Цена прозрения

      Это утро должно было стать обычным. Таким же, как сотни других в этом особняке, пропитанном запахом абсолютной власти. Но Ходж проснулся с ощущением, что день пройдёт иначе.       Он открыл глаза и несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине. За окном появлялся серый, промозглый рассвет поздней осени. Ветви деревьев царапали стекло от порывов ветра, а по стеклу барабанил мелкий дождь. Ходж повернул голову. Нил лежал рядом. Парень свернулся калачиком в его объятиях, укрытый плёдом, которым Ходж укрыл их ночью, когда проснулся от холода. Лицо парня, осунувшееся и бледное, с тёмными кругами под глазами, было расслабленным и почти безмятежным. Длинные ресницы чуть подрагивали во сне, а слегка припухшие губы были приоткрыты. Его дыхание было тихим и ровным и Ходж вдруг поймал себя на том, что слушает его, как самую изысканную музыку.       Он осторожно, стараясь не разбудить парня, высвободился из-под пледа. Нил пошевелился, что-то неразборчиво пробормотал сквозь сон и снова затих, инстинктивно потянув колени к груди. Ходж на мгновение замер, глядя на него сверху вниз. В утреннем свете худое тело Нила казалось выточенным из слоновой кости. Ключицы выступали слишком остро, запястья были тонкими, как у ребёнка. А на боку виднелись старые синяки — уже зажившие и свежие, оставленные ещё пару ночей назад.       Ходж почувствовал знакомое, тягучее тепло внизу живота. Он смотрел на эти синяки, на эти хрупкие ключицы, на эту беззащитную обнажённую шёю и его пальцы сами собой сжались в кулак. Захотелось разбудить его сейчас же, схватить за волосы, поставить на колени, взять его грубо, жадно, смотреть в эти сонные, испуганные глаза и чувствовать, как его тело вздрагивает от каждого толчка. Но Ходж сдержался. Он дал слово вчера. А свои слова он привык держать, по крайней мере, когда это было ему выгодно.       «Он уже на грани, — подумал он, чувствуя, как возбуждение пульсирует в паху тяжёлым. — Ещё немного и он сломается окончательно. А ломать окончательно нельзя. Сломанная игрушка перестаёт быть интересной».       Он провёл рукой по волосам Нила, убирая прядь с его лица. Прикосновение было почти нежным, но глаза Ходжа оставались холодными и расчётливыми. Он изучал парня, как хирург изучает пациента.       Он встал и прошёл в свой кабинет, подошёл к столу и открыл нижний ящик. Внутри лежали папки, документы, деньги и самое главное сокровище — толстый, тяжёлый альбом в переплёте из чёрной кожи. Тот самый альбом, который когда-то нашёл Леви.       Ходж сел на край дивана, расстегнул ремень своих брюк и раскрыл альбом. С глянцевых страниц на него смотрели мальчики. Очень красивые, юные, испуганные, сломанные и пустые.       «Моя коллекция, — подумал он с холодной, отстранённой гордостью. — Мои творения. Мои шедевры».       Ходж провёл пальцем по фотографиям, на которых один из мальчиков стоял на коленях с разбитыми губами и пустыми, мёртвыми глазами, и чувствовал, как его член, уже возбуждённый, наливается кровью. Он уже не помнил, как звали этого мальчика, но он помнил каждый этап его сломления. Сначала была клетка — комната три на три. Мальчик рыдал, бился головой о стены, кричал до хрипа, а потом наступила тишина. Апатия. Смирение. Оно было даже слаще, чем слёзы.       Ходж перевернул страницу. Вот он лежит на холодном кафельном полу, из его пустых глаз беззвучно текут слёзы, по бедру стекает белая густая сперма. Ходж помнил этот оргазм — сокрушительный, один из самых ярких в его жизни.       Он перевернул ещё несколько страниц. Ходж задерживался на каждой фотографии лишь на пару секунд, испытывая вместо возбуждения скорее лёгкую ностальгическую скуку. Они были его работами, его творениями, но теперь они казались ему незаконченными. Слишком быстро сдавшимися. Слишком предсказуемыми.       А потом он открыл последнюю страницу альбома, ту, что была заполнена лишь наполовину. С неё на него смотрел Нил. Фотографии, сделанные за последние месяцы. Вот он в первый день — худой, испуганный, с огромными светло-карими глазами, полными ужаса. Вот он в спальне после первого изнасилования, голый, с кровью, текущей из разорванного ануса по внутренней стороне бёдер. Вот на земле во дворе, с открытыми невидящими глазами, со спермой, стекающей по его бедру. Вот он с пауком-птицеедом на груди, лицо исказила гримаса такого ужаса, что у Ходжа и сейчас перехватило дыхание. А вот самые свежие фотографии, сделанные всего неделю назад. Нил после того, как пошёл на него с ножом. Его глаза были испуганными и покорными, но в них горел огонь. Дикий, отчаянный, неукротимый.       Ходж смотрел на эту фотографию дольше всего. Он чувствовал, как его член пульсирует, упираясь в ширинку брюк и как на головке выступает капля смазки. Он взял телефон и открыл галерею. Там были новые снимки, те, что он не распечатал. Вчерашняя ночь. Нил спал на его груди, в его халате. Его глаза были закрыты, обрамлённые длинными ресницами. Ходж смотрел на него сейчас и чувствовал, как что-то в груди сжимается. Что-то странное, непривычное, что-то, что он не испытывал никогда раньше.       Он перевёл взгляд приоткрытую дверь в гостиную, где на диване спал Нил. Плед упал на пол, полы его халата были распахнуты, обнажая грудь с синяками. Внезапно желание, которое и так пульсировало в паху, стало почти невыносимым. Захотелось пойти туда и растолкать его, сорвать халат, раздвинуть его ноги и войти в него грубо, жадно, не дожидаясь, пока он проснётся. Взять его сонного, тёплого, беззащитного. Смотреть, как распахиваются его светло-карие глаза, полные сна и испуга, как его тело инстинктивно выгибается навстречу боли.       Ходж отбросил альбом в сторону. Его член болезненно ныл, требуя разрядки. Но вместо того, чтобы пойти в гостиную, Ходж запустил руку в свои брюки. Он освободил свой член, на которой уже блестела капля смазки. Член подрагивал в его руке, требовал внимания, и Ходж, не сводя глаз с двери в гостиную, начал медленно, лениво поглаживать его.       Он представлял Нила. Его хрупкое, худое тело, покрытое синяками. Его светло-карие глаза, полные слёз и страха, когда Ходж входил в него. Его тонкие запястья, которые так удобно было сжимать одной рукой. Его дрожащие, припухшие губы, которые так хорошо смотрелись сомкнутыми вокруг его члена. Ходж сжал ладонь сильнее и начал двигать рукой быстрее. В его голове прокручивались сцены, одна пошлее другой. Вот Нил стоит на коленях, глядя на него снизу вверх своими огромными испуганными глазами и покорно открывает рот. Вот он лежит на кровати, раздвинув ноги, и по его бёдрам течёт густая белая сперма. Вот он во дворе вжатый в ледяную холодную плиту, когда Ходж брал его сзади грубо и глубоко. Вот он с ножом в руке — дикий, отчаянный, опасный, и этот взгляд, который горел огнём, заводил Ходжа сильнее, чем любые крики и слёзы.       Ходж застонал сквозь сжатые зубы и кончил, изливаясь на свои пальцы. Он тяжело дышал несколько секунд, глядя на глянцевые снимки. Капли его семени попали на одну из фотографий Нила, ту, где тот лежал на земле во дворе. Ходж усмехнулся, стёр сперму пальцем с глянцевой поверхности и облизнул его. Затем он снова посмотрел на дверь в гостиную, где на диване мирно спал Нил, даже не подозревая о том, что произошло в кабинете его хозяина.       «Ты даже не представляешь, мой милый, насколько ты особенный, — подумал он, вытирая руки салфетками. — Все они были просто ступенями. А ты — вершина. Моя вершина».       Ходж привёл себя в порядок, наконец-то снял с себя брюки и рубашку и надел простой халат. Его взгляд снова упал на дверь в гостиную. Тёплое, тягучее возбуждение, которое он только что утолил, начало возвращаться с новой силой. Но он сдержался. Он дал слово вчера, что даст Нилу высапаться.       Он прошёл в музыкальную комнату. В центре стоял кабинетный рояль — чёрный, блестящий, идеально настроенный. Ходж редко играл в последние месяцы, но сегодня ему это было необходимо, чтобы унять то странное, непривычное волнение, которое поселилось в его груди.       Он подошёл к роялю и поднял крышку. Его пальцы коснулись клавиш. Первые же аккорды заполнили тишину дома. Ходж играл «Лунную сонату» Бетховена. Медленно, гипнотически, полностью скрывающую подавленную страсть.       Нил проснулся не сразу. Сначала ему показалось, что музыка ему снится. Он открыл глаза. За окном был серый, дождливый рассвет. Капли стучали по стеклу, создавая свой собственный ритм, который странно переплетался с ритмом музыки.       «Это он играет? — подумал Нил, всё ещё находясь в пограничном состоянии между сном и явью. — Ходж? Играет на рояле?»       Нил полежал ещё несколько минут, наслаждаясь этим необычным, почти сюрреалистическим ощущением. Музыка окутывала, как тёплое одеяло, заставляя забыть о холоде и боли. И мысль о том, что Ходж, его мучитель, извлекает из рояля такие глубокие, пронизывающие звуки, заставляла сердце Нила сжиматься. «Как человек, способный на такую красоту, может быть таким чудовищем?» — пронеслось в его голове.       Он сел на диване, поправил сползший с плеча халат и прислушался. Музыка доносилась из глубины дома. Он никогда не слышал, чтобы Ходж играл. Он вообще не знал, что в этом доме есть музыкальные инструменты. Осторожно, на цыпочках, стараясь не шуметь, он вышел из гостиной и пошёл на звук. Его босые ступни ступали по холодному мраморному полу, но он не чувствовал холода. Музыка звала его, манила, как свет лампочки манит мотылька. И Нил забыл о страхе, забыл о том, что любое самовольное действие может быть наказано.       Дверь музыкальной комнаты была приоткрыта. Нил замер на пороге, боясь дышать. За роялем, спиной к нему, сидел Ходж. На нём был только чёрный шёлковый халат, распахнутый на груди, обнажая мускулистый торс. Его пальцы витали по клавишам, извлекая из инструмента звук такой глубокий и чистый, что у Нила перехватило дыхание.       «Боже… — подумал он, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Как в одном человеке может уживаться такая красота и такое чудовище?»       Нил тихо, почти беззвучно выдохнул. Ходж резко обернулся. Его тёмные глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас были какими-то странными, мутными, пьяными от не до конца ушедшего возбуждения. Он смотрел на Нила, застывшего в дверях и молчал. Нил тоже молчал, ругая себя за то, что выдал своё присутствие.       — Красиво, — наконец выдохнул Нил, чувствуя, как его голос дрожит от волнения. — Я никогда… никогда не слышал, чтобы вы играли.       Ходж медленно, не сводя с него глаз, поднялся из-за рояля. Он подошёл ближе, и Нил инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара за то, что нарушил его уединение.       — Ты проснулся, — констатировал Ходж. Его голос был низким, чуть хриплым. — Я разбудил тебя?       — Да… то есть, нет… — Нил запнулся, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он боялся сказать что-то не то. — Я не знаю… Я просто… Музыка… Простите, хозяин. Я не должен был…       — Подойди, — перебил его Ходж, возвращаясь к роялю. Он сел на банкетку и похлопал ладонью по месту рядом с собой. — Садись.       Нил колебался секунду, а затем подошёл и сел, чувствуя, как холодная кожа банкетки обжигает его голые бёдра. Халат распахнулся, обнажая его ноги и бёдра, но он даже не попытался запахнуть его. Он знал, что это бесполезно. Ходж видел его в куда более уязвимом состоянии и если он захочет, то Нил будет сидеть абсолютно голым.       Ходж повернулся к клавишам и начал играть снова. Теперь это была другая мелодия — более медленная и интимная. «К Элизе». Нил слышал эту мелодию много раз — в кино, в рекламе, но никогда не думал, что будет слушать её вживую, сидя рядом с человеком, который владел его жизнью. Ходж играл и, казалось, на мгновение забыл о его присутствии. Его лицо было сосредоточенным и в то же время отрешённым, глаза полузакрыты, на губах застыла лёгкая, почти неуловимая тень улыбки.       Ходж закончил играть и повернулся к нему. Их взгляды встретились и в комнате повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Где-то вдали за окном прогремел гром и Нил вздрогнул.       — У тебя дрожат руки, — тихо заметил Ходж, беря его запястье.       — Я боюсь грозы, — признался Нил и это признание вырвалось прежде, чем он успел подумать.       Ходж посмотрел на него с интересом. Его пальцы всё ещё держали запястье Нила и он чувствовал, как бьётся пульс парня — часто, неровно, испуганно.       — Ещё один страх в мою коллекцию, — пробормотал он и в его голосе не было насмешки. Скорее задумчивость. — Гроза, значит. Холод, темнота, пауки и боль. У тебя богатый внутренний мир, Нил. Целый набор фобий. Я бы мог использовать каждую из них против тебя. Ты знаешь это?       — Знаю, — прошептал Нил.       — Но не сегодня, — Ходж отпустил его запястье и снова повернулся к роялю. — Сегодня я хочу другого. Ты когда-нибудь играл?       — Нет, хозяин.       — Хочешь попробовать?       Нил поднял на него удивлённый взгляд. Это было приглашение. Не приказ. Не требование. А вопрос. Ходж спрашивал его, чего он хочет. Это было настолько необычно, что на мгновение у Нила перехватило дыхание.       «Почему он спрашивает? — лихорадочно думал Нил, глядя на Ходжа. — Это ловушка? Проверка?»       — Я… не умею, — прошептал наконец он.       — Я покажу, — Ходж взял его запястье осторожно, почти невесомо, совсем не так, как обычно. Его пальцы легли поверх пальцев Нила и направили их к клавишам. — Положи руки сюда. Вот, как я.       Нил затаил дыхание, когда пальцы Ходжа легли поверх его пальцев, нажимая на них, заставляя клавиши издавать звуки. Сначала робкие, разрозненные ноты, которые Ходж сплетал в простую мелодию. Конечно, это была не игра Нила — это Ходж водил его пальцами, управлял ими, как марионеткой, но ощущение было потрясающим. Нил чувствовал, как вибрируют клавиши под его пальцами, как музыка рождается из их совместного движения, как тепло рук Ходжа передаётся ему, разливаясь по всему телу.       — Чувствуешь? — прошептал Ходж, наклоняясь к его уху. Его дыхание обожгло кожу и по спине Нила побежали мурашки. Горячий, чуть хрипловатый шёпот Ходжа проникал, казалось, в самое его нутро, заставляя сердце биться быстрее. — Чувствуешь, как вибрирует клавиша? Музыка — это как секс. Нужно чувствовать ритм. Нужно знать, когда нажать, когда отпустить. Нужно быть нежным… — он надавил на пальцы Нила чуть сильнее, заставляя взять аккорд. — И грубым одновременно.       Его пальцы скользнули по тыльной стороне ладони Нила, поглаживая тонкую, почти прозрачную кожу. Нил чувствовал, как краснеет, как горит его лицо.       — Тебе нравится? — спросил Ходж как бы невзначай.       — Да, — не задумываясь ответил Нил.       Ходж посмотрел на него в упор. В расширенных зрачках Ходжа, в самой их бездонной черноте, плясал какой-то иной, непонятный огонь.       — Что именно тебе нравится? — повторил Ходж и его большой палец начал медленно, гипнотически поглаживать костяшки пальцев Нила, всё ещё прижатых к клавишам. Движение было невесомым, почти ласковым и от этого контраста с грубой силой, к которой Нил привык, у него перехватило дыхание. — Музыка? Или то, что я делаю с твоими руками?       Он чуть сжал пальцы, фиксируя ладонь Нила на месте, лишая возможности вырваться.       — Или, — его голос упал до интимного, вибрирующего шёпота, а его колено коснулось колена Нила.       Нил судорожно сглотнул, чувствуя, как горят кончики ушей. Извращённая, стыдная благодарность за то, что сегодня это было не насилие.       — Посмотри на меня, — приказал Ходж, и его голос, бархатный и обволакивающий, не терпел возражений.       Нил поднял глаза. Их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. Он видел каждую деталь на лице своего хозяина — тёмные, почти чёрные глаза с расширенными зрачками, тонкие, красиво очерченные губы, изогнутые в полуулыбке, которая не обещала ничего хорошего, трёхдневную щетину, которая придавала Ходжу опасный, брутальный вид. Он чувствовал запах его одеколона — дорогой, терпкий, древесный аромат, смешанный с запахом его разгорячённого тела и мускусным запахом возбуждения, который Нил уже научился безошибочно узнавать. Этот запах был въевшимся в подушки, в простыни, в саму атмосферу этого дома, и сейчас он вызывал у Нила противоречивую смесь ужаса и болезненного, стыдного возбуждения.       — Я хочу кое-что попробовать, — произнёс Ходж, и его голос прозвучал задумчиво, почти рассеянно, словно он размышлял вслух. Он убрал руки Нила с клавиш, но не отпустил их. Вместо этого он развернул парня на банкетке так, что они оказались лицом друг к другу, их колени соприкасались. — Я знаю, как твоё тело реагирует на боль. Знаю, как оно кричит, как оно сопротивляется, как оно сдаётся. Это… предсказуемо.       Ходж поднёс руку Нила к своему лицу и, не сводя с него глаз, потёрся щекой о его ладонь. Жест, полный властной, собственнической ласки. Нил вздрогнул, как от удара. Щетина Ходжа царапала его нежную кожу и это прикосновение было интимнее и страшнее любого удара.       — Мне интересно, как твоё тело отреагирует на ласку. На нежность, Нил, — продолжил Ходж и звук его собственного имени, произнесённый этим низким, вибрирующим голосом, заставил Нила замереть. — Ты сам себя хоть раз трогал? Не для того, чтобы получить разрядку?       Вопрос был настолько прямым, настолько пошлым в своей откровенности, что Нил покраснел до корней волос. Вспомнил свою первую, неумелую мастурбацию под одеялом, чувство вины, которое потом душило его неделю.       — Твой румянец делает тебя ещё более… аппетитным, — усмехнулся Ходж, и в его усмешке промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.       Он отпустил ладонь Нила. Затем Ходж поднял руки и положил их на плечи Нила, поверх халата. Пальцы были горячими даже через ткань. Он начал медленно, очень медленно поглаживать плечи, спускаясь к лопаткам, прорисовывая каждую выступающую косточку.       — Закрой глаза, — приказал он шёпотом. — Сосредоточься на ощущениях. Почувствуй тепло моих рук. Только тепло. Никакой боли. Сегодня я не сделаю тебе больно. Если ты сам этого не захочешь.       Нил недоверчиво посмотрел на него, но подчинился. Опустил веки и мир погрузился во тьму, в которой ощущения обострились до предела. Он чувствовал, как пальцы Ходжа, эти жестокие, безжалостные пальцы, которые душили его, заламывали ему руки, проникали в него грубо, вызывая лишь боль, теперь двигались с невообразимой, гипнотической нежностью. Они поглаживали его плечи, сминая мышцы, скользили по позвоночнику, вызывая табуны мурашек. Халат сполз с одного плеча и Нил услышал тихий, довольный выдох Ходжа. Горячие губы коснулись его обнажённой ключицы — не укус, не засос, а лёгкое, дразнящее касание, от которого по телу прошла дрожь.       — Открой глаза, Нил, — голос Ходжа был низким и хриплым.       Нил распахнул веки. Взгляд Ходжа был прикован к нему, и в этом взгляде читалось торжество экспериментатора, получившего желаемый результат. Его рука скользнула вниз, на живот Нила, поверх халата и остановилась, чувствуя дрожь мышц.       — Ты дрожишь, — констатировал Ходж. — Тебе это нравится. Признай это.       — Я… не знаю, — прошептал Нил, чувствуя, как к глазам подступают слёзы унижения и бессилия. Его тело предавало его, отзываясь на эту извращённую ласку и это разбивало ему сердце.       — Я знаю, — отрезал Ходж. — Смотри на меня. Не смей закрывать глаза.       Он положил свою ладонь на член Нила, всё ещё скрытый под халатом. Нил дёрнулся, как от пощёчины, но тяжёлая рука на плече заставила его остаться на месте. Ходж начал гладить его через ткань. Медленно. Почти лениво. Его пальцы, казалось, знали анатомию тела Нила лучше, чем он сам. Он поглаживал набухающий орган, обводя головку большим пальцем, спускаясь ниже, к яичкам, массируя их с осторожной, почти профессиональной нежностью. Нил судорожно вцепился в край банкетки, чувствуя, как жар разливается по низу живота, как член, вопреки всему, наливается кровью, становясь твёрдым и болезненно чувствительным.       — Чувствуешь? — прошептал Ходж, наклоняясь к его уху. Его горячее дыхание обжигало, а пальцы продолжали свою сладкую пытку. — Вот так твоё тело реагирует на ласку. Ты можешь ненавидеть меня, бояться, презирать. Но твой член не врёт. Он просит ещё. Он хочет меня.       — Пожалуйста… — всхлипнул Нил, сам не понимая, о чём он просит. Чтобы он остановился? Или чтобы продолжил? Слёзы текли по его щекам, капая на чёрный шёлк халата.       — «Пожалуйста» — это не ответ, — прошептал Ходж, ускоряя движения. Теперь он гладил его уверенно, зажав член в кулаке через ткань, заставляя Нила выгибаться навстречу. — Скажи, что тебе это нравится. Скажи это вслух. Скажи это мне.       «Я не могу, — билось в голове Нила. — Не могу этого сказать. Это неправильно. Это… Но почему тогда это так… так…»       Он чувствовал приближение оргазма. Это было неправильно, грязно, стыдно, но так чертовски хорошо.       — Мне… — голос Нила сорвался. — Мне это нравится, хозяин, — выкрикнул он, сдаваясь, и в этот момент его тело пронзила сладкая судорога. Он кончил, обильно изливаясь в халат, запачкав руку Ходжа, чувствуя, как из горла вырывается полный стыда и облегчения стон. Это был самый разрушительный, самый унизительный оргазм в его жизни, потому что его оргазмом управлял другой. Его мучитель.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Нила и стуком дождя за окном.       Ходж убрал руку, посмотрел на свою испачканную ладонь, потом перевёл взгляд на Нила. Тот сидел перед ним, сломленный, заплаканный, с пятнами стыда на щеках и мокрым пятном на халате. Жалкий, раздавленный, но в этот момент для Ходжа он был прекрасен, как никогда. Его личная, интимная победа.       «Ты даже не понимаешь, — думал Ходж, глядя на него с холодным удовлетворением. — Ты думаешь, что проиграл. А на самом деле ты просто стал моим. По-настоящему. До конца».       — Вот так, — удовлетворённо произнёс он и его голос был низким и вибрирующим. — Это было только начало.       Он не дал Нилу и секунды передышки. Подхватил его, всё ещё дрожащего, ослабевшего, как тряпичную куклу, и, рывком развернув, усадил к себе на колени лицом к лицу. Нил оказался сидящим верхом на Ходже, его разведённые ноги обхватывали бёдра мужчины. Халаты обоих распахнулись и горячая, всё ещё пульсирующая плоть Нила прижалась к твёрдому, как камень, прессу Ходжа. Мужчина уже освободил свой член, с влажной, блестящей от смазки головкой. Он упирался Нилу между ягодиц, горячий и требовательный.       — Нет… хозяин… пожалуйста… там ещё болит… — жалобно прошептал Нил, упёршись руками в его грудь. Пальцы парня, тонкие и бледные, казались почти прозрачными на фоне слегка загорело, разгорячённой кожи Ходжа. Его анус, всё ещё не заживший после прошлых грубых вторжений, сжался, а мышцы живота свело болезненным спазмом от одной лишь мысли о том, что сейчас произойдёт.       «Пожалуйста, пусть он остановится, — молился Нил про себя. — Хоть раз. Пусть он… но он же не остановится. Он никогда не останавливается. Зачем я вообще прошу?»       Ходж посмотрел на него. В его взгляде на мгновение промелькнула тень, похожая на сомнение — едва заметная рябь на поверхности его обычно ледяной уверенности. Но она исчезла так же быстро, как и появилась, сметённая волной собственного нестерпимого желания. Желания обладать. Прямо сейчас. Полностью.       — А ты думал, я буду ждать, пока твои царапины заживут? — прошептал он и его голос, низкий и вибрирующий, был полон тёмной, извращённой страсти. Каждое слово он произносил медленно, смакуя, словно дорогой алкоголь, наслаждаясь страхом в глазах своей жертвы. — Нет, мой милый. Я хочу чувствовать, как тебе больно. По-настоящему больно. Я хочу, чтобы каждое движение внутри тебя напоминало тебе, кому ты принадлежишь. Чтобы, когда ты сядешь, ты вспомнил этот момент. Вспомнил меня.       С этими словами он схватил Нила за бёдра, его пальцы, жёсткие и безжалостные, впились в худую плоть с такой силой, что на бледной коже сразу же проступили багровые следы, приподнял его и одним резким, грубым движением насадил на свой член.       Нил вскрикнул, но крик утонул в раскате грома, сотрясшего особняк. Боль была ослепительной, яркой, как вспышка молнии. Разорванная, незажившая плоть отозвалась всепоглощающей агонией. Нил почувствовал, как по внутренней стороне бедра потекла тёплая струйка крови, медленно сползая вниз, туда, где его кожа соприкасалась с бёдрами Ходжа. Он вцепился ногтями в плечи мужчины, не чтобы причинить боль в ответ, а просто чтобы удержаться. Пальцы скользили по влажной от пота коже, мышцы Ходжа были твёрдыми, как камень.       Ходж застонал сквозь стиснутые зубы. Ощущение тесного, горячего, израненного тела, сжимающего его член в болезненном спазме, было непередаваемым. Он чувствовал каждый спазм, каждую судорожную пульсацию растянутых мышц Нила и это ощущение было острее, ярче, чем всё, что он испытывал раньше. Он дал Нилу лишь секунду, чтобы привыкнуть, а затем начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, смакуя каждую спазматическую судорогу парня, каждый его всхлип, каждую слезу, скатывающуюся по бледным щекам. Движения были дразнящими, он почти полностью выходил из податливого тела, чтобы затем снова погрузиться в него до самого основания, чувствуя, как сжимаются вокруг его члена разорванные стенки.       — Смотри на меня, — приказал он и когда Нил не сразу подчинился, Ходж схватил его за подбородок, грубо поворачивая лицо к себе. — Я сказал — смотри. Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть их, когда беру тебя.       Нил открыл глаза — огромные, светло-карие, полные слёз, боли и чего-то ещё. Чего-то, что он сам не мог назвать. Он смотрел на Ходжа и его губы дрожали.       «Почему? — читал Ходж в этом взгляде. — Почему именно я? Что ты со мной делаешь? Почему я всё ещё здесь? Почему я не умер?»       «Потому что ты мой, — отвечал ему безмолвный взгляд Ходжа. — Потому что я так решил».       Затем его темп изменился. Движения стали быстрее, жёстче, безжалостнее. Он вколачивался в хрупкое, сопротивляющееся болью тело, впечатывая Нила в себя с каждым толчком. Банкетка жалобно скрипела под ними.       — Ненавижу… — шептал Нил сквозь слёзы, скатываясь в бездну боли и унижения. Его голос срывался, прерывался всхлипами, но он продолжал повторять эти слова, как мантру, как единственную нить, связывающую его с реальностью.       Ходж лишь усмехнулся и его рука снова скользнула к члену Нила. Парень, вопреки всему, был всё ещё твёрд, жестокая, извращённая физиология играла с его телом злую шутку. Кровь приливала к паху и его орган, такой же светлый и беззащитный, как и он сам, предательски подрагивал, реагируя на стимуляцию. Ходж начал снова ласкать его, медленными, уверенными движениями, в такт своим грубым толчкам. Он терзал его изнутри, разрывая незажившие раны и дарил наслаждение снаружи, стирая границы между болью и экстазом. Его большой палец обводил влажную головку, поглаживал уздечку — то самое чувствительное место, прикосновение к которому заставляло Нила выгибаться, а затем снова опускался вниз, массируя яички с собственнической, умелой нежностью.       — Ненависть и страсть — две стороны одной монеты, — прошептал Ходж, ускоряясь. Его голос был хриплым, срывающимся от наслаждения, он чувствовал приближение собственной разрядки. — Кончи для меня. Ещё раз. Сделай это со мной вместе. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу слышать, как ты кричишь.       Но Нил не мог. Боль была слишком сильной. Он чувствовал руки Ходжа на своём члене, чувствовал умелые, выверенные движения, но ощущение удовольствия было где-то далеко, за пеленой агонии, недосягаемое, как берег для утопающего. Его плоть реагировала — член оставался твёрдым, смазка продолжала сочиться, но разум и тело больше не были едины.       «Я не могу, — вертелось в голове. — Не могу. Слишком больно. Я сейчас умру. Или сойду с ума. Или и то, и другое».       — Не могу, — всхлипнул он, и в его голосе слышалось отчаяние. Слёзы текли по его щекам, капали на грудь, смешиваясь с капельками пота. — Я не могу… Пожалуйста…       Ходж выругался сквозь зубы, но он не остановился. Он вбивался в тело Нила всё жёстче, всё глубже, с каждым толчком погружаясь в болезненно сжимающееся нутро, пока, наконец, с глухим, почти животным рыком не излился глубоко внутрь него. Нил чувствовал, как горячая, густая жидкость заполняет его, пульсируя в такт сокращениям члена Ходжа и это ощущение вызвало новый приступ тошнотворной боли. Волна горячего семени смешалась с кровью, стекающей по внутренней стороне его бёдер.       Ходж замер, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, сердце колотилось так сильно, что Нил чувствовал его биение. Несколько секунд они сидели в полной неподвижности. Единственным звуком было их рваное дыхание и дождь, барабанящий по стеклу.       А потом Ходж поднял на него глаза. Тёмные, всё ещё затуманенные страстью, но уже с проблеском того самого жгучего любопытства. Он посмотрел на заплаканное, искажённое болью лицо Нила, на его всё ещё твёрдый, но так и не получивший разрядки член, на побелевшие костяшки его пальцев, вцепившихся в плечи хозяина.       — Бедный мой мальчик, — тихо произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Только странная, тёмная, собственническая нежность. — Не смог. Из-за боли. Из-за меня.       Он не вышел из него. Вместо этого он перехватил Нила поудобнее, удерживая парня на своих коленях одной рукой, а вторую руку снова опустил на его член. Теперь его прикосновения были другими. Медленными. Почти бережными. Он не терзал, не торопил, он словно уговаривал тело Нила откликнуться, забыть о боли, довериться ему. Его пальцы, всё ещё липкие от спермы, скользили по стволу вверх и вниз, задавая плавный, убаюкивающий ритм.       — А ты всё ещё не понял, да? — прошептал Ходж, наклоняясь к самому уху Нила и его горячее дыхание обожгло влажную от слёз кожу. Голос был низким, интимным, проникающим в самое сознание. — Твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно — моё. Каждый нерв. Каждая клетка. И я решаю, когда тебе кончать, а когда терпеть. И сейчас, — он чуть сжал пальцы, заставляя Нила тихо застонать. — Я решил, что ты кончишь.       Он начал ласкать его увереннее. Одна его рука всё ещё придерживала парня за талию, а вторая двигалась размеренно и точно, зная каждый миллиметр его плоти, каждую точку, которая могла принести наслаждение. Ходж смотрел ему в глаза не отрываясь, гипнотизируя, и с каждым движением его пальцев боль внутри Нила медленно отступала, сменяясь знакомым, пугающим теплом внизу живота. Член в руке Ходжа пульсировал, на головке снова выступила смазка.       Нил чувствовал его член внутри себя, заполняющий его до предела и в то же время чувствовал его пальцы снаружи, дарящие то самое удовольствие.       — Отпусти себя, — приказал Ходж и его голос был властным, не терпящим возражений. В нём слышалась сталь, та самая, которую Нил узнавал безошибочно — сталь абсолютной власти. — Сделай это для меня. Сейчас. Я хочу это видеть.       И на этот раз приказ подействовал. С губ Нила сорвался то ли всхлип, то ли стон — высокий, жалобный звук, полный стыда и облегчения одновременно. Его тело выгнулось дугой, пальцы впились в плечи Ходжа с такой силой, что на смуглой коже остались белые полумесяцы от ногтей. Он кончил не бурно, не ярко, а как-то надломлено, вымученно, изливаясь в ладонь своего мучителя. Спазмы удовольствия смешивались с болью, прошивающей его насквозь при каждом непроизвольном сокращении мышц вокруг члена Ходжа и это было самым противоречивым ощущением в его жизни.       Ходж смотрел, не отрываясь, как его семя стекает по его собственным пальцам и на его тонких губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Улыбка триумфатора. Когда последняя судорога пробежала по телу Нила и парень обмяк в его руках, совершенно обессиленный, только тогда Ходж позволил себе выйти из него — медленно, почти осторожно, чувствуя, как его плоть покидает растянутое, израненное нутро.       Он ещё несколько секунд держал его на своих коленях, прижимая к своей груди, чувствуя, как сердце Нила колотится в унисон с его собственным. Затем он отпустил его, и парень, совершенно обессиленный, начал заваливаться назад. Его локоть ударился о клавиши рояля и инструмент отозвался фальшивым аккордом, режущим слух.       Нил сполз на пол, на холодный мрамор, не чувствуя ни холода камня, ни липкой влаги под собой. Он поджал колени к груди и обхватил их руками, превращаясь в маленький, дрожащий комок плоти и нервов. По его бёдрам стекала кровь и сперма — его и Ходжа, пачкая дорогой итальянский мрамор, который, наверное, стоил больше, чем вся его жизнь до этого особняка. Он дрожал, но не от холода. Его тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь.       Ходж, поправив халат, подошёл к окну и закурил, глядя на бушующую за стеклом грозу. Вспышка молнии на мгновение осветила его профиль. Дым от его сигареты поднимался к потолку.       — Ты не смог без меня, — произнёс он наконец, не оборачиваясь и стряхнул пепел прямо на мраморный пол. Его голос звучал ровно, задумчиво, словно он анализировал результаты эксперимента. — Твоё тело не умеет получать удовольствие само. Ему нужен я. Нужна моя рука. Мой голос. Мой приказ.       Нил ничего не ответил. Он просто лежал на холодном полу музыкальной комнаты, слушая, как за окном затихает гроза, как капли дождя всё реже барабанят по стеклу.       Ходж затушил сигарету о подоконник и повернулся к Нилу. Какое-то время он просто смотрел на скорчившуюся на полу фигуру, на вздрагивающие плечи, на спутанные волосы. Потом медленно подошёл, опустился на корточки рядом и поднял парня на руки легко, как тряпичную куклу.       — Пойдём, — сказал он негромко, и его голос был почти уставшим. — Нужно промыть твои раны. Не хватало ещё, чтобы ты подхватил заражение.       Нил не сопротивлялся. Он прижался щекой к горячей груди Ходжа, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Сердце человека, который всегда получает то, что хочет.