, поэтому дай мне хотя бы трусы чистые. Мои намокли и я их добродушно оставил в кабинете сушиться. —Ты все это время без трусов был? —Арсений под ним изгибается сильнее, упираясь ладонью в грудь и тяжело дыша, словно Антон весит тонну. —Тебя только это сейчас волнует? —дёргает бровью он, намекая на своё явно сомнительное положение, из которого если он и выйдет, то только с полотенцем на бёдрах. Ему бы не хотелось, чтоб его начальник, пусть даже если и окажется в его квартире, ложился на него сверху и дышал в шею, пусть Антон и не так ебейше пахнет, как Арсений. О своём начальнике он лишний раз предпочитает не думать, чувствуя, как мурашки сразу же скачут по спине. Антон бегает глазами по его лицу — от губ до глаз и обратно, не понимая, встать ли ему, чтоб получить свои заветные трусики, или продолжать оставаться на месте, чтоб получить что-то большее. Арсений оказывается не промах и сам прижимается к губам Антона, сразу же утробно мыча, стоит Шастуну моментально подключить свой язык и протяжно выдохнуть. Арсений едва ощутимо трётся о него бедром, выбивая искры из глаз. Проходит по ощущениям минут пять, губы горят, слюна слишком пошло хлюпает на языках, лицо и шея Арсения залиты румянцем. Он остраняется и закусывает губу, смотря на Антона голодным взглядом, тем самым говоря, что своего он теперь не отпустит. —И как это называется? —А как это ещё может называться? Сегодня полнолуние, я тебе вроде рассказал как мой организм устроен. Хотел тебя ещё на берегу трахнуть, но подумал, что это будет сродни некрофилии, да и побоялся, что там камеры есть, поэтому потерпел. —Здорово ты, конечно, это придумал. Как легко, оказывается, мальчика на ночь найти, а я и не знал. —Почему на ночь? Антон выпадает так, что сердце опять пропускает пару ударов. Арсений всё ещё лежит под ним, прижатый сверху, но на боку, своими мягкими ладонями оглаживая его ребра и грудь, пропуская соски между пальцев. —Разве ты не замечал, что очевидно нравишься мне. И разве это не взаимно? —Не скажу, что прям замечал, но видел что-то неоднозначное, как сейчас на кухне, —на последний вопрос Антон не отвечает, решив, что Арсений и так использовал максимум из его уязвимого положения, поэтому пусть довольствуется тем, что есть. И вот как на подобные слова реагировать правильно? Не так, как хотелось бы, со всей бурей эмоций, давно таящейся в груди, а чтоб не нарушить ту тонкую грань, порог которой Антон переступил сразу, как лёг на Попова, особо даже не руководствуясь своими действиями. Ему захотелось — он сделал, и вряд ли правильным сейчас будет просто взять и уйти, будто Арсению могло показаться, как на него легла шпала весом в восемьдесят килограмм. Подумаешь, лёгкое сотрясение и вследствие галлюцинации, с кем не бывает. —Сходи к окулисту, у тебя очевидные проблемы со зрением, —щурится Арсений, продолжая водить рукой по груди, даже не стесняясь. —Со зрением вряд ли, а вот с чтением на ментальном уровне точно имеются. Я же не ясновидящий, чтоб понять, как нравлюсь тебе и от этого уже дальше что-то придумывать. Вы у Эда не интересовались чем именно с ним вдвоём мы занимаемся? В мои рабочие обязанности не входит... —Да иди в жопу, козёл, —рычит Арсений, и в глазах его нет злости, скорее лёгкое раздражение, которое он прячет, просто эти самые глаза и закрывая. Он резок, находчив и упорен — Эд рассказывал. Но о том, что смелости в этом парне в его возрасте больше, чем в Антоне, Эд не посчитал нужным рассказывать. Он прижимается губами к губам, не разменивается на вежливость и выдержку: сразу же скользит в рот языком и сразу же сдавленно мычит, как только Антон отвечает взаимностью. Вот так и набирай новый штат сотрудников, чтоб потом в их же койке сосаться. Как всегда десять баллов, Шастун, в его же случае восемнадцать крайне заинтересованных происходящим, начинающих твердеть и выделяться на фоне белого махрового полотенца. Он не пытается перенять главенство и уж тем более впечатлить своими способностями. Наоборот, как только Антон давит ему на плечо, Арсений заваливается головой на подушку и снова пропускает сдавленный стон, ошарашенными глазами смотря в ответ, краснея и менжуясь. Что-то Шастуну подсказывает, что в подобных положениях Арсений точно ещё не был. Попов будто выполз из картины Рубенса, он будто не из этого мира: плавные изгибы тела, почти мраморного цвета кожа, лёгкий румянец на лице и даже плечах. На секунду в голове Антона проскакивает мысль о тех самых русалках, что настолько привлекательны внешне, что моряки не могут перед ними устоять, но та улетучивается также быстро, как и появилась. Шастун проводит языком по изгибу от плеча по шее и до мочки уха, чувствуя, как у него не просто зрачки расширились, а под веками что-то взорвалось обилием искр — Арсений стонет настолько протяжно и сладко, что сахар в крови резко подскакивает. Он затыкает ему рот ладонью, переворачивается с бока на спину и прилипает к губам, длинными руками оплетая за худую шею. Разводит до ахуения длинные ноги, протяжно мычит, стоит Антону упереться набухшим членом в его стояк. Шастун не сдерживается и проводит ладонью по гладкой коже без единого волоска, сжимает мясистое бедро, ведя выше и останавливаясь на талии, забравшись под футболку. Арсения едва ли не трясёт. Он отрывается от губ, дыша через рот, внимательно смотрит за траекторией движения рук Антона, с трудом сдерживая скулёж, стоит тому провести по груди, животу и члену, что сразу дёргается в ответ. —У тебя есть смазка и резинки? —Резинки? —хмурится Арс, моментально сводя колени вместе, упираясь ими в живот Шастуна. —Резинки, гондоны, презервативы, презики, защита. Какие ещё синонимы подобрать? —А, нет. Ничего из перечисленного. Антон тяжело выдыхает, утыкаясь лбом в колени от этого факта. Свалился же на его голову этот Арсений, так же плохо и скучно ему жилось. —Ты девственник? —на всякий случай, в надежде, что пронесёт, уточняет Антон, ведь в любом случае нужно перестраховываться, даже в таком. —Н-нет... —щеки его слишком красные, Шастун округляет глаза, моментально поднимая голову. —Я там... кхм... Нет, в общем. Или с собой не засчитывается?.. «С собой не засчитывается», —у Антона кукуха отлетает настолько далеко, что её не поймать уже ни одним сачком. Член вновь дёргается, да так, что дёргается от этого и Арсений, краснея ещё сильнее, хотя куда уже. Антону тоже некуда расставлять свои грязные фантазии в голове, там всё напрочь забито Арсением. Разным Арсением, а в данный момент трахающим себя каким-нибудь ярко-розовым самотыком, извиваясь на манер ужа. Мозг слишком активно подкидывает все эти идеи, растлевая Попова в таких позах, в которых ни одно порно не снимали. —Смазка есть. Немного... —совсем тихо лепечет он, вырывая Антона из вереницы непотребных фантазий. Он даже не заметил, как загрузился настолько сильно, что Арсений успел стянуть футболку и порыться в прикроватной тумбочке. Тюбик кладётся на кровать между ними, Попов садится на колени, и выглядят они так, будто нашли что-то крайне запретное, а теперь осталось придумать, куда это спрятать, чтоб родители на нашли. —Всё хорошо?.. —Всё прекрасно, —улыбается Антон, снова заваливая Арса на спину и цепляя резинку его шорт. —Снимем это, ты же не против? —руки автоматом тянут чёрную ткань по длинным ногам, огибая бело-розовые носки. В ответ ему кивают головой. Шастун раздвигает бёдра в стороны и моментально закрывая глаза, ведь Попов лежит теперь полностью голый, без намёка на трусы и прочее закрытие гениталий, которое только придумали в этом мире. —То есть ты осуждал меня за то, что мои трусы сушатся, пока сам в это же время был без них? —Я случайно, —улыбается он, поднимаясь на локтях. Он ненасытный, и Антон понял это ещё давно. Снова цепляет губы, позорно скуля в них, стоит широкой ладони опуститься на член, а пальцам сжаться. Шастун медленно ведёт вверх-вниз, выбивая ещё парочку стонов, а затем ещё и ещё, при этом целуя, пока пальцы не станут совсем мокрыми, а Арсений не упрётся ему рукой в грудь, царапая ту короткими острыми ногтями.   Лишь тогда Антон отрывается, проводит руками по изгибам талии, и концентрирует взгляд на прозрачных каплях на животе Попова, которых так много, будто с пожарного гидранта случайно стрельнули. В попытках разобраться он снова берёт Арсов член в руку, бережно целует в коленку согнутой ноги и сжимает пальцы чуть сильнее обычного, сразу же пища, как только из уретры выстреливает предсемя. Оно тянется вязкими нитями от головки к животу и пальцам, вынуждая Шастуна едва ли не дрожать. —Сюш, пиздец ты течёшь, —с неадекватным восторгом констатирует он, одним предложением убивая в Попове остатки адекватности: он закрывается локтями, румянец расползается по груди, а коленки снова сводятся в попытках прикрыть эту срамоту от Шастуновских похотливых глазищ. Тот каждое действие воспринимает как призыв, как красный свет в возбуждённом состоянии. В башке моментально что-то взрывается, и он покрывает мелкими поцелуями впалые горячие щёки, плавно сползает на шею, облизывая её, собирая в копилку сокровенных моментов ещё одну волну стонов. Слабое место найдено, Антон ставит себе пометку в голове, задерживаясь на этом месте подольше. Он кусает, лижет широкими мазками, дует холодным воздухом и зацеловывает до красных пятен, пока Попов сжимает его руки, предплечья, царапает сами плечи и скулит в попытках перевернуться, дабы выбить себя время на короткую передышку, ведь для него происходящее — слишком. Антон намерен довести его до того, чтоб постельное в прямом смысле было мокрое. Губами Шастун плавно скользит по груди, целуя аккуратные соски и несильно прикусывая те. И всё это под внимательным наблюдением за каждой сменой эмоций Арсения, дрожащего и плавящегося под ним. С груди он переходит к животу, обводит поцелуями косые мышцы живота и едва просвечивающие кубики пресса, а затем утыкается носом в гладкий лобок, делая несколько глубоких вдохов, специально настолько громко, чтоб Попов услышал наверняка. Он пахнет солёным морем, приторностью геля для душа и едва уловимым запахом жемчуга, распиленного пополам. Антон втягивает в себя каждую нотку, вдыхая настолько жадно, будто не ощущал никогда запахов до этого момента. Широкий язык собирает чуть солоноватые капли естественной смазки, и Антон с искорками в глазах буквально на секунду задумывается о том, что искусственная и не нужна: Арсений течёт, как уличная колонка в какой-нибудь глухой деревне. Губы инстинктивно находят розовую головку и, стоит только взять её в рот, сверху доносится короткий всхлип, который будто бы пытались сдержать, но он вылетел настолько неожиданно, что сам Арсений испугался этого звука. —Нет. Нет-нет-нет, Антон, остановись, —шепчет он, путается в своих словах и снова закрывается коленками, подключая ещё и руки. —Я щас... кх-х... —Кончай, —уверенно, но тихо говорит Шастун, медленно распутывая этот клубок из конечностей. —Можешь мне в рот, на лицо, хоть на волосы, я не против. Вновь оказавшись между разведённых ног, Антон предпринимает попытку вобрать аккуратный розовый член в рот, не встречая сопротивления. Худой живот перед глазами опускается и тут же поднимается, Арсений дышит глубоко, пытается сжать бёдра, но упирается в широкие плечи и стонет ещё от этого: своей незащищённости, чрезмерной открытости и раскованности. Мягкие ладони Антона скользят по покрасневшим бёдрам в успокаивающих поглаживаниях. Попов течёт прямо ему в рот и сам же толкается через раз, шумно дыша всякий раз, как упирается головкой в нёбо. От каждого вдоха Арсения член Антона дёргается, полотенце держится на божьем слове, он и сам уже намок, всё ёрзая ногами в попытках найти удобное положение. Вместе этого ладонью нащупывает тюбик смазки, щёлкая крышкой. Холодная субстанция с лихвой льётся на пальцы, Антон подставляет средний к сжимающемуся сфинктеру, с опаской вставляя на две фаланги, другой рукой обнимая бедро Попова. Арсений слишком чувствительный, слишком громкий и активный, находя в своём положении новое развлечение — кудри Шастуна, впутываясь в них пальцами и сжимая те. Контакт установлен, Антон отлипает от члена Арса, вытаскивая язык, как собака. И кто бы знал, что Арсений отслеживает каждое его движение, в прямом смысле открывая рот при виде Шастуна с высунутым языком и тянущимися нитями слюны вперемешку со смазкой к члену. Его смазкой. Он нежно цомает головку, медленно двигая рукой, вслепую ища границы дозволенного, то и дела расширяя их. —Ляг. Антон, ляг. —Какой требовательный. Уже осмелел? Всего одной фразой он убивает его моментально, вынуждая вновь заскулить и смутиться. Одна из дверей закрытого шкафа приоткрывается, скелет показывает одну из костлявых ног, Антон растягивает довольную ухмылку, всё же ложась, не отнимая рук. Арсений сразу же закидывает на него ногу, по-хозяйски, собственнически, оплетая длинными горячими руками за торс и плечи. Утыкается лицом в плечо, пока Антон медленно добавляет второй палец, разводя их внутри и продолжая медленно двигать ладонью. Собственные щеки красные, он тоже шумно дышит, то и дело сбиваясь всякий раз, как Попов задевает членом его ствол. А когда тот сжимает его через полотенце, так вообще отлетает, кусая в сгиб шеи, даже не сдерживая своих стонов, как это пытается сделать он. Ну а смысл, если у них всё довольно прозрачно? Антон привык скрываться точно не в таких моментах, с каждым своим партнёром пытаясь выложиться на максимум. И сейчас его партнёр течёт ему на член, опять стреляя предсеменем. —Тебя так мои пальцы в моей заднице возбуждают, Сюш? —мурчит он на ухо. —Антон, заткнись. —Я ведь просто тебя растягиваю, даже простату ещё не нашёл, —не унимается Шастун, целуя в сгиб шеи. —Блять, да и не надо! Я сам могу всё сделать. Антон останавливается, заглядывая в глаза Арсения, полные уверенности. Аккуратно вытаскивает пальцы, поднимает руки в капитулирующем жесте и переворачивается на спину, с вызовом кивая на свой член, раз Попов такой самостоятельный. А Попов же самоуверенный, ему дважды повторять и уговаривать не надо. Он буквально на секунду меняется в лице, разочаровываясь от своих же слов, а потом берёт себя в руки и нащупывает тюбик смазки на кровати. —Помочь крышечку открыть? —заливается Шастун, по ответному взгляду читая «иди нахуй». Нахуй сейчас точно не он пойдёт. Антона забавляет эта спесивость. Он смотрит на Арсения, как учёный на уникальное открытие, едва ли язык от восторга не высовывая. Его тонкие пальцы выдавливают смазку на член с лихвой: её настолько много, что Попов со своими подтёками и рядом не стоит. И это в том числе вызывает у Антона улыбку, вымораживая сильнее. —Блять, ты можешь не лыбиться? —шипит Арсений, уверенным движением размазывая смазку по члену. Перекидывает ногу через бедро Шастуна, буквально седлая его сверху, как уверенный наездник со стажем в несколько жеребцов, и останавливается, ведь страшно сделать себе же больно. —Как можно не улыбаться, смотря на тебя? —Это пиздец как смущает, перестань. —Помочь? —снова хихикает Антон, но ответа так и не добивается. Добивается лишь насупившегося лица и красных щёк. Он ставит одну из подушек к стене, опирается на неё спиной, подтягиваясь повыше, и берёт Арсения за талию, оглаживая живот. —Расслабься. Сначала надо привыкнуть. Не торопись. Придерживая член, Антон медленно скользит головкой внутрь, в последний момент удерживая в себе мык. Арсений кусает нижнюю губу, переплетает пальцы их рук и медленно, самостоятельно насаживаясь ниже, зажмуривая глаза, когда смазка снова вылетает из него струёй, а член несколько раз дёргается. Антон улыбается этому опять. Он не торопит и не двигает бёдрами, лишь поглаживая правой рукой бедро Попова, успокаивая. Словно говорит без слов: «не бойся, всё хорошо, мы всегда можем прекратить». Конечно, на языке так и крутятся едкие комментарии на тему самостоятельности, той самой, которая когда-то коснулась девственности, и сейчас удивительным образом пропала. Но Антон гасит в себе эти очаги и рвано выдыхает, когда Арсений сжимается и толкается вперёд. Руками, словно большой и ласковый кот, упирается в живот, ноги нелепо прижимает к Антону ближе, двигается неуверенно и рвано. Поза у него максимально скованная, но сам он это отрицает, тихонечко мыча. Привыкнув окончательно, Арсений смущается самостоятельно. Стонет тише, двигается медленнее, смотрит на свой член, а не в глаза. И вот тут-то Антона и прорывает. Он аккуратно поднимается ещё выше, перед этим резко толкаясь бёдрами, выбивая всхлип из Арса, и буквально садится на свою задницу, поднимая красивое личико за подбородок, заставляя посмотреть на себя. —Что такое? Отважный не девственник Арсений Попов стесняется? А как же твоя самостоятельность? М, Сюш? —науськивает он, забавляясь лишь больше. Лицо у Попова обиженное, он продолжает медленно двигаться вперёд и назад в попытках найти ту самую точку, от которой снесёт голову. —Ты же такой смелый. Куда твоя смелость пропала сейчас? Ноги сгибаются в коленях, Арсений буквально съезжает по бёдрам, снова скуля, когда опускается совсем низко. Теперь он настолько близко к Антону, что от него никуда не деться: вот он, забавляется и ёрничает, глядя прямо в глаза, слишком-слишком, чтоб пытаться что-то отрицать. —Как же ты сам лишал себя девственности? Неужели только снаружи? Ну, поговори со мной, Сюш. Ты же этого хотел на кухне, не так ли? —хрипит Антон прямо в губы, в конце легко касаясь тех и вновь округляя глаза: его живот опять намок благодаря Арсу, а значит, направление взято верное, но он всё ещё не двигается сам, гладя его бёдра. —Я... кхм. У меня есть игрушка. А когда я не хочу, ну, заморачиваться, то иду в гостиную... —тихо, едва слышно делится он, продолжая елозить на Шастуне. —Что ты делаешь в гостиной? —Там стоит диван, —сбивается, упираясь правой рукой Антону в грудь, прямо туда, где набатом бьётся сердце. —Я ложусь на него, беру подушку и начинаю... Щеки красные, волосы намокли у корней, по вискам стекает испарина. Он горячий и боится лишний раз пошевелиться, не говоря про продолжить, только вот Антону слишком спокойно. —Начинаешь что, Сюш? Неужели ты дрочишь на текстиль? И именно на диванные подушки? —Н-нет. Я обнимаю её ногами и... трусь. Стараюсь собрать в кулак, но ин-ногда не успеваю, или... или оно вытека-А! На последнем слове Антон не сдерживается, толкаясь самостоятельно. Вскидывает бёдра несколько раз вверх, вбиваясь по самые яйца, но точно попадая по простате, выбивая не только густые прозрачные капли из Попова, но и стоны, искры из глаз, окончание предложения. —А какая у тебя игрушка, Сюш? Она же тут, в тумбочке, да? Глаза опять опускаются, член Арсения дёргается, снова пачкая и без того мокрого Антона, с которого уже сошло семь потов. —Д-да. —Какого она цвета? —Фиолетовая, —скулит он, продолжая медленно ёрзать в попытках сделать также, как и Антон. Только Антон больше шарит в этой теме, он сразу видит одну из ошибок, но уверенного умалчивает о каждой. —Как часто ты ей пользуешься? —Н-нх... Попов едва ли не плачет: голова опущена, волосы растрепались, плечи дрожат. Хочется снова толкнуться и подразнить, но у Антона немного другие планы. Это он успеет сделать всегда. —Я жду ответа, Сюш. —Блять, я не могу! Антон, сделай сам, —капризничает, поднимая голову вновь: чёлка снова легла блядским гребнем, закрывая половину лица, веки покраснели, губы искусаны до кровавых корок, и глаза Шастуна загораются тем самым нездоровым азартом, прощаясь с этим миром. Ладони уверенно сжимают талию, он несколько раз вскидывает бёдра, до громких шлепков и мокрых хлюпов смазки — настолько громких, что соседи по-любому услышали. Арсений скулит, всхлипывает, задыхается, упираясь лбом в лоб и обнимая за шею, смотря в глаза с прежней смелостью и уверенностью. —Неужели ты используешь её так часто, что тебе стыдно говорить об этом? —хрипит Антон. —Ты трахал себя ею на диване, Сюш? —Да! —И, дай угадаю, тёрся в это время о подушки, я прав? —Антон! —Что ты представлял, когда вставлял её в себя? Когда тёрся на диване? —он всё это время долбит Попова, загоняя ему по самое основание, да так, что каждый толчок откликается ответным звуком: громким, искренним, протяжным. —Т-тебя в последний раз. А д-до этого включал пор... сука! Шастун разводит его ноги в носках шире, буквально заваливая Арсения на себя. Покрывает его горячее лицо мокрыми поцелуями, оставляет пару засосов на шее, прижимает ближе. —Какой ты смелый, Сюш. Дрочить на своего начальника, да ещё и порно включать — м-м-м. Как же ты после этого мне в глаза смотрел? Неужели у тебя ни разу не вставал, когда ты представлял, как трахаешься со мн... Попова трясёт, причём очень сильно. Антон моментально напрягается, забыв про свои фантазии, встревоженно смотря в глаза. Арсений стонет, царапая его плечи, напоминая про ожоги, снова сжимает бёдра и у Антона отлегает в душе, когда белые горячие капли пачкают его живот. Не отходя от кассы, он тут же продолжает двигаться, выбивая жалобные мычания до тех пор, пока сам не кончит, буквально заливая Арса до краёв. В ушах звенит, в голове абсолютная пустота, конечности гудят, ожоги и ссадины горят от пота. Он не помнит даже когда сам последний раз дрочил, а развёл здесь комедию, будто всю планету перетрахал. Мягкая ладонь Арсения берёт его за челюсть, он целует лениво и медленно поднимается. Скулит, когда сперма вытекает обратно, сжимается и теряется: Антон совсем ватный, почти спит. Розовая пачка влажных салфеток вынимается из тумбочки, Арсений бережно обтирает сначала липкого Антона, стирая с него свою же грязь. На себе понимает, что проще будет снова помыться, чем исправить ситуацию салфетками. Антон действительно отрубился, вызывая у Арса тихие смешки от абсурдности ситуации и забавного сопения. Настолько умаялся, что даже «спокойной ночи» не сказал, бедный. Отрыв в той же бездонной тумбочке пантенол, Арсений заботливо наносит тот на каждое красное пятнышко на его теле, после чего только накрывает одеялом и выключает свет, скрываясь в ванной.