Цена прозрения

      Ходж сидёл в своём кабинете. Перед ним на столе лежали разбросанные документы — контракты, сметы, архитектурные планы нового клуба. Цифры, которые обычно вызывали в нём знакомый охотничий азарт, сегодня казались пресными, как вчерашний кофе. Он вертел в пальцах перьевую ручку, подаренную ему одним из деловых партнёров, и смотрел на панораму города, раскинувшуюся за окном. Солнце клонилось к закату, окрашивая небоскрёбы в багровые и оранжевые тона. Обычно это зрелище его завораживало: город у его ног, муравейник, кишащий людьми, чьи судьбы он мог сломать одной лишь подписью. Но сегодня Ходж не видел в этом красоты. Его мысли были далеко отсюда — в спальне, где был Нил.       Он покосился на часы на стене. 22:23. С тех пор как он уехал сегодня утром, прошло почти 14 часов. 14 часов, в течение которых Нил был один. Совершенно один. Наедине со своими страхами и с теми «подарками», которые Ходж по привычке оставлял рядом с ним каждое утро, уезжая на работу.       Эта привычка появилась давно, ещё со времён Леви. Ходж тогда только начинал свои эксперименты, оттачивал методы сломления человеческой психики. Оставлял рядом с пленниками что-то опасное — острый нож, бритву, крепкую верёвку, флакон с ядом. Это казалось ему изысканной формой психологической пытки. Это был тест: каждое утро он смотрел на оставленный предмет и задавался вопросом: «Воспользуется ли он им? Сделает ли шаг к свободе через смерть или страх перед неизвестным перевесит отчаяние?»       Большинство делали именно так. Они смотрели на нож, на верёвку, на бритву и в их глазах загорался огонёк надежды — крохотный, жалкий, трепещущий. Они понимали, что Ходж оставил это специально. А потом это стало скучно. Предсказуемо. Как фильм, финал которого известен заранее.       Леви не воспользовался ни одним из этих предметов. Он часами сидел в своей клетке, обхватив колени руками, и смотрел на оставленную бритву пустым взглядом, словно она была шумным, назойливым существом. Его глаза наполнялись слезами, губы беззвучно шевелились, шепча молитвы или проклятия, а руки дрожали, но он не прикасался к бритве. Ни разу. Даже когда Ходж сломал ему ребро, даже когда заставил его лежать на холодном кафеле, истекающим кровью и спермой, он не попытался прекратить это. Ходж сломал не его тело, а душу. И это было чертовски приятно.       Но Нил… Нил оказался другим.       Ходж вспомнил ту ночь, когда Нил полоснул его ножом для конвертов. Вспомнил вспышку острой, обжигающей боли в плече, когда лезвие вспороло кожу. Вспомнил, как замер на мгновение, глядя на широко распахнутые, полные ужаса и решимости светло-карие глаза. Вспомнил, как по его собственной руке текла горячая кровь, капая на белый шёлк простыни. И как его член мгновенно налился кровью, становясь твёрдым, как камень.       Никто не смел. За все годы, что он коллекционировал свои игрушки, никто не осмелился поднять на него руку. А этот дрожащий, худой, забитый мальчишка, который боялся даже собственной тени, этот мальчишка взял нож и ударил. Целился в шею. Почти достиг цели. Ему не хватило всего пары сантиметров и помешала реакция Ходжа, выработанная годами тренировок в залах для смешанных единоборств.       Ходж качнулся в кресле и расслабился, непроизвольно потёр плечо, на котором под тканью рубашки формировался свежий шрам. Он делал это часто в последние дни, трогал затянувшуюся рану и на его губах появлялась странная улыбка. Воспоминания об этом моменте возбуждали сильнее, чем самый откровенный порнофильм. Нил замахнулся на него. Попытался убить его. И это означало, что внутри этого хрупкого на вид, сломанного существа всё ещё горел огонь. Яркий, дикий, неукротимый.       И теперь каждое утро, уезжая на работу, Ходж сталкивался с дилеммой. Раньше он оставлял «подарки» на видном месте с исследовательским любопытством, желая посмотреть, сломается ли игрушка окончательно. Он оставлял их по привычке, но впервые за долгие годы испытывал чувство… надежды? Или страха? Он не мог определить это новое, непривычное ощущение, которое зародилось где-то в груди после той ночи. Он хотел, чтобы Нил продолжал сопротивляться, чтобы он продолжал бороться, чтобы этот огонь никогда не погас. Потому что если Нил сдастся, если он превратится в такую же бездушную куклу, как все предыдущие, Ходж потеряет к нему интерес. А ему этого не хотелось. Совсем не хотелось.       Он посмотрел на часы снова. 22:37. Пора было заканчивать. Он резко захлопнул папку с документами и нажал кнопку селектора.       — Арни, отмени все встречи на завтра. До полудня я буду недоступен.       — Да, мистер Эрнандес, — раздался из динамика спокойный и профессиональный голос его секретаря.       Ходж поднялся из-за стола, поправил чёрный пиджак и направился к выходу. Его шаги по мраморному полу коридора были быстрыми, почти нервными, совсем не похожими на ту ленивую, хищную грацию, с которой он обычно передвигался. Он спешил. Он, Ходж Эрнандес, человек, который никогда никуда не спешил, потому что весь мир должен был его ждать, сейчас торопился домой, чтобы увидеть какого-то худого, бледного мальчишку, купленного на подпольном аукционе.       Лифт бесшумно спустился на подземную парковку. Ходж сел за руль чёрного Майбаха.       Он выехал с парковки в сгущающиеся сумерки. Город постепенно зажигал свои огни: витрины бутиков, рекламные щиты, фары автомобилей сливались в яркую, пёструю реку. Но Ходж не замечал этой красоты. Его руки сжимали руль чуть крепче обычного, а взгляд был устремлён вперёд, туда, где стоял его дом.       Сегодняшнее утро было особенным. Ходж проснулся раньше обычного, Нил ещё спал, свернувшись калачиком в другом конце кровати. Ходж полежал ещё несколько минут, глядя на его худую спину, на выступающие позвонки, на тонкую шею, покрытую синяками и засосами. Нил спал беспокойно, его ресницы подрагивали, губы что-то беззвучно шептали, пальцы судорожно сжимали край простыни. Ему, должно быть, снился кошмар. Или, наоборот, что-то хорошее из прошлой жизни.       Ходж осторожно, стараясь не разбудить, провёл кончиками пальцев по линии его позвоночника. Кожа Нила была прохладной, нежной, почти фарфоровой на ощупь. В утреннем полумраке спальни, с падающими на лоб спутанными светлыми волосами, он казался ещё более хрупким, чем обычно. У Ходжа возникло странное желание обнять это худое, истерзанное тело, прижать к себе и согреть. Он подавил это желание с привычной жестокостью. Сентиментальность — удел слабаков.       Он поднялся, принял душ, оделся. Перед уходом, как обычно, заглянул в комнату, где лежал Нил. На тумбочке у кровати стоял стакан с водой и маленькая острая бритва, которую Ходж оставил там ещё вчера вечером. Он посмотрел на бритву, потом на спящего Нила и на мгновение замер. Что-то внутри него, какая-то непривычная, чужая эмоция, шевельнулась и сжалась в тугой узел.       Он представил, что вернётся вечером и найдёт Нила мёртвым. Лежащим в луже собственной крови с перерезанными венами. Или висящим на верёвке, которую можно было сплести из разорванной простыни. Впервые за многие годы эта мысль не вызвала у него холодного исследовательского интереса. Она вызвала что-то, что Ходж никак не мог понять.       Он подошёл к тумбочке и взял бритву. Повертел её в пальцах, глядя на то, как свет лампы играет на остром лезвии. Потом сунул её в карман пиджака. Сделав это, он наклонился и легонько поцеловал Нила в висок. Парень вздрогнул, но не проснулся.       — Ты не сделаешь этого без моего ведома, — прошептал Ходж. — Я тебе не позволю.       И вышел из комнаты, испытывая странное, непривычное чувство облегчения.       Теперь, сидя за рулём Майбаха и глядя на дорогу, он думал об этом эпизоде. Он поступил нетипично. Раньше он оставлял такие предметы специально, чтобы посмотреть на реакцию. А сегодня он убрал бритву, потому что не хотел, чтобы Нил что-то сделал с собой. «Что это было? Страх за свою собственность? Или что-то более… личное?»       Ходж хмыкнул и покачал головой. Нет. Это просто азарт. Чистый, исследовательский азарт. Нил был для него слишком ценным материалом, чтобы вот так просто его потерять. В конце концов, он ещё не закончил свой эксперимент. Он ещё не сломал его до конца. В нём ещё оставался этот огонь, который так возбуждал Ходжа. И он хотел наслаждаться этим огнём как можно дольше.       Машина свернула на частную дорогу, ведущую к его особняку. Высокие кованые ворота автоматически открылись, распознав сигнал с транспондера. Майбах бесшумно скользнул по гравийной дорожке, усыпанной упавшими листьями, и остановился у парадного входа.       Ходж заглушил двигатель и несколько секунд сидел в тишине, глядя в окна дома. В спальне горел свет. Значит, Нил не спал. Ждал его. Или просто сидел, как обычно, прижавшись спиной к холодному стеклу, глядя на ночную улицу, которая была для него недостижима.       Ходж вышел из машины и направился к дому. Его сердце билось чаще обычного, что было ему непривычно. Он не мог понять, что именно его так взволновало. И только поднимаясь по лестнице на третий этаж, он осознал, что боялся. Боялся того, что сейчас откроет дверь и увидит что-то непоправимое. Кровь на простынях. Безжизненное тело. Или, что было ещё хуже для его коллекционерской души, пустые, стеклянные глаза сломанной куклы, которая больше не способна к сопротивлению.       Дверь спальни была приоткрыта. Сквозь щель падала полоска жёлтого света. Ходж толкнул её и вошёл.       Картина, которая предстала перед его глазами, заставила его замереть на пороге. Нил сидел на полу у кровати и зажимал левую ладонь куском ткани. Ткань была пропитана кровью. Вокруг валялись осколки разбитого стакана, того самого, который Ходж оставил на тумбочке утром. Вода растеклась по паркету, отражая свет ночника. Лицо Нила было бледным, а глаза… глаза были живыми. Не пустыми и не сломанными. В них был страх, но не тот тупой, животный ужас, который Ходж видел в глазах сломанных жертв, а другой — более осмысленный.       — Что здесь произошло? — голос Ходжа прозвучал прежде, чем он успел подумать. В нём слышались нотки беспокойства, которые он не мог полностью скрыть.       Нил вздрогнул и поднял голову. Его светло-карие глаза встретились с тёмными глазами Ходжа, и в них мелькнуло что-то похожее на вину. Или стыд. Или страх наказания.       — Простите, хозяин, — прошептал он и его голос был тихим, дрожащим. — Я случайно… я хотел попить воды, и… стакан выскользнул… И когда я собирал осколки, я… порезался.       Ходж медленно, не сводя с него глаз, пересёк комнату и опустился на корточки рядом с ним. Схватил Нила за запястье и отвёл окровавленную тряпку в сторону. Ладонь была рассечена глубоким порезом, из которого всё ещё сочилась кровь. Рваная рана тянулась от основания большого пальца до мизинца, глубокая, болезненная, но не опасная для жизни. Ходж знал толк в порезах.       Он взглянул на осколки, разбросанные по полу. Обычный стакан для воды. Тонкое стекло. Если бы Нил хотел покончить с собой, он бы разбил его и воспользовался осколком направленно, полоснул бы по венам, а не по ладони. Этот порез был случайным. Это была не попытка суицида, а просто нелепая, глупая, бытовая травма.       Ходж почувствовал, как напряжённый узел в его груди ослабился. Он жив. И этот порез — случайность. Он не пытался ничего сделать с собой. Не пытался умереть.       — Ты неуклюжий, — сказал Ходж с лёгким, почти нежным упрёком. Но затем его взгляд снова упал на осколки, разбросанные по полу и что-то в нём напряглось. «Где бритва? Я убрал её утром, но оставил стакан. Что, если бы он разбил стакан и воспользовался осколком специально?» — эта мысль обожгла его, как пощёчина.       Он резко поднялся и подошёл к тумбочке у кровати. Выдвинул ящик, в котором обычно лежали его «подарки». Ящик был пуст. Ничего. Только пыль и старая зажигалка, которую он забыл там несколько недель назад.       Ходж замер, глядя в пустой ящик. Он не мог вспомнить, когда именно в последний раз он специально клал что-то подобное для Нила. После той ночи с ножом всё изменилось. Теперь по утрам, уходя на работу, он смотрел на спящего Нила, на его лицо, ставшее за эти месяцы почти родным и не мог заставить себя оставить рядом с ним что-то смертельно опасное осознанно. Не из благородства, нет. Из собственнического желания сохранить. Эта игрушка была слишком ценной, чтобы позволить ей разбиться.       — Простите, хозяин. Я всё уберу, — снова прошептал Нил, неверно истолковав его молчание как предвестник гнева.       Ходж обернулся и посмотрел на него. Нил сжался в комок на полу, пытаясь собрать здоровой рукой окровавленные осколки. Его пальцы дрожали, из глаз текли слёзы — не от боли, а от страха перед наказанием. Он ждал удара. Крика. Грубого толчка. Может быть, ещё одной ночи, полной боли и унижений.       Но Ходж не злился. Странное, непривычное чувство наполнило его грудь — что-то среднее между облегчением и нежностью, которую он сам от себя не ожидал. Он снова опустился на корточки рядом с Нилом, взял его за подбородок и заставил поднять голову. Слёзы текли по бледным впалым щекам, капая на разбитые губы.       — Я же говорил тебе не заниматься ерундой, — его голос был низким, но лишённым привычной стали. Он звучал почти… заботливо? Это было так странно. Так непривычно для них обоих, что Нил замер, перестав дышать. — Почему ты не позвал Роберта?       — Р-роберт уехал… — выдавил Нил. — Я… не хотел беспокоить…       Ходж вздохнул и покачал головой. Поднялся, взял с полки в шкафу аптечку, вернулся и снова опустился на корточки перед Нилом. Открыл аптечку и начал доставать перевязочные материалы — спиртовые салфетки, перекись водорода, бинт и пластырь. Его движения были уверенными и точными, сказывались годы практики в обращении с человеческим телом и его повреждениями. Он знал, как обработать рану, не потому что был врачом, а потому что часто причинял их.       — Дай руку, — приказал он.       Нил, всё ещё дрожа, протянул раненую ладонь. Кровь уже начала сворачиваться, но рана была глубокой и требовала обработки. Ходж взял флакон с перекисью и щедро полил ею рану. Жидкость зашипела, вспенилась, вымывая грязь из пореза. Нил вздрогнул и зашипел от жжения, но не отдёрнул руку — он уже привык, что любое движение может разозлить хозяина. Ходж заметил это и его губы тронула странная, едва заметная улыбка.       — Больно? — спросил он, хотя знал ответ. — Терпи. Это полезно. Боль напоминает, что ты жив.       Он обработал рану почти бережно, по крайней мере, насколько это было возможно для человека с его наклонностями. Салфеткой, осторожно, сантиметр за сантиметром, он очистил края пореза от запёкшейся крови. Потом Ходж наложил марлевую повязку и зафиксировал её пластырем, расправляя его так тщательно, словно медицинский брат в дорогой клинике. Его пальцы, которые привыкли сжимать горло, ломать кости и оставлять синяки, сейчас двигались мягко, почти ласково. Это было настолько необычно, что Нил не мог отвести от него глаз.       — Зачем… — начал Нил, но осёкся, испугавшись собственной смелости.       — Что «зачем»? — переспросил Ходж, не поднимая глаз со своей работы. Его тёмные брови сошлись на переносице, выдавая сосредоточенность.       — Зачем вы это делаете? — голос Нила был тихим, почти неслышным. — Вы же можете просто… приказать Роберту. Или оставить так. Зачем…       Ходж закончил бинтовать руку и поднял глаза на Нила. В них не было привычного холода. Там было что-то другое, сложное, многослойное, чего Нил не мог расшифровать.       — Потому что ты — моя вещь, — произнёс Ходж. Голос его был ровным, почти задумчивым. — А вещи нужно содержать в порядке. Испорченная вещь не приносит удовольствия. Сломанная игрушка — скучно. Если у тебя начнётся заражение, ты сляжешь с температурой, будешь бредить, и несколько недель я не смогу тобой пользоваться. Это невыгодно. Логично?       Нил кивнул. «Да. Логично. Всё логично. Я всего лишь дорогостоящая собственность, которую нужно поддерживать в рабочем состоянии». Никакой заботы. Никакой привязанности. Только холодный, расчётливый прагматизм.       Но в глубине души Нил не мог понять, почему, когда Ходж держал его руку, его пальцы были такими удивительно нежными. Этот контраст между жестокостью его обычного поведения и этой внезапной, пугающей почти нежностью был для Нила страшнее любых побоев. Побои были понятны, их можно было ненавидеть. А это… это было непонятно, и от этого непонятного кровь стыла в жилах.       — Ты сегодня ничего не ел, — вдруг сказал Ходж и это был не вопрос.       Нил вздрогнул. Откуда он знает? Хотя… наверное он просто помнил, что не давал распоряжения кормить его.       Ходж не стал ждать ответа. Он поднялся, взял телефон и набрал номер. Гудок, второй, третий.       — Роберт, привези ужин на двоих. Мясо, суп, хлеб и десерт. Шоколадный мусс. Через сорок минут чтобы был здесь, — он отключился, не дожидаясь ответа и повернулся к Нилу. — А пока я приведу тебя в порядок.       Он взял Нила за здоровую руку и рывком поднял на ноги. Повёл в ванную, где без лишних слов начал раздевать его. Нил стоял, позволяя делать с собой всё, что угодно, он давно перестал сопротивляться физическому контакту. Ходж стянул с него футболку, штаны, оставив его полностью обнажённым. В ярком свете ванной были видны все следы их недавних «игр» — синяки на рёбрах и бёдрах, следы укусов на плечах, кровоподтёки от верёвок на запястьях, свежий пластырь на раненой ладони.       Ходж усадил Нила в ванную, включил воду, настроил комфортную температуру и направил струю душа на Нила. Тёплые струи заструились по его телу, смывая запёкшуюся кровь, пот и грязь. Ходж взял мочалку, налил на неё гель для душа и начал намыливать тело Нила. Его движения были медленными, тщательными, методичными. Он тёр плечи, спину, грудь, живот, спускаясь всё ниже, пока не достиг паха. Нил замер, ожидая привычного грубого вторжения, но Ходж просто вымыл его там, не задерживаясь дольше необходимого и перешёл к бёдрам, а затем к ступням.       — Ты дрожишь, — заметил Ходж, намыливая его спину. Его пальцы прошлись по позвоночнику, надавив на позвонки, массируя напряжённые мышцы. — Тебе холодно?       — Нет, хозяин, — прошептал Нил. Он не мог объяснить, что дрожь была вызвана не холодом, а страхом перед этой неожиданной, пугающей нежностью.       — Врёшь, — Ходж легонько укусил его за плечо, оставляя новый след, но без злобы, скорее играючи. — Но я прощу тебе эту ложь. Сегодня я в хорошем настроении.       Он смыл пену, выключил воду и завернул Нила в большое мягкое полотенце, которое пахло кондиционером для белья. Вытер его, как ребёнка, промокнул мокрые волосы, а потом дал ему свой шёлковый тёмно-синий халат. Нил закутался в него, чувствуя на своей коже запах своего хозяина — терпкий, мужской, смешанный с ароматом дорогого парфюма, виски и сигар.       Через сорок минут, как и было обещано, Роберт привёз ужин. Ходж велел накрыть на стол в малой гостиной рядом со спальней. Они сели друг напротив друга. Ходж — в своём обычном чёрном костюме, Нил — в халате, под которым ничего не было. На столе стояли тарелки с едой — томатный суп с базиликом, медальоны из телятины с пюре из сельдерея, свежий хлеб с хрустящей корочкой и два бокала шоколадных мусса, украшенным свежей малиной и листьями мяты.       — Ешь, — сказал Ходж, взяв вилку и нож.       Нил смотрел на еду с голодным изумлением. За последние месяцы его рацион состоял из того, что Ходж называл «пайком заключённого»: чёрствый хлеб, вода, иногда кусочек варёного мяса, если хозяин был в хорошем настроении. А тут — настоящий ресторанный ужин.       Он взял ложку здоровой рукой и начал есть суп. Горячая жидкость обожгла горло, но это было приятное жжение, не похожее на боль, которую он привык испытывать. Он ел, чувствуя, как тепло разливается по телу, как пустой желудок наполняется едой. Это было почти забытое ощущение — сытость.       — Вкусно? — спросил Ходж, наблюдая за ним с лёгкой, почти незаметной усмешкой. Он сам почти не притронулся к еде, только пил виски из низкого стакана.       — Да, хозяин, — прошептал Нил с полным ртом. — Спасибо.       — Ты голоден, — констатировал Ходж, отрезая кусочек телятины и отправляя его в рот. — В следующий раз, когда захочешь есть, скажи мне. Я не всегда помню о таких мелочах.       Нил поднял на него глаза, не веря своим ушам. Ходж только что предложил ему… что? Просить еду? Как домашний питомец? Или как… любовник?       — Спасибо, — повторил он, опуская глаза. Он не знал, что ещё сказать.       Ужин прошёл почти в тишине, нарушаемой только стуком приборов. Ходж ел мало, больше пил и курил, пуская кольца дыма к потолку. Его взгляд был прикован к Нилу, который с жадностью поглощал еду, не замечая ничего вокруг. Ходж видел, как парень облизывает ложку, собирая последние капли шоколадного мусса, видел, как его глаза закрываются от удовольствия, когда он жуёт нежное мясо, чувствуя его изысканный, приятный вкус. От этого зрелища в паху Ходжа начало зарождаться знакомое тяжёлое тепло.       Когда ужин был закончен, Роберт бесшумно убрал посуду и исчез, как призрак. Ходж и Нил остались одни в гостиной, освещённой только камином и несколькими свечами на каминной полке. За окном шёл осенний дождь, капли барабанили по стеклу, создавая уютный, умиротворяющий ритм.       — Иди сюда, — сказал Ходж, похлопав по дивану рядом с собой.       Нил послушно подошёл и сел. Ходж положил руку ему на плечо, притянул ближе, заставляя прижаться к нему боком. От Ходжа пахло виски, табаком и чем-то особенным — запахом, который Нил не мог ни с чем спутать, запахом его возбуждения. Но сегодня Ходж не торопился. Он просто сидел, обнимая Нила одной рукой и смотрел на огонь в камине. Его пальцы рассеянно гладили плечо парня, иногда зарываясь в его влажные после душа волосы.       — Всё ещё болит рука? — спросил он через некоторое время. Его голос был тихим, почти ласковым.       — Немного, — признался Нил. — Но терпимо.       — Хорошо. Завтра Роберт сменит повязку. И проследит, чтобы ты не намочил её в душе.       — Да, хозяин.       Снова тишина. Дождь за окном. Потрескивание поленьев в камине. Тепло тела Ходжа, к которому Нил был прижат. Это было странное, почти сюрреалистическое ощущение — сидеть вот так, прижавшись к человеку, который его избивал, насиловал, унижал, и чувствовать не страх, а какое-то извращённое, больное подобие благодарности за то, что сегодня он не причинил боли, а, наоборот, проявил заботу.       — Хозяин… — тихо позвал он.       — М-м-м? — проткнул Ходж закуривая очередную сигарету.       — Можно спросить?       Ходж повернул голову и посмотрел на него. В тусклом свете свечей его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, тонкие губы, тёмные глаза. Он был красив той страшной, опасной красотой, которая притягивала и отталкивала одновременно.       — Ты сегодня разговорчивый, — заметил он. — Спрашивай.       Нил сглотнул. Смелость, подогретая сытостью и теплом, заставила его задать вопрос, который мучил его уже несколько дней.       — Почему вы перестали оставлять… эти вещи? — его голос дрожал, но он заставил себя договорить.       Ходж замер. Его рука, гладившая плечо, остановилась. Он молчал так долго, что Нил уже пожалел о своём вопросе. Но потом Ходж усмехнулся, не зло, скорее задумчиво.       — Ты наблюдательный. Это хорошо.       Он помолчал ещё немного, потом заговорил:       — Раньше это было тестом. Я хотел посмотреть, сдашься ты или нет. Воспользуешься ли ты шансом прекратить всё это, — он сделал паузу, затянулся сигаретой и выпустил клуб дыма. — А потом ты взял мой нож и попытался меня убить. Я понял, что ты не сломаешься. Ты не сдашься. Ты будешь сопротивляться до конца. И это… — он отправил окурок в рядом стоящий стакан с допитым виски. — Оказалось гораздо интереснее.       Он повернулся к Нилу и заглянул ему прямо в глаза.       — Я перестал оставлять те вещи, потому что теперь не хочу, чтобы ты что-то делал с собой. Раньше мне было всё равно. Одна игрушка ломается — я покупаю новую. Но ты… — он провёл пальцем по щеке Нила, очерчивая линию скул. — Ты стал особенным. Ты дал мне то, чего не давал мне никто из предыдущих. Ты заставил меня почувствовать, что я жив.       Нил не знал, что ответить на это. Он сидел, прижатый к тёплому, сильному телу, слушая его голос и пытаясь понять, что изменилось. Почему садист, который избивал его, насиловал, морально уничтожал, вдруг стал вести себя почти как любовник?       — Ты чего дрожишь? — спросил Ходж.       — Не знаю, — честно ответил Нил. — Наверное, холодно.       — Холодно, — эхом повторил Ходж. — Тогда иди сюда.       Он потянул Нила на себя, заставляя лечь на диван рядом с ним. Обнял обеими руками, прижал к своей груди. Нил чувствовал, как бьётся сердце Ходжа — ровно, спокойно, уверенно. Чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки. Запах его одеколона. Его дыхание на своей макушке.       — Знаешь, Нил, — прошептал Ходж и его голос был лишённым привычной стали. — Я всегда думал, что самое большое удовольствие — это брать силой. Но с тобой я понял кое-что новое. Иногда… — он замолчал, подбирая слова. — Иногда давать тоже приятно. Особенно если ты знаешь, что человек не ждёт от тебя ничего хорошего.       Его пальцы гладили волосы Нила, распутывая спутанные после душа пряди. Нил лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот странный, неестественный момент.       — Сегодня ты порезался, — продолжил Ходж. — Ты потерял кровь, ты напуган и устал. Я мог бы взять тебя сейчас и ты бы покорился, потому что у тебя нет сил сопротивляться. Это было бы просто. Но просто — неинтересно.       Он легонько поцеловал Нила в макушку. Поцелуй был невесомым, почти призрачным.       — Спи сегодня. Просто спи. Я не трону тебя. Обещаю.       Нил лежал в объятиях своего мучителя и чувствовал, как горячие слёзы сами собой катятся из глаз. Это было невозможно. Я должен ненавидеть этого человека. Должен. Но сейчас, в этот конкретный момент, он чувствовал не ненависть, а что-то другое. Что-то более страшное, чем любая ненависть.       Благодарность. За тепло. За еду. За заботу о его ране. За эту неожиданную, пугающую нежность. За то, что сегодня не будет боли.       «Я схожу с ума, — подумал Нил, зажмурившись. — Я окончательно сошёл с ума».       — Спи, малыш, — прошептал Ходж, и его голос был последним, что услышал Нил, прежде чем провалиться в тяжёлый, лишённый сновидений сон.       Ходж лежал в темноте, глядя на языки пламени, лижущие поленья в камине и чувствовал ровное, спокойное дыхание Нила на своей груди. Его пальцы всё ещё машинально гладили волосы парня, перебирая мягкие, светлые пряди. Он думал о том, что произошло за этот день — о своём страхе, когда он увидел кровь на ладони Нила, о волне облегчения, захлестнувшей его, когда он понял, что порез случайный. О том, как странно приятно было обрабатывать его рану, чувствовать его дрожь, его уязвимость.       И о том, что он только что сказал, сам себе и Нилу, что не тронет его сегодня. Что даст ему выспаться. Что проявит милосердие.       Милосердие. Ходж Эрнандес, который сломал не один десяток жизней, который построил империю на человеческом страхе и боли, проявил милосердие к какому-то парню, купленному на аукционе. Это было смешно. Это было абсурдно.       Он не мог отрицать, что этот парень что-то изменил в нём. Что-то, чего он сам до конца не понимал. Это пугало его почти так же сильно, как Нила пугала его нежность.       И самое страшное, что это произошло слишком быстро. Нил пробудил в нём какие-то странные чувства за слишком короткий срок. Если Ходж ломал людей медленно и мучительно долго, то Нил сделал что-то с ним так быстро, что он не успел это осознать.       «Что ты со мной делаешь, Нил? — подумал Ходж, глядя на спящего парня. — Что ты, чёртов змеёныш, со мной делаешь?»       Ответа не было. Только дождь за окном, треск поленьев и мирное дыхание Нила на его груди.       Ходж закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед внутренним взором вновь и вновь всплывала картина — Нил на полу, кровь на его ладони и этот взгляд — загнанный, но не сломленный. Огонь всё ещё горел в нём. «И я сделаю всё, чтобы он не погас».       С этой мыслью Ходж наконец провалился в беспокойный, чуткий сон где было лишь ощущение тёплого, хрупкого тела в его руках и тихого дыхания, отмеряющего ритм его собственного сердца.