Истребитель субмарин.

Киты стонут в глубине океана. Их огромные туши медленно текут по воде, падая на него чёрными тенями. Здоровые детёныши тащится рядом, целые стада умирают не в лужах бензина, а там, где кормились всю жизнь. Он никогда и подумать не мог, что сможет искупаться в огороженной и охраняемой территории без защитного костюма. Даже как эротическая фантазия не рождалась у него эта мысль. Более того, страх раствориться в воде настолько плотно сидит в каждом человеке с самого детства, что дети сами обходят как можно дальше любые водоёмы, если не видят зелёной таблички «купание разрешено». Иной раз он радуется, что преступность в их городе не такая высокая, хотя, казалось бы, океан — манна небесная для наглухо отбитого маньяка, которому даже задумываться не надо о том, куда спрятать мёртвое тело. Его достаточно кинуть в воду и природа сделает своё дело, не оставив даже костей. Со временем, но изничтожит. Веки слипаются между собой, сырые и замёрзшие ресницы спутались. Ледяная вода кажется ему обжигающе горячей, настолько, что красные ожоги покрыли всё тело и выбелили в некоторых местах одежду. Он чувствует себя речным раком, брошенным в небольшую кастрюльку с водой, в которой давно романтично кружится лавровый лист с гвоздикой. У него действительно кружится, только не лаврушка, а голова. Конденсат с потолка на протяжении долгого времени капля за каплей падал ему на лоб, будто пытаясь свести с ума этой средневековой пыткой. Он даже не знает, чем именно это было на самом деле. Первое, что Антон чувствует, открывая глаза: холод и давление в районе шеи. Такое, что дышать трудно. Да даже повернуть голову без болезненных ощущений невозможно. Рвотные позывы то и дело сотрясают тело, лишь усугубляя ситуацию с этими попытками в БДСМ-практики. Дрожащие пальцы цепляют железо на кадыке, он царапает его короткими ногтями, скребёт и скулит в попытках раскрыть этот ошейник. Ноги ватные, голова с трудом соображает. Настолько с трудом, что Антон не сразу понимает, что его колотит от холода и странного опьяняющего чувства, расслабляющего настолько сильно, будто мышцы атрофировались полностью. Он поднимает корпус на руках и тут же падает обратно на твёрдый уступ камня, тихо скуля от дикого жжения, плотно поселившегося в районе груди и носа. Опускает глаза ниже — удивляется наличию ржавых наручников на руках, исцарапавших ему всю кожу, цепь от которых ведёт прямо к шее. Здесь холодно и очень сыро: где-то совсем рядом он слышит, как капли воды громко разбиваются о лужи, мрак затуманивает зрение, твёрдая поверхность под ним рождает мысль, что Шастун находится в пещере. Вопрос, который интересует больше всего: как он сюда попал, зачем попал и как выбраться? Из последнего он помнит только как ждал Арсения у подъезда. Они пытались о чём-то поговорить, но Антон разозлился настолько сильно, что просто психанул и шёл, куда глаза глядят. Дошёл до причала, а дальше уже и не помнит. Голова будто полна опилок, всё то, чему его учили столько лет на работе, не помогает от слова вообще. Оно даже обрывками воспоминаний не всплывает в стрессовой ситуации, хотя, казалось бы, он капитан, он правит целой командой и координирует её так, что та слепо за ним идёт, всецело доверяя. А капитан-то, оказывается, ссыкун последний, к тому же ещё и истеричка, едва ли не ласты не склеивающий от безвыходности своего положения. Антон предпринимает очередную попытку пошевелиться. Напрягается всем телом, тихонько стонет и всё же садится на задницу в желании отдышаться. Лёгкие продолжают гореть, голова кружится сильнее, тело погано чешется, а слюна во рту вдруг начинает густеть и приобретает сладковатый привкус. Он опирается на локоть, громко дышит в попытках переждать спазмы желудка, но как только рядом начинает что-то хрустеть, а в поле видимости появляется совсем небольшой осьминог, Антон не выдерживает и его выворачивает водой и какими-то водорослями прямо на камни под ним, на которых он грел свою тушу. Мозг работает слишком медленно. Вполне вероятно, что азотный наркоз является тому причиной, но медицинского образования у него нет, как нет и желания строить теории. Шастуна в данный момент больше заботит то, как бы побыстрее оказаться дома, в безопасности, за бронированной дверью и в мягкой постели, которую он с утра добродушно заправил — будто знал, что не вернётся, и не хотел лишний раз позориться перед начальством, если то вдруг решит его искать. Обязано, он же такой ценный и незаменимый. Перед глазами то и дело постоянно разрастаются цветные пятна, которые тут же лопаются и вырастают опять. Он сгибает ноги в коленях, опирается в них лбом и дышит с открытым ртом в попытках перевести дыхание, пока осьминог всё подползает и подползает. Не хочется делать вообще ничего, даже двигаться, и лишь когда осьминог заползает на его скованные руки, Антон пищит, пытаясь худыми запястьями разорвать ржавую цепь, чтоб снять с себя морскую тварь. Металл в некоторых местах обломался, острыми краями впиваясь прямо под кожу, совершенно не улучшая ситуацию. Импульсы боли отрезвляют на секунды, вновь пропадая в этих суматошных попытках спастись. Недалеко от него снова начинает что-то хрустеть, разбивающиеся капли то и дело задевают оголённые нервы, заставляя дёргаться, пока маленькая водная тварь заползает ему на лицо, закрывая собой нос и рот, плотно прилегая к коже. Два таких же уродца появляются рядом, уничтожая остатки смелости, которые с трудом, но можно было наскрести в его гнилой душонке. Антон знает о том, что осьминоги — сгусток мышц, и даже знает, что их вылавливают моряки, разделывая и отправляя на продажу. Этим занимаются другие люди, он имеет лишь поверхностное предположение из своих догадок, как осуществляется данная охота, но сейчас, когда два осьминога оплетают его лодыжки и тащат по скалистому полу, разрывая ткань футболки, бомбера и кожи на спине в мясо, он чувствует себя ничем не лучше всех тех, кого вылавливают и отправляют на убой без права выбора. Затуманенным взглядом он с трудом, но видит происходящее вокруг: и как его тело касается воды, такой удивительно синей, и как его уверенно подтаскивают под локти несколько сильных рук. Он пытается проморгаться, видя лишь свечение русалочьих хвостов и блики цепей у них на бёдрах, но попытаться что-либо сказать не решается — осьминог вцепился настолько плотно, что Антон моргает с трудом, не понимая, как ещё не отрубился без кислорода. Его тащат под руки по холодной воде в неизвестном направлении, под своими ногами он видит проплывающих мимо рыб, что расступаются в стороны при виде его. Вода рядом с ним почти лазурная, она буквально светится, светится рядом с каждой живой душой, опоясывает, будто тепловизором. Ненароком, но он залипает, то и дело закрывая глаза при любой удобной возможности, ведь веки такие тяжёлые, а глазные яблоки солёная вода чуть ли не выжигает. Тела других русалок маневрируют рядом, с интересом оборачиваясь и сразу же припадая губами к ушам русалок рядом, чтоб сказать что-то настолько секретное, что точно не нужно слышать Антону. Оно ему и нахуй не упало, он хочет обратно в свою спальню и никогда не вылезать из кровати. Киты стонут громче. В этом городе китобойня не развита, вроде как вообще строго контролируется государством, но тогда, ещё из детства, Антон помнит залитую кровью поверхность океана, которую крупным планом показывали по телевизору. Он помнит, как лицо нерусского гарпунщика брал крупным планом объектив камеры, и как всё судно радостно улюлюкало, когда кит застонал громче. В воде стоит отвратный запах рыбы, ржавого металла и цветущих водорослей. Его снова начинает воротить, пока мелкий планктон расступается в стороны, будто шарахаясь от него. Коралловые рифы светятся золотом под ногами. Антон всё же предпринимает усилия, чтоб поднять голову, раскрывая глаза от вида дворца, в моменте выросшего перед ним. Он — в точности, как рисовали в «Русалочке»: такой же огромный, также светится издалека, украшен янтарём и жемчугом. Антон отчётливо видит, что он когда-то был кораллом, разросшимся настолько сильно, что теперь здесь живёт явно не одно существо. Ему слышится музыка, совсем тихая и невозможная под давлением воды, но при этом мелодия такая успокаивающая, что глаза начинают ненароком слипаться. Соскребая остатки трезвости, он из последних сил держится, лишь бы не расслабиться, проваливаясь в поверхностную дрёму. Русалы продолжают тащить его под руки, до тех пор, пока они не вплывут в сам дворец, светящийся изнутри с помощью морских звёзд, янтаря и игры света с поверхности. Они останавливаются в моменте, слишком резко, отчего голова начинает гудеть. Антон сгибает руки в локтях, тихо мычит, когда его сжимают перепонки персональной охраны, но глаза всё же протирает, удивляясь где-то внутри тому, что его, видимо, привели к тому самому морскому царю, про которого говорил Арсений. Тот сидит на троне из морской раковины, подпирая голову крепким кулаком, пока вокруг него вьются худые русалки, будто маленькие статуэточки из музыкальных шкатулок, у которых сработали рычаги. —Почему вы не привели его в божеский вид? —обращается он к тем двум русалам, что поддерживают Шастуна. Они сразу же начинают рассматривать его лицо настолько внимательно, что Антон аж смущается такого, едва заметно краснея щеками. Он и сам не представляет, как выглядит конкретно сейчас, но что-то подсказывает, что картина вообще не красочная. Как минимум он знает, что губы у него синие — вода-то холодная, а лицо опухло, впитав излишки влаги. По покрасневшим ладоням он может предположить, насколько погано выглядит всё тело, но решает не питать счастье своей фантазии, лишь бы не разочаровываться заранее. —Ладно, не суть. Дайте ему возможность говорить и дышать. Голос его звучит громко, чётко и строго. Настолько, что русалки рядом с ним сразу же повинуются, начиная суетиться. Одна из них, старая, морщинистая, с седыми волосами, тут же подплывает к Шастуну, начиная что-то шептать прямо перед лицом, вводя тем самым Антона в некий транс. Хватается своей жилистой рукой за осьминога на лице Шастуна и с силой его дёргает, настолько резко, что сдирает ещё и кожу, оставляя розовые следы от присосок с проступающей росой крови по контуру. Той же жилистой рукой раскрывает ему рот, прямо как собаке, и заталкивает на язык склизкие зачарованные водоросли, сжимая челюсти обратно. Антон дёргается, мотает головой в попытках освободиться, тихо хнычет, пытается выплюнуть водоросли, пока один из держащих его русалов не схватит за волосы и не гаркнет «глотай», тут же призывая выполнить приказ. Он боится громких звуков там, где всё гудит постоянно. Мерзкий вкус горечи и неприятной слизи появляется во рту. Он продолжает дёргаться в попытках выплюнуть то, что сам же и проглотил, пока охрана его крепко держит. И ведь он даже не замечает, как от носа и рта идут мелкие пузыри, как шея его начинает гореть снаружи, а на ней с обеих сторон появляется по четыре глубоких царапины на манер жабр. В моменте он чувствует себя только-только устроившимся на работу новичком. Такой же глупыш, ничего не понимающий, оказался в лапах не слишком благосклонного начальника, требующего в моменте сделать три сальто назад. Манера речи этого морского царя ему не претит, он не знает, как подступиться, лишь бы спасти свою тощую задницу, и тем более не представляет, можно ли вообще выйти из этой ситуации живым, ведь, объективно, дел он наворотил с лихвой. —Блять… Я щас сблюю… Два русала тут же выкатывают глаза и резко дёргаются в стороны, отпуская Антона и позволяя ему медленно сползать по воде на мраморный пол, уже изрытый водой и треснувший во многих местах. Тело непроизвольно дрожит, он стоит на коленях перед морскими тварями, опираясь одной рукой на пол, пока вторая держится за тонкое запястье, что горит после контакта с ржавыми наручниками и солёной водой. —Осознай: ты находишься перед владыкой морским, и веди себя соответствующе, —разносится громкий голос, Антон закатывает глаза. Ага, бля, настолько морской владыка, что Шастун пачками пакует его принцесс, а с одним из его хвостатых трахается. Фантастика просто, всем бы таких правителей. —Надеюсь, ты понимаешь, почему оказался здесь. Я хочу, чтоб ты умер, а до твоей казни ты будешь гнить в темнице, пока твоё тело не покроется плесенью от сырости и в нём не заведутся паразиты… —Блять, старый, ёбнулся наглухо? —уже не сдерживается Антон, улыбаясь себе же широко от того, что он теперь разговаривает. Только его ответ не по нраву королю рыб, у которого лицо моментально краснеет, а из ушей едва ли не пар идёт. —Да как ты со мной разговариваешь?! —А как я ещё должен с тобой разговаривать, когда ты сходу говоришь, что ёбнешь меня? Обиделся, что я твоих русалочек пачками фасую? Ну иди поплачь, хуй знает, чё тебе ещё предложить. Два русала, что держали его, скручивают руки за спиной. Дед подрывается с места, в секунду подплывая к Антону, и отбивает по его лицу такую пощёчину, что в ушах начинает звенеть, а зубы шатаются. —Урод малолетний! —гремит его голос, пугая всех присутствующих в зале так, что они прячутся друг за другом. Они в разы крупнее тех русалок, что обитают на скалах у берега, и это сразу заметно. Арсений на их фоне выглядит едва сформировавшимся подростком, что очень сильно резонирует в образовавшемся положении. Конкретно этих рыбок кормят стероидами? Иначе почему после удара у него горит не только щека, а вся половина лица? —Дед, сколько понедельников осталось? —скалится Шастун, поднимая на него глаза. Из носа струями льётся кровь, пропитывая воду рядом, он всматривается в старческое лицо и с удивлением для себя понимает, что дед через чур похож на Арсения: такой же вздёрнутый нос, голубые, едва ли не прозрачные глаза, овал лица схож. И такая же абсолютная самоуверенность, от которой периодами начинает воротить слишком сильно. В голове рождается тысяча теорий, но одна из них, рождённая самим Поповым, тут же меняет тактику настолько координально, что Антон сам себе бы не поверил, если бы ему сказали, что это он придумал. В мире Антона его мозг размером с арахис, а уровнем интеллекта он может соревноваться разве что с двухлетним ребёнком, причём тем самым, которого растили с лесу в стае голодных волков. Заржавевшие извилины в его черепушке начинают крутиться, он собирается с силами и закрывает глаза в попытках вспомнить всего один из сотен бланков, который видел за последний месяц. Именно тот, на котором указаны личные данные Арсения, его имя, отчество, фамилия и серия с номером паспорта. Обезьянка в голове начинает бить в тарелочки, маленькие молоточки стучат по нервным окончаниям, мухи в паутине мозгов откладывают личинок. Антон помнит, что в отчестве у него точно была «с», но одна ли она и где стоит как будто напрочь смыло из воспоминаний. Синие губы закусываются, он сдирает размокшую кожу с них, жмурится, нервно теребит фаланги, а потом резко распахивает глаза, радостно улыбаясь, пока щека продолжает гореть от пощечины, на ней по-любому остался след. —Тебя же Сергей зовут, да? —он с трудом, но вспоминает отчество Арсения, молясь на то, чтоб тот посчитал их с Эдом за конченных придурков, которые никогда бы не узнали правды. И по густым бровям, поднявшихся вверх от удивления, понимает, что попал прямо в цель. —Вот ты вроде уже на пенсии, под себя едва ли не ходишь, в чём, нахуй, проблема догадаться, что, устранив катализатор, ты не уберёшь катаклизм? Большие кулаки с золотыми напульсниками на запястьях сжимаются, брови сдвигаются к переносице. Над ним, словно в преддверии пиздеца, уплотняется вода, воздух становится тяжелее, русалки позади напрягаются. Волна шёпота снова разносится по дворцу, но дед перед ним остаётся всё таким же непоколебимым, словно препятствий в виде маленького блеющего человечка для него не существует. Он всегда одним ударом может размозжить его хрупкую черепушку. —Если ты убьёшь меня, какова вероятность, что второго такого меня вы поймаете сразу? Там, наверху, просто выберут другого капитана, и высока вероятность, что он будет убивать русалок не поштучно и не раз в месяц, а каждый день и целыми пачками, насаживая на них бомбы. Ты этого хочешь? Двое русалов рядом озираются друг на друга, но руки его не отпускают и хватку не ослабляют. —К чему ты клонишь, человек? —в его голосе слышится недоверие, и Антон понимает почему: он бы тоже не доверял какому-то мальчишке, который только-только сыпал оскорблениями, а теперь решил в переговорщики заделаться. —К тому, что тебе намного выгоднее сотрудничать со мной, а не убивать, —улыбается Антон. —Я отличный охотник, который может помочь тебе минимизировать жертвы и избавиться от проблемы. Не в лице меня, а в лице охотников, которые несут твоему роду несчастье. Я хороший стратег и с коммуникацией вроде как дружу, благодаря чему могу собрать целую подводную армию, у которой спустя десять лет не будет ни единой потери. Так ли сильно ты хочешь меня убивать, или в тебе говорит та усталость, которая скопилась за восемь и больше лет? Сергей напрягается всем телом, его мышцы на груди дёргаются, из-за чего жемчуг и ракушки звенят. Он отплывает чуть подальше, но до трона так и не доплывает, склоняя голову. И по одному этому жесту Антон с воплями внутри себя понимает, что подсадил рыбку на крючок. —Что ты хочешь взамен? —Лунную диадему, —без задней мысли рапортирует Шастун, пока русалки вокруг него удивлённо ахают, будто он озвучил табуированную тему, про которую не то, что вслух нельзя говорить, а думать даже запрещается. —Это невозможно, —отрезает Сергей. —Либо мы договариваемся на условиях, выгодных мне, либо двое выходцев из моря останутся последними, кто несёт в себе ген хвостатых. Русалки вновь ахают, тут же прикрывая рты худыми руками. Они выглядят не так привлекательно, как те, что обитают сверху, да даже у Сергея есть сильные различия с русалками с берега. У всех них кожа серого оттенка, сосуды слишком сильно просвечивают, зубы острые и зрачки мутные. Выбравшись, он обязательно доберётся до истины, чего бы ему это не стоило. —Двое с геном хвостатых и загнали тебя в ловушку, дурак, приведя ко мне. Я готов рассмотреть другое вознаграждение для тебя. От подобного глаза раскрываются, внутри начинает колоть укол обиды. Он врёт. Антон на сто процентов уверен, как что-то не договаривается, но что именно не может понять. Арсений вообще в пижаме к нему вышел, он готовился ко сну и вряд ли бы в тапках побежал за Антоном, лишь бы столкнуть в воду. Да и учитывая, как сильно они сблизились за это время, он бы точно намекнул на поджидающую опасность. Вполне возможно, что Антон просто не заметил, а так знак точно где-то был. Всегда же был. —Арсений — твой сын? Я ведь прав? Русалки снова ахают, сразу же начинают шептаться, создавая суматоху своими нервными движениями. Антон с приятным удивлением для себя отмечает, что в судоку, оказывается, он очень хорошо играет, пусть всю жизнь и считал иначе. Лицо Сергея заметно меняется. Лёгкая тоска ложится меж бровей, глаза грустнеют, он, кажется, немного расслабляется, словно услышав что-то настолько приятное, что действует на него мощным анаболиком. Но русалки как назло продолжают шептаться, и на лице его снова появляется серьёзность, из-за чего расстраивается уже Антон, ведь именно из-за них он не может лишний раз пошевелиться. —Арсений сейчас никак не относится… —Если ты не согласишься, я убью твоего отпрыска, —перебивает Шастун. —Я отрублю Арсению голову и снова спущусь в море, чтоб показать тебе, чего стоила твоя жадность. Ты уже не в том возрасте, чтоб заделать нового малька, тем более мальчика, и Арсений остаётся твоей единственной надеждой. Даже если это будет стоить мне жизни, я его уничтожу, —не веря самому себе, рычит Шастун, вновь огребая по лицу, но уже хвостом. В попытках запугать, он наводит такую суету, которую, кажется, стены дворца никогда не видели. Русалки начинают не просто шептаться, они пытаются сбежать, словно этот огромный коралл вот-вот сгниёт, сложившись в несколько погибелей, и накроет их без возможности выбраться. Двое русалов рядом заметно напрягаются, и Антон видит, как они отступают, словно сейчас случится что-то настолько страшное, что и их может коснуться. Шастуну прилетает по лицу второй раз. Он даже опомниться не успевает, как его начинают душить громадными ладонями, выбивая последние остатки сознания. Лишь своры пузырей из носа и рта лопаются рядом с ним, как сигнал уходящей жизни, к которой он сам себя и подвёл. —Посадите его в темницу! Немедленно! Чтоб мои глаза не видели эту тварь никогда! —вопит Сергей, и Антон понимает, что попал в самое больное. Укол совести тут же ощущается под рёбрами, ведь он мог надавить и разговорить Арсения ещё тогда, узнав не один, а все его секреты, чтоб сейчас спасти же свою жопу. Ноги на удивление у него не связаны, вполне себе функционируют, и сильным ударом своего модного кроссовка в крепкий живот Шастун выбивает себе немного личного пространства, тут же подхватываемый двумя стражниками. —Чё, за пиздюка своего запереживал? Который сам же к тебе и не хочет возвращаться. Боишься, да? Бойся меня, пока я жив, и когда я сдохну, тоже не смей спать спокойно! —кричит он, забавляясь с того, как Сергей начинает беситься. Его тащат два русала как самого опасного преступника, пока он лишь смеётся с того, как морской царь крушит всё вокруг себя, разбивает кораллы и мечется из стороны в сторону, а его запуганные слуги даже не смеют шелохнуться, лишь закрываясь от волн, наводимых им самим. Словами, впервые в жизни вставшими в цельное предложение в какой-то невероятной последовательности, он переполошил весь замок, поднял на уши абсолютно всех, взволновав воду так, как та в шторм не волнуется. Мелкие рыбки плывут под ним быстрее, в воде уже ни одной русалки, будто их и не существовало никогда. Медленно падают морские звёзды, моллюски и планктон, массово стекаясь к морскому дну, будто их срочно позвали домой. Антон понимает, почему так происходит, и от этого становится ещё страшнее. Свет уже не преломляется через воду, тучи сгущаются сверху, янтарь не светится. В больших кораллах-домиках мечутся русалки в попытках спастись, пока Антона, как по доске позора, тащат вниз, туда, где вода ледяная, а вместо цветных рыбок плавают голодные акулы. Всего одной фразой он всполошил весь океан, с ненавистью смотря на каждого его обитателя, которого без проблем мог бы подцепить гарпуном и вытащить на берег на дальнейшее разделывание. И всё же, вкус собственного превосходства плотно поселился на корне языка. Он гордо поднимает голову, улыбается во все тридцать два, пока руки постепенно начинают неметь от наручников, а дышать становится всё труднее. Дело остаётся за малым — ему осталось найти ту самую Лунную диадему и по-тихой слинять отсюда. Но, оказываясь в камере за решёткой, Антон круглыми глазами пилькает на маленькое окно почти под потолком, ойкая вслух от того, что немного перестарался. Что ж, и не из такого выбирались, сейчас ему нужно подумать чуть дольше и лучше, лишь бы не проебаться хотя бы в этот раз.

***

По ощущениям проходит целая вечность. Врачи обычно рекомендуют постельный режим, чтоб пациенты высыпались и быстрее выздоравливали. Антон поспал целых три раза, причём, судя по сменяющемуся освещению за решёткой, поспал несколько дней. Тело продолжает предательски болеть и жечь, он будто искупался в кислоте. Да и выглядит, если честно, также: успел задрать футболку и вслух проматерить это место от появившихся на коже волдырей, уже лопнувших и истекающих сукровицей. Его кожа красная, на неё крайне неблагоприятно влияет вода без гидрокостюма, она вот-вот будто лопнет. Он успел даже попытаться выбраться из наручников, лишь сильнее расцарапав себе руки и шею от ошейника. Надо как-то выбираться, только башка пустая, её сдавливает спазмами, у него ни одной адекватной идеи. Лишь цепь, мёртвым грузом лежащая на земле, подбивает обмотать ту вокруг шеи и задушить самого себя, чтоб спастись. Русалки шушукаются за стенами тюрьмы, он слышит каждое их слово. Мимо его двери каждый условный час проплывает конвой, посмотреть на позорника океана, слишком сильно поверившего в себя. Ему стыдно от того, что он не смог придумать что-то получше, чем заливать старому деду в уши про светлое фьюче. Злится на себя за это, едва ли ногами не стуча, как обиженный ребёнок, у которого отобрали самое ценное. Пальцы давно сморщились от влаги, к общей слабости прибавился ещё и голод, будто выгрызающий желудок изнутри. Антон высовывает руки в небольшое окно с решёткой, оценивает свои возможности, разочаровываясь, ведь не пролезет. Пузыри тоски и сожаления выходят из его носа и рта, он смотрит на суматоху в океане: медленно плывущих синих китов, русалок, снующих в разные стороны, за стадами проплывающих рыб. Смотрит и смаргивает влагу с глаз, ведь хочется домой. Сколько ему осталось гнить здесь? Когда его казнят? Он понял, что своими силами выбраться точно не получится, как минимум потому, что у него нет ласт и быстро выгрести на поверхность со дна не получится. Единственное, что дошло до его бедовой башки, так это то, что придётся пользоваться удобным случаям и на ходу придумывать дальнейший план действий, и в данном случае этот план вырисовывается лишь в тех условиях, в которых его будут вести под гильотину или чем здесь головы отсекают. Тогда-то и можно будет рыпнуться лишний раз, чтоб выплыть, как-нибудь обмотать цепь с наручников вокруг шеи русалов и отбиться ногами. Антон тяжело выдыхает, закрывает лицо руками, понимая, что опять слишком верит в себя. Страх, сковывающий тело, рождается в нём вновь, и он утробно мычит, прилипая спиной к стене, медленно сползая на пол. Ключи в двери звенят, губы моментально сжимаются в тонкую линию. Видимо, прошло уже достаточно времени с завтрака и наступил ужин. Антон лишь надеется на то, что ему принесут хотя бы сырых гребешков, а не эти мерзкие водоросли, похожие на морскую капусту, которые есть и глотать невозможно из-за горечи вкуса и обилия слизи на них самих. Дверь открывается, ударяясь о стену. В проёме вырастает фигура Сергея, широко расправившего грудную клетку, своим строгим взглядом так и говоря «я пришёл порвать тебе очко, можешь не готовиться». Антон и не готовится. Даже с пола не поднимается, исподлобья смотря на того, кто одним ударом кулака может разбить его черепушку пополам. Его борода пропитана каким-то маслом, раз не поднимается от воды, да и в целом для своих лет он выглядит довольно хорошо — кубики пресса на голом животе, хвост по ширине больше в два раза, чем у обычных русалов мужского пола, длинные седые волосы на голове придерживаются короной и тоже чем-то пропитаны. Редкие морщины появляются лишь в уголках глаз и возле носогубки, когда он говорит, а в целом обычный, вполне себе сносный морской чёрт. То есть дед, а не чёрт. Он царь, так-то. —Как поживаешь, щенок? —Цвету и пахну, не заметно? —огрызается Антон, сдерживаясь, чтоб не наброситься на него прямо тут. Руки чешутся очень сильно, но в коридоре полно охранников, которые с лёгкостью сломают ему шею. —Ты знаком с Арсением, я верно понимаю? На языке крутится язвительное «слишком глубоко знаком» и всё в таком духе, но смелости выпалить это он так и не находит в себе, решив окончательно не подрывать доверие. Он не до конца понимает как здесь устроены межличностные отношения и не случится ли с Арсением что-то, если он выкинет подобный прикол. Тем более, три или больше дней назад он сам вполне прозрачно дал понять, что с Арсением они несколько раз, но пересекались, из-за чего океан до сих пор гудит. —Верно. Сергей тяжело выдыхает, опускает голову, крепкие ладони складывает в кулаках и на уровне паха, сжимая так сильно, что вены начинают выступать. Антон с особым вниманием смотрит на это, лишь дёргая бровью, чувствуя, как запал яда распирает его изнутри, так и норовясь вырваться из поганого рта. —Я готов согласится на твои условия, но взамен хочу, чтоб ты вернул Арсения в океан. Ага, то есть Попов единственный наследник в этом гадюшнике, который ещё и сбежал. Очень интересно узнавать о нём что-то новое, но Антон предпочёл бы узнавать лично от него, а не подобным образом. По каким причинам обычно дети сбегают из родительского дома? Да почти во всех случаях в этих домах происходит какой-то пиздец, только вот Арсений подозрительно сильно не похож на зашуганного малька, которого всю жизнь бил родной отец. Антон скользит глазами по крепкому стану Попова-старшего, чуть щурится и в последний момент удерживает в себе смешок, стоит заметить вокруг соска у деда бледный, едва заметный шрам от чьих-то зубов. Точно такой же след есть у Эда на руке и у Макарова на груди. —И всё? А Серёжа? —дёргает Антон бровью. —Меня интересует только Арсений, —отрезает Сергей. У Антона внутри что-то отлегло и заново срослось. —Лунная диадема у тебя? Русал тяжело выдыхает, кривится, отчего его седые усы сминаются. Разворачивается со скрещенными сзади руками, бросая «за мной», уплывая в коридоры мокрых скал, заполненных водой. А вот здесь игра уже набирает новые обороты. Все те гадости, которые Антон успел надумать себе до этого, как будто рукой снимает, и вот, он встаёт на ноги, вновь ухмыляясь самому себе. Только какая-то часть уверенности покидает его почти сразу, когда двое крепких русалов опять берут его под руки, уже сильнее тех, что были до этого. Тела их покрыты шрамами, лица едва напоминают человечьи, ноздри отсутствуют, кончик носа сросся с фильтрумом, а вместо глаз и вовсе по две черные впадины. Они ведут его прямо за Поповым-старшим, мимо закрытых камер, где тревожатся русалки и звенят цепями русалы. Будто показывают, что с ним будет, если он не успокоится и не начнёт думать над тем, что говорит. Коридоры тёмные, в них почти ничего не видно, но Сергей и вся свита ориентируются в них прекрасно. Конечно, чё бы с возможностью видеть в темноте в стену въебаться, это Антон уже все ноги и локти сбил, расшипелся и едва ли не застонал, ударившись мизинчиком об угол слишком сильно. Со временем свет увеличивается, из подвальных помещений его затаскивают в сам дворец. Света становится больше, русалки оголяются, на их телах нет намёка на защиту, как там, в тюрьме, где к груди крепились металлические пластины. Антон сглатывает вязкую слюну, минуя ещё несколько лестничных пролётов, пока своими крупными ладонями Сергей не раскроет перед ним деревянные массивные двери, вплывая в подобие кабинета, который выглядит ещё богаче, чем сам дворец. Аналогия с любовью к воровству ненароком всплывает в его голове сама по себе, но озвучить её вслух не решается. Вполне возможно, что всё здесь имеющееся — просто остатки с затонувших некогда кораблей, плюс то, что было сделано специально на заказ для королевской семьи. Его наконец-то отпускают, оставляя с Сергеем наедине, будто Антон перестал нести какую-либо опасность и стал совершенно безобидным. —Где вы познакомились с Арсением? —Он устроился ко мне на работу, —спокойно говорит Антон, сдерживаясь изо всех сил, лишь бы не рассмеяться в ответ на шальной взгляд. Конечно, где бы это было видано, чтоб королевский малёк убивал своих братьев, да ещё и жил вне океана. Но в дела семейные Антону очень не хочется влезать, ему куда более важно понять в какой момент можно начать действовать. И тем более чем действовать. —Арсений… —Не писяй, дед, мы разговаривали уже с ним по поводу братоубийства. На корабле он больше как «принеси-подай», а не как что-то действительно полезное. Для организации, естественно, полезное, не для вас. Пузыри воздуха выходят из носа, и Сергей выдыхает, будто успокоившись. Антон же не успокаивается, его распаляет куда сильнее возможность наконец-то выбраться и попить бутилированной воды, а не это солёное уёбище, которое окружает его. —По какой причине он свалил? Вряд ли же просто так его потянуло к людям. Сергей опять тяжело выдыхает, будто не желая говорить. Встречается взглядом с серьёзным Шастуновским, понимая, что ему никуда не деться, и если он хочет сотрудничать, то все карты должны быть выложены на стол заранее. Антон не оставляет ни шанса на победу, выбивая джек-пот с телеканала «Домашний», где мотают сборную солянку из семейных ценностей, предательства, дружбы и бандитов. Он попал в эту петлю по чистой случайности, только из-за того, что какой-то рыбе надоело сидеть в океане и она решила эволюционировать. —Арсений... нестандартно мыслит. У нас неоднократно возникали конфликты по поводу его увлечений. Не спорю, он схватывает на лету и очень быстро обучается, но то, чем он занимается, не вписывается в рамки королевской семьи. В последний из разов, когда он заявил, что хочет стать человеком, мы поссорились с ним очень серьёзно, после чего он ночью и сбежал. Я сначала думал, что он погиб, там, на суше, не рассчитал что-то, не справился, но… —Его нашёл Серёжа? —щурится Антон, чувствуя, как тело каменеет при одном упоминании этого имени. Ему мало факта того, что они не повенчаны в океане и вряд ли близко общались до выхода на сушу. Ему нужно стопроцентное подтверждение того, что присосавшаяся пиявка не имеет никакого юридического, морского и гражданского отношения к Арсению, который, скорее всего, раньше воротил от Лазарева нос. —Да. Мы нашли чернокнижника, он подарил Серёже возможность ходить, после чего отправился на его поиски. Спустя сутки нашёл. —В чём проблема тогда пойти на поводу у своего ребёнка, который не хочет до конца жизни жить с родителями, и просто отпустить его? —не понимает Шастун, который от матери съехал сразу, как только его приняли на работу. И в этом плане матушке респект и уважиха, она оплатила съёмную квартиру за первый месяц, звонила каждый вечер и поддерживала, когда Антону становилось совсем тяжко одному. Он её бесконечно любит и невероятно благодарен ей за понимание. —Не всегда удаётся делать так, как хочется. Под водой мир отличается очень сильно. У нас царит патриархат, власть переходит от отца к сыну, а с Арсением так сложилось, что он единственный мальчик в роду. —Но не единственный ребёнок? —догадывается Антон, заранее чувствуя весь пиздец, который на него, как на единственного слушателя, сейчас вывалится. —У него есть старшая сестра, —ещё грустнее говорит Сергей, и тут Антон понимает, что проблема не в одном Арсении. Вполне возможно, что сестры нет в живых не первый год, либо же Арсений пошёл на такой серьёзный шаг, взяв пример именно с неё, воспользовавшись своей самоуверенностью и отсутствием контроля там, наверху. —С ней у вас тоже отношения не сложились? Лицо Сергея мрачнеет, он отталкивается от воды и оплывает большой стол из белого камня. Опускается на раковину, сделанную на манер стула, складывает руки в замок перед лицом. Антон же понимает всё без слов, и диссонанс в его голове разрастается в геометрической прогрессии. —То есть вы, испортив отношения с первым ребёнком, не усвоили урок и просто переключились на второго, добив его? А теперь жалеете о содеянном, но ни наладить отношения с дочерью, ни затащить сына обратно не можете. И боитесь за то, что форму власти придётся менять, ведь вечно вы жить не можете. —Закрой рот. Олеся всю жизнь вертела носом, лишь бы ей угождали. Она неоднократно подрывала авторитет семьи в попытках привлечь внимание, вечно строила из себя жертву и восхваляла распутный образ жизни, якобы именно так и должны жить при дворце. Она пыталась убить Арсения только из-за того, что в системе не предусмотрен матриархат, и всю жизнь гнобила его, уверяя в том, что из-за него все проблемы. Если у неё не хватило мозгов понять, что всё и без власти может оказаться у её ног, выбрав побег, то я ничем не могу помочь девочке. Никакие врачи не могут ей помочь, —рычит Сергей. Антон же молча дёргает одной бровью, чувствуя сердцем, как что-то в этой истории не ладится. Сергей явно не прожигает свою жизнь на френдли вайбах, и Шастун голову готов на отсечение поставить, что какое-то звено явно пропущено, причём очень важное звено. —Вечно я жить могу, но здесь уже в игру вмешиваешься ты, ломая абсолютно все планы. Ты мне нравишься, человек. Мне нравится твоя серьёзность и самодовольство, твоя отчаянность и уверенность в абсолютной правоте. И если ты говоришь, что сможешь вернуть Арсения в океан, даже если требуешь такую высокую цену, я готов согласиться и поддержать тебя, —он устал, ему все эти разборки встали поперёк горла, хочется простого спокойствия и умиротворения. Антон полностью его понимает, сжимая губы, почему-то не пропитываясь состраданием к морскому царю, который отчаялся настолько сильно, что попросту не знает, как ещё восстановить отношения с семьёй и управлять целым подводным государством. —Я напоминаю вам сына, да? —Очень сильно. Для него также не существовало правил, а единственное мнение, которое он принимал — его собственное, других он просто не замечал, —горько усмехается Сергей. —Я готов полцарства отдать только за то, чтоб мои дети вернулись ко мне, даже если они не хотят править. Я просто хочу снова чувствовать их любовь и любить в ответ, как бы дорого это не стоило. —Его сестра тоже ушла жить на землю? —Не знаю. С ней хорошо общался Арсений, пока я не запретил ему, окрестив её предательницей. —Почему предательницей? —Как минимум, она распускала слухи про свою же мать, причём очень отвратительные слухи. Как максимум — связалась с каким-то наркоманом из Малого пролива, бросив семью. Антон присвистывает, со всем осуждением, которое только есть в нём, смотря на Попова-старшего. Даже комментарии излишни, ведь дед сам понимает, что из говна, которое он месил столько времени, отмываться придётся самостоятельно. Помочь здесь Антон уже никак не может — руки не хочет марать. —Для чего я здесь сижу? —он пробегается беглым взглядом по кабинету, полностью сделанному из мрамора. Здесь светло даже без света от кораллов, на удивление тепло и просторно. Но вещей не так много, будто выстроено всё это богатство было только для красоты, если вдруг кто случайно заблудится и откроет одну из сотен дверей в коридоре. —Да, ближе к делу, —откашливается он, пуская пузыри воздуха. —Я готов назначить тебя командором, выделить самых лучших людей из легиона, позволить тебе сформировать более мощную армию… —Мне нужна не власть, а диадема, —осекает Антон. —Но ведь… —Без «но». Взамен на Арсения мне нужна диадема. Если ты переживаешь за сохранность русалочек, то об этом говорить нужно точно не со мной. В том плане, что я абсолютно никак не влияю на планы, которые спускаются сверху, а лишь выполняю их и делегирую приказы. Если ты думал, что я останусь навечно в океане жить-припевать, то никакой диадемы и Арсения не будет. Я предложил тебе сотрудничество только ради того, чтоб ты меня не убивал. В итоге я жив. Больше всего ты хочешь, чтоб Арсений вернулся. Я поговорю с ним и мы придумаем что-нибудь вместе. А о том, что русалок убивают, нужно вести уже другой разговор. С другой оплатой. —Какой? «Арсений не будет спускаться в океан», —крутится на языке, только сдерживает то в себе, успев понять особенности взрывного характера Сергея. Он оставит второе из своих желаний на потом, когда будет гореть слишком сильно. Тем более, что Арсений просился поговорить с ним на следующий день. По меркам Антона дней прошло слишком много, чтоб Попов придумал более-менее сносные оправдания и тем более успокоился. Антон же спокоен через чур, у него появился посредник, у которого есть трезубец и абсолютная власть в море, пусть и полученная способом угроз и насилия. —Это мы обговорим в следующий раз. Чтоб Арсений спустился, мне нужно подняться. А чтоб подняться и уговорить его, нужна диадема. Сечёшь, дед? Это называется «партнёрские отношения», когда взамен на что-то тебе нужно чем-то пожертвовать. —Человек, ты хоть знаешь, что даёт Лунная диадема? —усмехается Сергей. —Я знаю точно что произойдёт в случае, если у меня её не будет. И хорошего, к сожалению, в этом случае нет вообще ничего. Так что я жду, —он опирается спиной на спинку стула-раковины, складывая ногу на ногу. Смотрит прямо в глаза, поняв, на что нужно давить, чтоб выйти победителем в этой битве. И Сергей, понимая своё шаткое положение, лишившись всех козырей, выдыхает тяжело, едва ли белый флаг не поднимая над головой. Он молча встаёт и также молча проплывает по кабинету, тревожа воду. Открывает шкаф, в котором стоят отсыревшие книги, приседает рядом с каким-то сундуком и достаёт оттуда сундук поменьше. Возвращается обратно, ставит тот перед Антоном, вытягивает правую руку вперёд, начиная что-то шептать. Замок сразу же начинает блестеть и светиться, а после крышка и вовсе щёлкает, медленно приоткрываясь. Внутри, на мягкой бордовой подушке, лежит та самая диадема, аккуратная, усыпанная бриллиантами и раковинами, с острыми пиками и россыпью жемчуга по ней. Смотря на эту драгоценность, Антон понимает, почему Попов так сильно хотел эту красоту, и почему его отец так не хочет её отдавать. Лунная диадема — именно то, про что говорят «увидеть и умереть». —Как открыть замок без магии? —Под подушкой лежит ключ. Длинными пальцами, берясь со всей аккуратностью за подушку, Антон поднимает её и вытягивает ключ, крепко сжимая в кулаке. Возвращает диадему обратно в сундук, захлопывает крышку и убирает ключ в карман куртки, застёгивая молнию того. Сердце пропускает несколько кульбитов, бешено бьётся в груди. Руки чуть трясутся, но Антон встаёт и протягивает раскрытую правую ладонь, всю исцарапанную и всё ещё скованную наручниками. Сергей смотрит на это молча, пожимает руку в ответ, лицо всё ещё остаётся серьёзным. —Приятно иметь с вами дело. Я постараюсь уговорить его как можно быстрее. В случае чего, вы сами поймёте, что он вернулся, когда увидите его вживую. —Выметайся отсюда, —всё тем же холодным тоном, будто и не распинался на откровения, рычит Сергей, подплывая к панорамному окну, оставаясь возле него со скрещенными руками за спиной. Кулак сильно сжимает запястье, вены виднеются на ладони. Антон на это лишь закатывает глаза, поняв, видимо, что если родился с говняным характером, тот таким и останется до конца дней, и разбираться уже придётся другим людям. Собственно, он своё слово сдержал, диадема у него, а что там будет дальше, его не особо касается. Он минует охрану в коридоре под её осуждающие взгляды, молча проплывает через просторный зал, замирая посредине. Над резными дверьми, практически под потолком, весит здоровая картина из мха разных цветов, ненавистных Антону водорослей и чернил естественного происхождения. На ней изображены все: и та самая Олеся, и маленький Арсений, и Сергей, и его жена, практически не похожая на русалку. Её лицо кажется знакомым, но вспомнить конкретно где он мог её видеть, Антону не по силам. Он всматривается слишком долго, слишком внимательно, сморщенными пальцами даже касается золотой рамы, пока сам для себя не поймёт: аура у этой картины пугающая, леденящая душу, будто за ней стоит весь ужас, который прячут стены дворца. Но ему никто даже не делает замечание: небольшое количество стражников и, по всей видимости, фрейлин в зале скучающе наблюдают за ним, даже не пытаясь как-то противостоять его любознательности. Может быть, хотят, чтоб он узнал правду, а может правду он уже знает благодаря Сергею. Времени по его собственным меркам остаётся слишком мало, Шастун стремительно гребёт к выходу, пока не окажется снаружи посреди океана. И вот тогда-то Антон понимает, что Сергей не поменяется никогда, ведь, между прочим, он пообещал морскому царю сына вернуть и, возможно, даже с дочерью отношения наладить, а тот ему даже какого-нибудь дельфина или гигантского морского конька, чтоб выплыть, не предоставил. Ну и пошёл нахуй этот Сергей, без него справится.

***

Арсений, Арсений, Арсений. Арсений слишком плотно засел в его голове. Ощущение, будто он прицепился к одному из отделов мозга и начал паразитировать, как те самые дармоеды в воде, которых Антон боится до ужаса — попав в человеческий организм, они ведь адаптируются, развиваются, выжирают тот изнутри. И всякий раз, как Антон опускается под воду, он до ужаса боится подцепить одного из таких подарков, которыми океан кишит. Он снится ему, он часто мелькает перед глазами, он ненароком касается в коридорах, и, что самое ужасное, Антон слышит его голос постоянно: в пустой квартире, в своём кабинете после окончания рабочего дня, даже во сне Попов не оставляет его. Это точно не любовь, но и помешанностью это нельзя назвать. Антон не знает названия этому сюрреализму, он будто в моменте сдвинулся на Арсении — пошёл по накатанной, основательно впечатался в него на полной скорости, да так, что башню снесло прям под корень. Тот поселился в его голове, разжился в извилинах и обустроился в мозжечке, сложив ножки вместе, уютно развалившись в просторах сознания, где места ему изначально не выделялось. Не должен он там быть, в планах и приказах не было прописано участие дополнительного персонажа. Антон каждый раз содрогается, когда его образ всплывает в голове — голубые глаза в обрамлении густых ресниц, спутавшиеся волосы с выбритыми висками, черные скинни джинсы, плотно обтягивающие крепкие ноги и упругие бедра. Антону нельзя думать в этом направлении. У него мораторий и по трудовому договору запрет. Ему башку открутят, если узнают о подозрительном внимании к «сотруднику с привилегиями». Он сам себе проигрывает и представляет как Арсений стягивает с себя эти до охуения узкие джинсы, оставаясь перед ним в неглиже — только для него, только перед ним, только ради него. Фляга свистит от красочных фантазий, он то и дело пытается вернуться в реальность, где серое небо и холодный ветер за окном. Сквозняк гуляет по комнате, холодными языками скользит по капелькам пота, проступившим на висках. Рука рефлекторно залезает в трусы и обхватывает ствол — уже горячий, уже с намокшей головкой, уже готовый. Он пару раз проводит ладонью вверх-вниз — резко, быстро, рвано, словно за ним следят и главная его задача: не спалиться на дрочке на сотрудника. Это же сумасшествие, по-другому не назвать. Арсений появился в его жизни слишком не вовремя. Антон сдавленно мычит, сжимая второй рукой простынь, вскидывает бедра и тяжело дышит. Образ Арсения не просто фантомной картинкой стоит перед глазами, он чёткий, ощутимый, Антон буквально чувствует его тепло каждой клеточкой своего поганого тела. —Посмотри на меня. Глаза резко распахиваются, Антон обнаруживает себя со спермой в ладони и растрепавшимися волосами. Глаза круглые, дыхание сбито, губы искусаны. Показалось. Всего лишь приятный сон, который его мозг воссоздал после всех переживаний об этом несчастном Арсении. Ошалевшие глаза бегают по темноте холодной комнаты, которую и комнатой не назвать: голые скалы, сырые, покрытые мхом, чайки дерут глотки над головой, его одежда покрыта тонкой коркой льда. —Блять, ебучий Арсений. А сам даже не знает куда деться. В голове столько мыслей, что ни за одну не удаётся зацепиться. Где он находится и как попасть домой? Который сейчас час? Как долго он валяется на песке? Почему его до сих пор никто не нашёл? Чайки дерут глотки настолько громко, что у Антона начинает звенеть в ушах. Он растирает замыленные глаза, сразу же чувствуя во рту мерзкий вкус соли и гнили, будто сожрал горсть сырой земли и червями закусил. Тело будто каменное, конечности почти не двигаются, он с трудом опирается на локти, мерзко морщась от того, что валяется в воде, а волны бьют его по хлебальнику. Солнце только-только начинает вставать, на улице ещё темно и через чур холодно. Губы не просто синие, они фиолетовые, треснули, всё лицо перемазано кровью и покрыто уже лопнувшими волдырями. Задубевшие пальцы почти не сгибаются. Антон замёрз настолько сильно, что привык уже к тому, как его постоянно потряхивает от холода. Надо срочно встать и хотя бы понять в какую сторону идти, попытаться найти дорогу до дома, написать Эду, Паше и Стасу. Они же переживают за него? Они же искали?.. В кроссовках хлюпает вода, они расклеились, пальцы в носках заманчиво выглядывают из подошвы. Его бомбер весит тонну, он покрыт ледяной коркой, а джинсы мерзко прилипли к телу. Шастун в панике оглядывается, ведь у него была цель, которую сейчас он не находит рядом с собой. Цель лежит чуть подальше, в намокшем деревянном сундуке серого цвета, с красивой гравировкой из лилий на крышке. Диадема поднимается, он бережно прячет её под курткой как самое ценное сокровище, чувствуя себя пиратом-разрушителем, незаконно забравшим то, что ему никогда в жизни не могло принадлежать. Замёрзшие ноги тянут его наверх, туда, где виднеется заасфальтированная дорога. Высокие серые дома встречают своим холодом и просторной тоской, будто ждали всю жизнь, когда же он наконец навестит их. Розовая подсветка на некоторых окнах притягивает внимание, но тишина, перебиваемая только ором чаек, так и говорит: тебе здесь никто не рад. Шастун узнаёт это место. Оно не так далеко от его дома, значит, ещё не всё потеряно и можно уверенно двигаться дальше. Связка ключей едва ли не оказывается на преддверном коврике, когда он, опираясь плечом на дверь, старается открыть ту. По ощущениям проходит целая вечность, пока он пытается сосредоточиться, окончательно собраться с силами и всё же переступить через себя, просто дёрнув ручку. Ключ в замке даже не поворачивается, дверь открывается, он валится сразу же на пуфик в коридоре в попытках отдышаться. В квартире значительно теплее, чем на улице. Его всё равно трясёт, да так сильно, что приступ какой-нибудь эпилепсии и рядом не стоял. Он жадно глотает тёплый домашний воздух ртом, пытаясь перебить запахом цветочного диффузора, купленного Арсением, неприятный запах солёного моря и цветущих водорослей. Осознание того, что он наконец-то дома, а не в двадцати тысячах лье под водой, приходит с трудом. Синие руки колотит крупной дрожью, он смотрит на свои исцарапанные пальцы и не верит. Абстрактные обои в блестящую полоску плывут перед глазами, линолеум под кроссовками неохотно впитывает в себя влагу, дверь в комнату закрыта, но за стеклянными вставками он видит красный свет от подсветки. Мокрые кроссовки всё же спинываются с ног, с них моментально натекает небольшая лужа на пол. Антон дышит тяжело, внимательно смотря на свои мокрые носки, покрывшиеся белыми пятнами от воздействия воды. Его куртка, джинсы, футболка не просто приобрели эффект тай-дай, они буквально стали на пару тонов светлее. Кожа почти фиолетовая, потрескавшаяся до кровавых корок, сморщенная. Во рту стоит чёткий привкус морской воды, которой он наглотался. Пусть он и дома, ощущение безопасности не появилось ни на миг. В ушах стоит такой звон, будто он псина, на которую используют специальный свисток, вынуждая чуть ли не корячится в предсмертной агонии. Попытка встать и дойти хотя бы до ванной заканчивается тем, что Антон упирается руками в стену и просто пытается устоять, пока его штормит из стороны в сторону. Фигура рядом с ним вырастает постепенно, но, поднимая глаза, он растягивает широкую лыбу, ведь рядом стоит тот, кто видел его во всевозможных состояниях: и пьяного, и обоссанного, и заблёванного, и больного. Рядом стоит Эд, на лице которого по-детски искреннее удивление, с круглыми глазами и комично открытым ртом, он прижимает к себе кружку с горячим чаем так, будто Антон удумал отбирать, но не пытается сказать что-либо. Возможно, пытается поверить в то, кого именно видит, ведь удивление на его лице совершенно не поддельное. —Где ты был? —почти что шепчет он. В его голосе проскакивают нотки тревоги, привычной сиплости и откровенной неуверенности в том, что перед ним стоит тот, кого он рад видеть больше всех на свете после матери. —Очень долгая история. Я бы предпочёл сначала в душ сходить и попить горячего, —а вот голос Антона заметно скачет, ему больших усилий стоит собирать слова в цельные предложения и уж тем более составлять причинно-следственные связи. —Всё ведь… нормально? Паша мне нашептал, что было тогда… Антон хмурится, ведь вряд ли Паша причастен к тому, что Антон оказался под водой. Он на всякий случай оборачивается, поджав губы, вновь разочаровываясь в себе, чувствуя всю тяжесть ответственности. —Я не знал, пока мне Паша не сказал. Честно. Оно само случилось. —Тебя не было две недели, —отрезает Эд, и на этом моменте Антон окончательно перестаёт находиться сознанием в этом мире. Он, держась за стенку, медленно подходит к нему, сгребает в медвежьи объятия, утыкаясь носом в плечо, пусть Выграновский и ниже. Он понимает, как это выглядит в глазах ребят, и ему невероятно стыдно за то, что он не пытался что-либо предпринять за всё это время, даже как-то не оповестил. Соорудил бы какую-нибудь водную пародию на сигнальную ракету из осьминога и морской звезды, да и запустил бы её вверх, а там и дело с концами. —Мы искали тебя, —словно считывая желание Антона спросить именно об этом, опережает Эд. —Каждый день. Стас собрал поисковую команду из десяти человек, нанял водолазов, идут переговоры по поводу подлодки и уже прочесали все леса. Где ты был всё это время? Шастун не отлипает от него. Так и стоит, прижимаясь всем своим размокшим телом, пока в голове скачут разные мысли — от навязчивых и не очень, от очевидных и примитивных, от актуальных и устаревших. Они искали его, а это — самое главное. Эта мысль едва ли не сбивает Шастуна с ног, вынуждая его хвататься за Эда крепче, пряча своё лицо в его худых плечах. Он в его футболке, он пропах цветочным диффузором, значит, находится здесь достаточно давно. Ради чего? Ждёт, пока Антон вернётся? А если бы не вернулся? —Это отчасти связано с Арсом и океаном… —Он сам мне рассказал, —опять опережает Эд. —Про?.. —Да. И про вас, и про свою… особенность… «Особенность». Вряд ли это называется именно так, но Антону уже глубоко по барабану о того, что и как можно называть. Он лишь тяжело выдыхает, пытается собраться с мыслями, наконец-то отлипая от Выграновского. Тяжелыми шагами бредёт до кухни, сразу же жадно присасываясь к графину с водой, с которого чудом не слетает крышка ему на лоб. На кухонном столе стоит ноутбук, на нём открыт их рабочий чат, в который парни периодически скидывают геолокацию кораблей. И Антон понимает, что его ищут до сих пор, но не понимает, почему за всё это время он намёка на поиски не видел. Рядом валяется открытая пачка солёных крендельков, несколько фантиков покоятся на столе, чашка с ложкой в ней стоит возле стенки. Странно, ведь Эд не пьёт чай с сахаром, он вообще отрицает существование ложек, предпочитая им свои руки. —Почему ты не в комнате сидишь? —Там Арс дрыхнет. Глаза Антона округляются, он неверяще поднимает брови. —Зачем? —Весь отдел переведён в штатный режим и разделён по двое. Один ночью отслеживает геолокацию и сидит на шухере, второй спит, а днём меняемся. —Хочешь сказать, что он щас… —Антон пальцем указывает на дверной проём, за которым идёт коридор, а где-то там и спальня. Спальня, залитая светом красной подсветки, в которой на его кровати спит Арсений. —Хочу сказать, шо я щас домой буду сворачиваться, а вы тут как-нибудь сами разбирайтесь. Меня Яна только по видеозвонкам и в смс-ках видит теперь, —усмехается Эд, подходя к столу и захлопывая крышку ноута. Антон усмехается, представляя, каково им двоим и совершенно не представляя каково щас будет ему с Арсом. Снова присасывается к графину в попытках отпиться нормальной фильтрованной водой, прямо как животное на водопое, наконец-то переждавшее засуху. Его продолжает трясти, хотя все окна закрыты и, судя по прикиду Эда из шорт и футболки, в квартире достаточно тепло. На нём даже носков нет, только смешнючие тапки в виде акул, из ртов которых будто бы торчат пальцы. Странное дизайнерское решение, и куда страннее то, что Эд не углубляется в расспросы, будто подобная практика повторяется довольно часто. —Я чиркану нашим, не переживай. Но всё равно, как отоспишься, набери Стасу, он бы очень хотел на тебя посмотреть, —обуваясь, уже в коридоре продолжает шептать Эд, пытаясь просунуть ногу в зашнурованный ботинок. У Антона пролетает мимолётная мысль того, что он вообще никому из офиса не хочет попадаться на глаза, уже предвкушая вкус говна, который польётся на него из того ушата, в который годами скидывали общие проблемы, перекинутую друг на друга ответственность, технику безопасности и, самое главное, устав, который он ни разу не читал. Если он объявится у Стаса, ему воздастся за всё, будь то плохое или хорошее с оттенком плохого. Он опять боится, лишь молча кивая и снова обнимая Эда. —Не теряйся больше. Будь на связи. На крайний случай через Арса передавай что-нибудь. Что-нибудь едкое крутится на языке, но ведь Эд не виноват. Он всего лишь жертва обстоятельств, которого заставили ждать у моря погоды в надежде, что Антон возьмёт и найдётся. Так, в общем-то, и произошло. Квартира вновь погружается в мрак и тишину, Шастун молча сворачивает в душ, на всякий случай запираясь. Под горячей водой трясёт меньше, но, свернувшись калачиком в маленькой ванне, увереннее он не выглядит. Ему опять нужно подбирать нужные слова, опять нужно примерять на себя роль главного, опять нужно давать обещания и обдумывать каждое своё действие. А ведь там, за стенкой, продолжает лежать Арсений, которого он с тех пор так и не видел. Надо, наверное, зайти и поздороваться, а то чё он, как не родной. Ну или хотя бы одеяло поправить, что там ещё делают после долгой разлуки. Стараясь тихо, не издавая ни звука, он открывает дверь, моментально расплываясь в улыбке при виде сбившегося одеяла, что валяется почти в ногах. На другой стороне кровати лежит ноутбук, ввёденный в спящий режим, стакан с водой стоит на тумбочке, Арсений в его толстовке и в очках для зрения, что съехали вбок. На нём высокие белые носки с цветными динозаврами, шорты Антона и крепко сжатый телефон в руках, будто он ждёт звонка или важного сообщения, но банальные потребности оказались сильнее. Он устроился так комфортно, что Антон ненароком зевает, чувствуя, как самому начинает хотеться спать. Ноутбук закрывается и откладывается на тумбочку, одеяло аккуратно подтягивается до плеч, Антон закусывает губу, стоит Арсению начать шевелиться. Как в анекдоте, Шастун замирает, задерживает дыхание и даже закусывает губу, пока Попов всё шевелится и шевелится, в моменте раскрывая заспанные глаза, что от подсветки кажутся тёмными, бесконечно глубокими и... заплаканными? —Антон?.. —Тш-тш-тш, засыпай обратно, —шепчет Шастун, надавливая на худые плечи в попытках снова уложить. Отходит назад, к стулу, который служит вешалкой для одежды, и садится на него, затаив дыхание, пока Арсений на его кровати мычит и шуршит одеялом. Видимо, поняв, что здесь всё-таки происходит, Попов поднимается на локтях, после садится на задницу, а после и опирается на руки, вытягивая корпус вперёд в попытках рассмотреть его получше. Так, будто видит впервые. —Мне нужно извиниться. —Правда? —прикрывая рот пальцем, хихикает Антон. —Давай без твоих приколов, и так было тошно. Я виноват, что не сказал тебе сразу, и что тогда не сказал, тоже виноват. Думаю, Эд уже поведал тебе, чем они занимаются, а я… Я спускался в океан и разговаривал с отцом… А, ну конечно, чё же Антон сам до этого не додумался. Вряд ли бы Сергей самолично захотел выпустить Антона из темницы своего королевства, очевидно, что его кто-то подбил, и этот кто-то сейчас сидит перед ним, всё ещё пытаясь проснуться, пусть и мыслит совершенно трезво. —Он не пытался уговорить тебя остаться? —Я сказал, что убью себя, если он не выпустит тебя, —шепчет Арсений, как самый страшный секрет, который всё это время скрывал. Антон аж присвистывает. Честно? Он и подумать не мог, что изо рта Арса подобное когда-нибудь сможет вырваться. Он на сто процентов был уверен в том, что последнее, чем Попов может манипулировать — своей жизнью. Он же буквально выглядит как человек, который на завтрак ест таких, как Сергей, ему нет дела до чьего-то сострадания и тем более жалости. Но чем чаще подобные мувы вскрываются, тем с большей уверенностью Антон может заявить, что поведение Арсения — защитная реакция на внешние раздражители в виде людей и уродливых людей с хвостами рыб, обозначенных как «родители». —Как ты понял, что я под водой? —Почувствовал, —он растирает глаза и поправляет очки, после пытается привести в порядок свою чёлку, по факту лишь больше её распушая. —Русалки могут чувствовать присутствие человека неподалёку только из-за того, что вы теплокровны. —«Неподалёку», —щурится Антон, немного настораживаясь. И всё же, он не перестаёт гулять по Арсению голодным взглядом, едва ли не раздевая того в своей голове и не раскладывая на этой огромной кровати. Он скучал слишком сильно, чтоб обсуждать с ним подобные темы, но сам понимает, что без подобных разговоров просто не получится обойтись. Ему надо добраться до истины, пусть он бы предпочёл просто завалиться спать, забыв про все обиды и невзгоды. Психика работает по-другому. Арсений подозрительно молчит, сникая лишь сильнее под пристальным взглядом. Как-то раз он сказал, что ненавидит, когда Антон уставший, особенно, когда он уставший на работе. Арсений аргументирует это тем, что эмоции становится сложнее прочитать, ведь через чур расслабленный взгляд Антона может в моменте обозначать всё, что угодно — и полное согласие, и яростное отрицание, и абсолютное недовольство. Говорит, именно с таким взглядом Антон сидел в день их первой встречи — практически нечитаемым — из-за чего он действовал наобум, ведь позже у него было назначено ещё одно собеседование. Сейчас Шастун сходил в душ, побрился, более-менее привёл себя в порядок, даже чуть покраснел от воздействия горячей воды, но не расслабился и тем более не переключился. Всё произошедшее крутится в голове, он не может избавиться от навязчивых мыслей, будто поглощающих его, из-за чего и образуется подобный взгляд. Он прекрасно это понимает. —Я сделал на тебя приворот, поэтому почувствовал. Я всегда знаю, где ты находишься. По крайней мере ощущаю это. А вот это уже интереснее. Подобного мува Антон точно не ожидал, но не удивляется. Можно было чего-то такого ожидать от Арсения, тем более, его отец сам сказал об увлечении сына чёрной магией. Интересно только, когда именно он этот приворот сделал, и что из личных вещей использовал. —Зачем? —Изначально… Кхм, давай так: что именно сказал тебе отец? —Много всего, —пожимает он плечами. В основном он хотел, чтоб ты вернулся. Мы договорились, что я поговорю с тобой, поэтому я здесь. —Он скучает? —И по Олесе тоже, —щурится Антон. —Так же твою сестру зовут? Глаза Арсения распахиваются, он в моменте встаёт на колени, опираясь руками на постель, а после и вовсе опускает голову, будто ту вот-вот отсекут. Нервно закусывает губу, показывая максимум своей слабости, которая скопилась за всё время, что Антона не было рядом, и как-то отплёвываться от этого не видит смысла. —Так. Ты сказал ему, что убьёшь меня, если я не вернусь… Правда? —Конечно, правда. Я в душ сходил, смыл все свои биологические выделения, щас отосплюсь, а сразу после убью тебя, —абсолютно спокойно говорит он, по лицу Арсения понимая, что тот ему верит до последнего слова, отчего пробивает на нервный хихик. —Шучу, Арс. Мне нужно было как-то найти к нему подход, и я не придумал ничего лучше, чем давить на семейные скрепы. Сработало. Попов выдыхает, будто самый страшный кошмар закончился, и падает спиной на кровать, проводя руками по лицу, из-за чего очки сбиваются. Он их снимает, откидывая подальше на одеяло, что совершенно не нравится Антону. —Очки верни. —Что? —Очки. Так что там с приворотом? Арсений снова тяжело выдыхает, но очки покорно надевает обратно. Всё также опустив голову, немного менжуется, будто подбирая слова, пока наконец запал смелости не наполнит его снова. Чувствует, видимо, что Антон абсолютно безвреден, что не может не подкупать. —Ещё давно обсуждалось, что мы с Лазаревым должны выйти из моря по его приказу, чтоб уничтожить корень проблемы в лице тебя. По его мнению, война с людьми идёт уже достаточно долго, пора это прекращать. И я был согласен с ним, потому что люди убили мою мать, но это было два года назад. А потом я вырос, мы не могли с ним спокойно существовать, там как раз начал подниматься вопрос о моём восхождении на престол и я сбежал. Он сказал, что в случае отказа от своего титула, он убьёт меня, найдёт Олесю и убьёт её тоже, убьёт каждого человека на земле, зальёт всю планету водой, если то потребуется... А ты мне нравился. Давно уже. Я наблюдал за тем, как вы охотитесь, довольно продолжительное время... Я не знаю точно, какие сказки он рассказывал тебе, но на нас была повешена задача твоего уничтожения. Мы должны были любым возможным способом убрать тебя, чтоб прекратить массовое уничтожение русалок. А потом, когда я попал на твою работу, то быстро сообразил о царящей иерархии и том, что тебя просто заменят. И всё же попытка была сделана, я сразу, после собеседования, сделал на тебя приворот, чтоб гарантия доверия была стопроцентной, и дальше уже само как-то завертелось. Нет, я думал, конечно, о том, что у меня бы и так получилось тебя охмурить, но я очень сильно сомневался в том, что ты будешь слепо идти за мной. —Я очень сильно привязываюсь обычно, понятное дело, я бы сделал всё, что ты скажешь, —пожимает Антон плечами. —Ну вот, я не знал этого. Мне жаль, что так получилось. И очень жаль, что мы не познакомились с тобой при более адекватных обстоятельствах. А теперь я не знаю, что вообще делать в этой ситуации, чтоб наконец-то перестать кому-то что-то обещать и возлагать на себя надежды. Я очень сильно не хочу обратно в море из-за отца, но и подвергать тебя опасности тоже не хочу. —Он всю твою жизнь диктовал тебе, как правильно делать? —Да. И ощущение, будто он всё время находится рядом со мной и оценивает, не покидает до сих пор. Антон тяжело выдыхает. Ну вот, о чём он и говорил. Нужно было полную ванну набрать, уснуть в ней, а там, гляди, и утопился бы, лишь бы не участвовать в этом говне. Что он в данный момент должен ему сказать? Как человек, у которого никогда не было проблем с родителями, может подбодрить ребёнка деструктивной семьи? Мысли о том, чего ему бы хотелось услышать кажутся такими нелепыми, такими неправильными, что Шастун даже не пытается, продолжая выжигать внимательным взглядом. —Чего ты хочешь на самом деле? —Не знаю. Просто жить? Как все обычные люди ходить на работу, пусть я к ним и не отношусь, возвращаться домой, где есть ты, и не думать о том, что кого-то там убивают и это моя вина, только потому, что я не остановил это когда-то. Антон сжимает губы в одну линию, понимая, что какая-то часть всего сказанного просто невозможна. Арсения, который очевидно нервничал все две недели не хочется пугать, потому Антон ничего и не говорит. Он молча встаёт, уходя в коридор, где на этажерке пристроилась Лунная диадема, из-за которой он чуть ли жизни не лишился, и возвращается к поникшему Арсению. Сундук открывается, в свете красной подсветки жемчуг меняет цвет, раковины мерцают, а бриллианты, окантовкой вставленные по всему периметру, блестят. Арсений, точно голодная кошка, медленно ползёт к нему ближе. Его горящие глаза светятся слишком ярко, улыбка, которую он сдерживает, ломается в уголках губ. Он знает, что Антон прячет за дубовой крышкой, и хочет это получить. —Антон... Покажи мне. —Как насчёт того, чтоб снова поговорить с отцом? Можем вместе, если один боишься. Он, очевидно, хочет, чтоб ты правил океаном, но если ты того не хочешь, можно договориться. В конце-концов, у тебя есть ещё сестра… Жалобный стон слетает с его губ. Стоя раком, Попов опускает голову, как на смертном одре, и от этой позы глаза уже загораются у Антона. В бедовой голове рождается тысяча и одна непотребная мысль и, с укором, он понимает, что не может себе отказать от небольшой забавы. Всего лишь в профилактических целях. —Антон, пожалуйста... Длинные пальцы бережно поднимают столь дорогое украшение. Если русалочий жемчуг оценивается в несколько тысяч долларов, то стоимость такой красоты будет исчисляться миллионами. Антон крутит её, рассматривая с разных сторон настолько внимательно, будто действительно разбирается в ценности украшений, попавших в океан неизвестным образом. Уставшие глаза внимательно осматривают Арсения, едва ли слюни не пускающего на диадему. Он закрывает крышку сундука, опирает ногу на кровать прям перед Поповым и с чувством собственной гордости смотрит за тем, как узловатые пальцы опускаются на коленку, начиная оглаживать жёсткую после морской воды кожу. —Думаю, форму власти никогда не поздно сменить. Конечно, отношение твоей сестры к отцу вряд ли поменяется, но поговорить с ней явно стоит. —Это исключено. Олесю до сих пор трясёт при одном его упоминании. Он в своё время был слишком жесток с ней, и то, что сейчас захотел наладить контакт, не исправит ситуацию. Он нужен был ей тогда, когда она была маленькой рыбкой, а не сейчас, когда у неё своя жизнь и она живёт вообще в другом проливе. В своё время он чуть ли до суицида её не довёл, её организм на физическом уровне его не воспринимает. Его язык заплетается, пальцы мелко подрагивают. Арсения в прямом смысле трясёт от того, что у Антона то, что он так сильно хочет получить. И самому Антону до безумия интересно что даёт эта диадема, раз Попов едва ли с ума при виде неё не сходит. —В смысле? —В прямом. Он никогда её не любил из-зад того, что она девочка. Он и маму мою тоже не любил. Она нужна была ему как трофей, а не жена. Он только так хвастался ей, ни о какой любви там и речи не шло. Тем более, когда он насильно затащил её в океан. Шестерёнки в голове Антона начинают скрипеть с новой силой, едва ли не издавая ультразвук. Он хмурится, только сейчас доперев, что Сергей не стал бы так легко делиться с ним своей жизнью — человек просто такой. Он выкрутил всё так, чтоб Антон его пожалел, а значит, боялся лишней резкости, посчитав ту допустимой для Шастуна. И, смотря на Арсения, которого буквально мажет по кровати, у него мир едва ли не схлопывается на две части. Как у такого монстра мог родиться довольно ласковый ребёнок? —Что такое, Арсюш? Думаешь, у правды нет цены? —Блять, Антон! Пожалуйста, отдай диадему... —А ты мне что? Голубые глаза округляются моментально. Попов смотрит так, будто розовые очки разбились стёклами внутрь, открыв новые горизонты, в которых уже нет ничего красочного. Он сникает моментально и также в моменте заводится по-новой, аккуратной поступью ступая по мягкому ковру, подходя ближе, в упор к Шастуну, медленно седлая его бёдра. —Что ты хочешь? Всё сделаю, только скажи. Его прёт настолько сильно, что Антон теряется. Будто огромный кот, Арсений ластится ближе, тёплыми ладонями растирая худую грудную клетку. Задевает соски, сжимает плечи, почти дышит в губы, едва ли не стонет, выбрав не слишком успешную стратегию. Антон первые пятнадцать лет жил без секса и ничего, сейчас тоже потерпит, не в пубертате же. —Я хочу знать правду. Хочу знать, с чего родилась ненависть твоего отца, почему ты с ума сходишь по этой безделушке и почему вы с отцом никогда не вспоминаете про твою мать. Её же нет в живых, да? Она стала первой, кого убили охотники, из-за чего и родилась его ненависть? —Под водой существует магия. Есть чистая, а есть чёрная, более мощная. Если ты отдашь мне диадему, я стану сильнейшим магом в морском мире. Я смогу буквально за минуту изменить привычный строй, смогу перестроить государство, смогу создать новую жизнь. А моя мать была человеком. Её видела Олеся, я же родился уже из трупа. Её убил он в порыве злости, а затем около месяца использовал как живой инкубатор только потому, что родится мальчик. Никогда не было такого, что люди убивали русалок. Это началось с того момента, как пропала президентская дочка, и украл её именно мой отец. С тех пор и началась месть, а он лишь пытается перекроить всё под себя, лишь бы пожалели. Он очень боится меня, он боится людей, он боится смерти. Он выкинул меня из океана только потому, что я могу навредить, и отправил Серёжу следить за тем, чтоб я не спустился обратно. А Олеся, зная правду, но боясь её участи, сбежала из дома ещё подростком. Она живёт в другом проливе со своим мужем, воспитывает своего сына и морского свина по имени Кит. Они собираются переплыть в другой океан, подальше от него, чтоб их никогда не нашли, но Олеся знает правду, знает, что один в один похожа на мою мать, и он её точно не отпустит. Он ждёт либо пока я умру, либо он сам убьёт её, лишь бы сделать её сына наследником. Он набожный человек старой закалки, очень верен традициям и сделает всё возможное, лишь бы следовать им до конца. Любой ценой. Диадема дарит власть, и я очень хочу спасти свою сестру. Я хочу убить его, и для этого мне нужна она. Глаза с каждый словом раскрываются всё шире. Антон теряет хватку слишком стремительно, концентрация его внимания падает в ноль настолько быстро, что Арсений, заметив это, пользуется моментом, аккуратно забирая диадему из рук. Тем самым уставшим взглядом он без особого интереса смотрит на то, как Попов коронует сам себя, склонив после голову, точно заинтересованный кот, пытающийся понять эмоции своего хозяина. Ему идёт. Ему идёт чертовски, но у Антона всё равно не выходит из головы отчётливая картина того, как он тычет пальцем в Сергея, Сергей тычет пальцем в Олесю и Арсения, а Арсений курит бамбук где-то за пределами океана. Замкнутый круг из пиздежа и перекидывания ответственности замкнулся и стремительно сужается, так и норовив раздавить всех, кто находится внутри. Злость внутри Шастуна бушует, ему не помогает дыхательная гимнастика, откровения Арсения слишком завели его. —Ты очень красивый, —шепчет он, целуя забавный кончик носа. Арсений начинает светиться ещё сильнее, едва ли на шею не взбираясь от комплиментов и нежности. —Люблю тебя. —Я что-то не то сказал? —Да нет. Сказал всё то, мне просто думать теперь надо. Я же пообещал твоему отцу, что за диадему верну тебя обратно, а оно вот как вышло. Даже не знаю, что делать в таких случаях. —Ничего? Он же никак на суше не достанет тебя, —улыбается Попов, поправляя отросшую чёлку. —На суше — да, но на воде вполне может. И тебя, и меня, и всю команду. —Поговори с Пашей. Он умный, подскажет что-нибудь. Шастун тяжело выдыхает, подхватывая Арсения на руки. Валит его на кровать, сам падает рядом, не переставая наблюдать за тем, как светятся глаза его малька и как бриллианты на диадеме переливаются от красного света. Длинные руки оплетают худую спину и торс, Антон жмётся ближе, лицом прячется в одеяле и груди, боясь отпустить, словно его ещё раз могут столкнуть в воду. Одна мысль о водорослях и удушающем запахе соли вызывает в нём дрожь, он прижимается ещё ближе, лишь бы переключиться на Арсения, вплетающего пальцы в его отросшие кудри. —У тебя был слишком тяжёлый день, засыпай. Люблю тебя, —шепчет Попов, целуя в макушку. Антон дальше не слушает. Не реагирует. Арсений балуется, как мартышка с очками, натягивая диадему и на Шастуна, и на шею, и на руку, пока не услышит громкое сопение, иногда прерываемое тихим мычанием и всхлипами от слёз.