Цена прозрения

      Нил плохо помнил, как Ходж нёс его по коридорам. Он то проваливался в беспамятство, то выныривал обратно, цепляясь угасающим сознанием за обрывки реальности. Вот они прошли мимо Роберта, застывшего у дверей спальни с каменным лицом. Вот Ходж опустил его в ванную и холод мрамора обжёг бёдра. Звук льющейся воды, пар, обловакивающий зеркала.       — Сиди, — голос Ходжа прозвучал глухо, словно сквозь вату. — Я сам.       Ходж опустился на колени рядом с ванной. Закатив рукава своего халата, он взял мочалку и начал намыливать её гелем с запахом сандала. Запах был дорогим, терпким, мужским — запахом самого Ходжа, который теперь, казалось, пропитал каждую пору Нила.       — Наклони голову, — приказал Ходж.       Нил подчинился, чувствуя, как сильные пальцы зарылись в его спутанные волосы, как мочалка заскользила по затылку, по шее и плечам. Вода окрасилась в розовый, смывая кровь и сперму. Ходж тёр его спину, проведя мочалкой по каждому позвонку, по каждой выступающей косточке, по рёбрам, которые можно было пересчитать под тонкой кожей. Его прикосновения не были нежными, они были тщательными. Как моют дорогую вещь, которую хотят сохранить.       — Тебе нужно больше есть, — заметил Ходж, проводя пальцем по впалому животу. Кончики его пальцев скользнули по выступающим рёбрам, по тонкой талии, по бёдрам, где уже начали проступать новые синяки. — Ты как скелет, обтянутый кожей. Это красиво, но не практично. Я хочу, чтобы ты был… функциональным.       — Да, хозяин, — прошептал Нил. Голос его был сиплым, сорванным после криков.       Ходж усмехнулся и принялся мыть его ниже. Его пальцы скользнули меж бёдер Нила и парень инстинктивно сжался, ожидая грубого вторжения. Но Ходж лишь тщательно промыл воспалённую, израненную плоть, смывая остатки спермы и крови. Он сделал это без похоти, с холодной сосредоточенностью хирурга.       — Не дёргайся, — бросил Ходж, когда Нил вздрогнул от прикосновения к особо болезненной ссадине. — Я просто мою тебя. Если бы я хотел сделать тебе больно, ты бы уже кричал.       — Простите, хозяин.       — «Простите, хозяин», — передразнил Ходж, но беззлобно. — Ты повторяешь это как заезженную пластинку. Когда-нибудь я научу тебя говорить что-то более… оригинальное.       Он закончил мыть Нила и выключил воду. Поднял его из ванной. Завернул в огромное махровое полотенце. Отнёс в спальню и усадил на край кровати, доставая из аптечки антисептик и вату, чтобы обработать раны.       Нил сидел неподвижно, позволяя Ходжу делать всё, что тому угодно. Он смотрел в окно, за которым серое небо медленно сменялось таким же серым днём. Дождь всё ещё моросил, капли стекали по стеклу, искажая очертания голых ветвей деревьев. Он чувствовал, как антисептик щиплет его запястья — следы от верёвок, которыми Ходж связывал его пару ночей назад, на бёдрах — следы от сильных пальцев, когда он держал Нила, насаживая на свой член, на шее — следы от укусов, Ходж любил оставлять метки.       — Готово, — Ходж отстранился, любуясь своей работой. — Теперь ты выглядишь как произведение искусства. Моё произведение искусства. Живая скульптура из плоти.       Он провёл пальцем по щеке Нила нежно, почти ласково, но парень всё равно вздрогнул.       — Ложись, — приказал Ходж, откидывая одеяло.       Нил послушно лёг на простыни, всё ещё хранившие запах их ночей — мускусный, тяжёлый, интимный. Ходж укрыл его одеялом до самого подбородка и на мгновение замер, глядя на него сверху вниз.       — Тебе нужно поспать, — сказал Ходж и его голос был почти мягким. — Ты потерял много крови. И… — он сделал паузу, подбирая слова. — Ты был очень хорошим мальчиком сегодня. Очень послушным. Я ценю это.       Нил моргнул, чувствуя, как к глазам подступают непрошеные слёзы.       — Я скоро уеду, — произнёс Ходж, взглянув на часы на тумбочке. — Мне пора на работу. Роберт останется здесь. Если тебе что-то понадобится, скажи ему, а не молчи.       — Да, хозяин, — прошептал Нил.       Ходж кивнул и направился в ванную. Через минуту оттуда послышался шум воды. Нил лежал, глядя в потолок и слушал шум воды. Он представил, как вода стекает по шраму, который оставил ему Нил. Думал о том, что этот шрам теперь навсегда останется на его теле и будет напоминать о нём. Так же, как шрамы Нила навсегда останутся на его собственном теле, напоминая о Ходже.       Шум воды стих и Ходж вышел из ванной полностью обнажённый. Его тёмные волосы были влажными, зачёсанными назад, открывая высокий лоб и резкие скулы. Ходж подошёл к кровати и на мгновение замер.       Парень лежал, укутанный в одеяло, бледный, хрупкий на фоне тёмных простыней. Его светло-карие глаза, влажные от слёз, смотрели на Ходжа с выражением, которое тот не мог до конца расшифровать. Там был страх — привычный и знакомый, там была боль, въевшаяся в каждый изгиб его тела, но было что-то ещё, что-то, похожее на мольбу, надежду, отчаяние — всё сразу.       — Ты плачешь, — заметил Ходж, его голос прозвучал почти удивлённо. — А я не сделал тебе больно. Я помыл тебя, обработал раны, укутал в одеяло. Чего же ты сейчас плачешь?       Нил не ответил. Он и сам не мог объяснить, почему из его глаз текли слёзы. Может быть, это было облегчение от того, что его экзекуция закончилась. А может быть, страх перед тем, что будет дальше.       Ходж склонился над ним. Его влажные волосы упали на лоб, когда он прикоснулся губами ко лбу Нила — легко, почти невесомо, оставляя едва ощутимый поцелуй. Нил зажмурился, чувствуя, как сердце пропускает удар. От Ходжа пахло зубной пастой и одеколоном. Этот жест был настолько не вязался с тем, кем был Ходж, что новая волна слёз обожгла глаза.       — Спи, малыш, — прошептал Ходж, выпрямляясь. Его тёмные глаза блеснули в полумраке спальни. — Ты нужен мне отдохнувшим. Сегодня вечером у меня планы на тебя.       Он бросив последний долгий, изучающий, собственнический взгляд на скорчившуюся фигуру в кровати и направился к двери. Его шаги были уверенными, размеренными, шаги человека, который полностью контролировал свою жизнь и жизни других.       — Роберт! — позвал он, не повышая голоса.       Телохранитель материализовался в дверном проёме через секунду — высокий, широкоплечий, с бесстрастным лицом, на котором не дрогнул ни один мускул даже при виде абсолютно обнажённого Ходжа. Его холодные глаза равнодушно скользнули по скорчившейся на кровати фигуре Нила, не выражая ни жалости, ни интереса.       — Я уезжаю. Вернусь к десяти вечера. Проследи, чтобы он поел.       — Да, сэр, — голос Роберта был таким же бесцветным, как и его лицо.       Ходж кивнул и вышел, не оборачиваясь. Его шаги затихли в коридоре.       Роберт закрыл дверь в спальню, но Нил знал, что он где-то рядом, в соседней комнате или в коридоре, всегда начеку, всегда готов выполнить любой приказ хозяина. Он никогда не разговаривал с Нилом без необходимости. Никогда не смотрел на него дольше, чем требовалось. Нил был для него частью интерьера, дорогой вещью.       Оставшись один, Нил перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Она пахла Ходжем, его одеколоном, его кожей. Этот запах теперь преследовал его повсюду, въевшись в саму душу. Он больше не принадлежал себе. Он был пропитан Ходжем насквозь.       «Что он имел в виду под 'у меня планы на тебя'? — подумал Нил, и эта мысль заставила его желудок сжаться от страха. — Что он ещё может придумать? Что ещё я могу вынести?»       Он представил себе холодную камеру в подвале, пауков, новые верёвки, незнакомые, жуткие приспособления. Или людей. «Вдруг он приведёт других?» От этой мысли к горлу подступила тошнота и Нил зарылся лицом в пахнущую Ходжем подушку, ища в ней странного, пугающего успокоения.

~ Цена прозрения ~

      Весь день в офисе Ходж провёл как в тумане. Деловые встречи, звонки, подписание контрактов — всё это проходило мимо него, словно он смотрел кино с выключенным звуком. Его мысли были далеко, в спальне особняка, где на смятых шёлковых простынях лежал Нил. Его Нил. Его собственность. Его маленькая ценная игрушка, которая, вопреки всем законам его прежнего опыта, не становилась скучной.       Ходж сидел в своём кабинете на последнем этаже офисного небоскрёба, потягивая виски из хрустального стакана и глядя на панораму города. Солнце клонилось к закату, но он видел только светло-карие глаза, полные слёз и боли и слышал тихий, срывающийся голос, повторяющий «простите, хозяин».       «Что ты со мной делаешь, маленький негодник?» — подумал Ходж, делая глоток виски. Жидкость обожгла горло, но не принесла обычного удовольствия.       Он прокручивал в голове прошедший день. Музыкальная комната, рояль, дрожащие пальцы Нила под его ладонью, его тело, выгибающееся навстречу ласке, его оргазм, вырванный силой из измученной плоти. Это была победа. Абсолютная, безоговорочная победа. Но что-то в этой победе не давало Ходжу покоя. Пустота внутри, которую он рассчитывал заполнить, стала только глубже.       «Я знаю его тело, — думал Ходж, вертя стакан в пальцах. — Я знаю его страхи. Я знаю, как он кричит, когда я вхожу в него без подготовки, как он стонет, когда я ласкаю его. Я знаю каждую его эрогенную зону, каждую родинку, каждую косточку. Но я до сих пор не знаю его душу. Не до конца».       Он вспомнил тот момент в музыкальной комнате, когда Нил, заплаканный, дрожащий, признался, что ему «нравится». Это признание далось ему с таким трудом, с таким стыдом, что Ходж почти физически ощутил его боль. Это было… восхитительно. Но недостаточно. Ходж хотел большего. Хотел, чтобы Нил сам, добровольно, без принуждения, открыл ему все свои самые тёмные, потайные уголки души.       «Болью я могу вырвать у него крик, лаской — стон. Но как заставить его говорить? Как заставить его рассказать мне то, в чём он сам боится себе признаться?»       Ответ пришёл неожиданно. Когда Ходж потянулся за бутылкой, чтобы налить себе ещё виски, он посмотрел на янтарную жидкость, на то, как она переливается в свете заходящего солнца и внезапно усмехнулся.       «Алкоголь. Конечно, алкоголь развязывает языки лучше любой пытки. Он ослабляет контроль, снимает барьеры, заставляет людей говорить то, что они никогда не сказали бы на трезвую голову. Я напою его до такого состояния, что он перестанет бояться. Когда он забудет, что я его хозяин, тогда он начнёт говорить, не думая о последствиях».       Ходж откинулся в кресле, чувствуя, как в паху начинает зарождаться знакомое тяжёлое тепло. Мысль о пьяном Ниле возбуждала его сильнее, чем любая порнографическая фантазия. Он представил, как Нил, захмелевший, беззащитный, смотрит на него своими огромными глазами, в которых больше нет страха, а есть только пьяная, глупая откровенность. Представил, как тот рассказывает ему о своей жизни, о своей дисфункциональной семье, о друзьях, о первой любви, о мечтах, которые у него отняли. Он представил, как его язык заплетается, как он становится развязным, как начинает плакать или, наоборот, смеяться над чем-то, что вспоминает.       «А потом, когда он выговорится, я возьму всё, что захочу. Возьму его, пьяного, расслабленного. Он не будет сопротивляться. Он будет податливым, как глина, и я вылеплю из него всё, что захочу. Я вытащу из него всю его душу, все его тайны, а затем заполню образовавшуюся пустоту собой».       Ходж допил виски одним глотком и поднялся из-за стола. Его член уже упирался в ширинку брюк. Он на мгновение прикрыл глаза, представляя Нила пьяного, с раздвинутыми ногами и покорным взглядом, лепечущего свои секреты прямо в его требовательные губы.       — Сегодня, — прошептал он вслух, обращаясь к пустому кабинету. — Сегодня ты расскажешь мне всё, малыш. Всё, что я захочу. А потом я заставлю тебя стонать.

~ Цена прозрения ~

      К тому моменту, как чёрный Майбах Ходжа въехал в ворота особняка, уже стемнело. Осенний ветер гнал по подъездной дорожке сухие листья, небо затянуло тучами, сквозь которые не пробивался даже лунный свет. Ходж на мгновение задержался в машине, глядя на тёмные окна особняка. Где-то там, в одной из комнат, лежал мальчишка, который каким-то непостижимым образом смог занять все его мысли.       В холле его встретил Роберт, бесшумный и невозмутимый, как всегда. Он возник из тени, словно призрак, и замер в ожидании распоряжений.       — Как прошёл день? — коротко бросил Ходж, снимая чёрное пальто и вешая его в гардеробную.       — Он поел один раз, — бесстрастно доложил Роберт. — Потом спал.       — Хорошо, — Ходж кивнул. — Ты свободен. Можешь идти.       Роберт испарился так же бесшумно, как и появился. Ходж ещё минуту постоял в холле, глядя на своё отражение в тёмном зеркале — собранный, безупречный, в дорогом костюме. Затем он улыбнулся своему отражению холодной, предвкушающей улыбкой и поднялся по лестнице на второй этаж.       Он толкнул дверь в спальню. В комнате царил полумрак, единственный источник света — ночник на тумбочке, отбрасывающий мягкие золотистые блики на бархат штор и шёлк простыней.       Нил спал. Он лежал на боку, свернувшись калачиком под одеялом, натянутым до самого подбородка. Его светлые волосы разметались по подушке, ресницы подрагивали во сне, губы были чуть приоткрыты. Он выглядел таким хрупким, таким беззащитным, что у Ходжа на мгновение перехватило дыхание. Это было то самое чувство, когда видишь совершенный, бесценный экспонат в своей коллекции.       Он медленно, стараясь не шуметь, подошёл к кровати и остановился, глядя на спящего парня сверху вниз. Во сне, в этой безмятежности, было что-то неправильное. Что-то, что не вязалось с тем адом, в котором Нил жил последние месяцы. Как он мог так спокойно спать после всего, что с ним сделали? После всего, что с ним сделал Ходж? Некоторые предыдущие жертвы просто не могли спать. Они просыпались через каждые несколько минут, иногда с криком, бредили во сне, дёргались, что-то шептали. А этот спал почти умиротворённо.       «Ты полон сюрпризов», — с невольным уважением подумал Ходж.       Он снял пиджак и бросил его на кресло, затем рубашку и брюки. Оставшись в одних боксерах, он осторожно приподнял край одеяла и скользнул в постель рядом с Нилом. Матрас прогнулся под его весом и парень пошевелился, но не проснулся.       Ходж лёг на бок, лицом к Нилу, и несколько минут просто смотрел на него, на бледную кожу, на тёмные круги под глазами, на след от укуса на шее, выглядывающий из-под одеяла. Его собственность. Его творение. Его живой шедевр.       Он протянул руку и невесомо коснулся плеча Нила. Кончики пальцев скользнули по бледной коже, по выступающей ключице, по тонкой шее, где билась жилка. Нил вздрогнул во сне. Ходж запустил руку под одеяло и положил ладонь на обнажённую грудь Нила. Кожа была тёплой, бархатной на ощупь. Ходж чувствовал, как под его пальцами размеренно и спокойно бьётся сердце парня.       Член, и без того возбуждённый после долгих фантазий в офисе, начал каменеть, упираясь в ткань боксеров. Ходж придвинулся ближе, так что его пах прижался к бедру Нила и парень снова пошевелился.       Ходж начал играть с его сосками — легонько, едва касаясь подушечками пальцев, обводя их, чувствуя, как они твердеют от прикосновения. Нил тихо вздохнул во сне, его губы приоткрылись чуть шире. Ходж наклонился и обвёл языком один сосок, глядя, как кожа покрывается мурашками. Затем он легонько сжал его между большим и указательным пальцами. Нил застонал тихо, едва слышно, и этот стон отозвался в паху Ходжа горячей волной.       «Просыпайся, — мысленно приказал он, продолжая ласкать парня. — Просыпайся и посмотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда ты поймёшь, что я здесь, что я никуда не ушёл и всегда буду здесь».       Его рука скользнула ниже — по впалому животу Нила, туда, где кожа была особенно нежной и чувствительной. Он погладил его круговыми движениями, надавливая кончиками пальцев, массируя напряжённые мышцы и Нил снова пошевелился, на этот раз сильнее. Его ресницы дрогнули.       — М-м-м… — простонал он, всё ещё находясь на границе яви и сна. — Что…       — Тише, — прошептал Ходж, прижимаясь губами к его уху. Его горячее дыхание обожгло нежную кожу, Нил вздрогнул всем телом. — Это я. Не бойся.       Нил открыл глаза. В полумраке спальни его светло-карие глаза казались почти чёрными. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд и когда наконец понял, кто лежит рядом с ним и его тело напряглось, словно перед ударом.       — Х-хозяин… — выдохнул он, его голос был хриплым ото сна. — Вы… вы уже верну…       — Как видишь, — усмехнулся Ходж, не прекращая поглаживать его живот и опускаясь ладонью всё ниже, к паху. — Ты спал весь день, малыш. Роберт сказал, что ты даже не просыпался. Неужели тебе снилось что-то настолько приятное?       — Я… я не помню… — прошептал Нил, чувствуя, как тело предательски реагирует на прикосновения. Член налился кровью, становясь твёрдым и Ходж, конечно же, это заметил.       — Не помнишь? — он обхватил член Нила ладонью и парень застонал, непроизвольно подаваясь бёдрами навстречу. — Жаль. Я бы хотел знать, что тебе снилось. Может быть, тебе снился я.       Он начал медленно поглаживать его, двигая рукой вверх-вниз, слегка сжимая и разжимая пальцы. Нил закусил губу, пытаясь сдержать стон, но это было невозможно. Его тело, измученное, истерзанное, отзывалось на ласку и это было самым страшным и унизительным осознанием.       — Посмотри на меня, — прошептал Ходж, ускоряя движения. Его большой палец скользнул по головке члена, собирая выступившую смазку. — Ты возбуждён. Ты хочешь меня. Твоё тело хочет меня.       — Пожалуйста… — всхлипнул Нил, сам не понимая, о чём просит.       — «Пожалуйста» что? — Ходж навис над ним, заглядывая в глаза. — Скажи. Скажи словами. Я хочу слышать.       — Пожалуйста… не мучайте меня… — голос Нила сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Я… я больше не могу…       — Можешь, — отрезал Ходж. — Ты можешь гораздо больше, чем думаешь. И сегодня я собираюсь это доказать.       Он откинул одеяло в сторону и прижался всем телом к Нилу, заставляя его почувствовать свой твёрдый, горячий член, упирающийся в бедро парня. Нил замер, боясь пошевелиться, боясь спровоцировать что-то, что причинит ему новую боль. Но вместо этого Ходж просто обнял его, прижимая к себе, и замер, слушая, как их сердца колотятся в унисон.       — Расслабься, — прошептал он, поглаживая спину Нила. — Я не сделаю тебе больно. Пока. Сначала мы с тобой кое-что попробуем. Кое-что новое. Я хочу узнать тебя получше, малыш. Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё о себе. Всё, что скрываешь. Всё, о чём боишься говорить на трезвую голову.       Нил уставился на него недоумённым взглядом. Его светло-карие глаза были полны страха и непонимания. «Рассказывать о себе? Зачем?» Чтобы он использовал и это против него? Чтобы высмеял, растоптал последние дорогие сердцу воспоминания?       Нил замер в его руках, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а тело всё ещё дрожит то ли от холода, то ли от страха, то ли от чего-то третьего, чему он не мог подобрать названия. Слова Ходжа всё ещё звенели в его ушах. «Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё о себе». Что это значило? Очередная игра? Ловушка? Или что-то иное? Нил не знал. Он вообще уже почти ничего не знал.       Ходж, словно чувствуя его напряжение, продолжал поглаживать его спину, медленно, успокаивающе, проводя тёплой ладонью по позвоночнику от шеи до копчика и обратно. Его прикосновения были почти гипнотическими, баюкающими, и Нил против собственной воли начал расслабляться. Мышцы, сведённые судорогой вечного ожидания боли, постепенно отпускало, дыхание выравнивалось, сердце переставало колотиться так бешено.       — Вот так, — прошептал Ходж ему в макушку. — Умница. Дыши.       Нил моргнул, чувствуя, как веки тяжелеют. Тепло тела Ходжа, его запах — сандал, виски и табак, его ровное, вибрирующее дыхание укутывали, как тёплое одеяло, заставляя забыть о страхе. Всего на несколько минут, всего на мгновение. Но это мгновение было слаще любого сна.       Они лежали довольно долго, может быть, полчаса, может быть, час, Нил потерял счёт времени. Они просто лежали, прижавшись друг к другу, и Нил, уткнувшись щекой в горячую грудь Ходжа, слушал биение его сердца. Сердца человека, который полностью контролировал его жизнь.       Наконец Ходж пошевелился. Его рука скользнула с плеча Нила на его подбородок, приподнимая лицо парня, заставляя его встретиться с ним взглядом.       — Полежи пока так, — произнёс он. Его голос был низким, с хрипотцой. — Я сейчас вернусь.       Он выпустил Нила из объятий и поднялся с кровати. Не одеваясь, он вышел из спальни. Его босые ступни бесшумно ступали по мраморному полу коридора. Нил остался лежать, глядя в потолок. Матрас всё ещё хранил тепло тела Ходжа, запах его кожи витал в воздухе.       Через несколько минут Ходж вернулся. В его руке была бутылка тёмного стекла с золотистой этикеткой и два хрустальных бокала на низких ножках.       — Ты когда-нибудь пил хороший алкоголь? — спросил Ходж, поворачиваясь к нему.       Нил сел в кровати, придерживая одеяло на груди. Его светлые волосы были взъерошены после сна, глаза всё ещё сонные, губы припухшие. Он отрицательно покачал головой.       — Нет, хозяин, — прошептал он. — Я… я пил только дешёвое пиво. Пару раз. С друзьями. Давно.       — С друзьями, — повторил Ходж и на его губах заиграла лёгкая усмешка. Он откупорил бутылку и по комнате поплыл густой, терпкий аромат выдержанного, дорогого коньяка. — Что ж, сегодня ты попробуешь настоящий алкоголь. Это коньяк «Луи XIII де Реми Мартан». Ему больше лет, чем тебе, малыш. Каждая капля этого алкоголя стоит больше, чем ты заработал за всю свою жизнь. До меня, разумеется.       Он налил янтарную жидкость в два бокала, совсем немного, на два пальца, и протянул один Нилу. Парень колебался, глядя на бокал с таким выражением, будто там был яд. Хотя, учитывая всё, что с ним сделал Ходж, он бы не удивился, если бы это действительно оказался яд.       — Я… я не хочу, — тихо произнёс Нил, не решаясь взять бокал.       Ходж замер. Его рука, протянувшая бокал, осталась в воздухе. Он посмотрел на Нила долгим, изучающим взглядом, от которого у парня по спине пробежали мурашки. В комнате повисла напряжённая тишина. Нил уже приготовился к удару, к резкому крику. Но Ходж лишь вздохнул и опустился на край кровати рядом с ним, так что их колени соприкоснулись.       — Послушай меня, Нил, — его голос был низким, почти интимным. — У меня бывают… редкие приступы великодушия. Так что давай, пока я не передумал, попробуй. Это не больно. Наоборот. Я хочу, чтобы ты расслабился, чтобы перестал дрожать, чтобы просто… побыл со мной. Не как раб, не как вещь, а как… собеседник. На один вечер.       У Нила пересохло в горле. Он протянул руку и его пальцы, тонкие и бледные, сомкнулись вокруг хрустального бокала. Стекло было прохладным на ощупь. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.       — Вот так, — одобрительно произнёс Ходж. — А теперь маленький глоток. Не залпом, как-то дешёвое пиво. Этот напиток нужно смаковать. Чувствовать вкус, аромат, послевкусие.       Он поднёс свой бокал к губам и сделал глоток, показывая пример. Его кадык дёрнулся, когда он проглотил жидкость. Нил подражал ему — судорожно поднёс бокал ко рту. Запах был ошеломляющим — сложным, многогранным, он кружил голову даже без глотка. Нил сделал маленький глоток. Жидкость обожгла горло, теплом разлилась по груди, опускаясь в живот. Он закашлялся с непривычки и Ходж рассмеялся. Смех был не злым, а почти… тёплым.       — Ну как? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство.       — Странно, — признался Нил, откашливаясь. — Горько… но приятно…       — Это и есть суть хорошего коньяка, — произнёс Ходж, снова наполняя его бокал, на этот раз чуть щедрее. — Он согревает не тело, а душу. Пей ещё. Не бойся. Я хочу, чтобы ты расслабился.       Нил сделал ещё глоток, потом ещё. Алкоголь начал действовать, голова слегка закружилась, мышцы расслабились, а в теле появилась непривычная лёгкость. Он сидел на кровати, закутанный в одеяло, с бокалом дорогого коньяка в руке и на какую-то секунду ему показалось, что всё это сон. Что он не в особняке своего мучителя, а где-то в другом месте. В другой жизни, где нет боли и страха. Он просто парень, пьющий коньяк с… С кем? С кем-то. С кем-то, кто смотрел на него тёмными глазами и в этих глазах не было ни жестокости, ни холода.       Ходж тем временем взял свой бокал и сделал большой глоток. Потом ещё. Нил заметил, что он пьёт гораздо быстрее и больше, чем даёт ему. И что его движения становились менее выверенными, менее контролируемыми. Ходж пьянел. И, казалось, не замечал этого. Или не хотел замечать.       — Знаешь, что мне нравится в тебе, Нил? — произнёс Ходж, глядя куда-то в темноту за окном. Его голос стал более низким, более вязким от алкоголя. — Ты всё пробуешь со мной в первый раз. Алкоголь. Музыку. Секс.       Он допил свой бокал и снова наполнил его. Нил посмотрел на него и увидел, как меняется лицо Ходжа. Разглаживается жестокая складка между бровей, расслабляются желваки на скулах, а в тёмных глазах появляется что-то, похожее на… усталость? Печаль? Что-то, что Ходж обычно прятал глубоко внутри.       — Иди сюда, — внезапно произнёс Ходж. Он поставил свой бокал на тумбочку и притянул Нила к себе, обхватывая его одной рукой за плечи, прижимая к своей горячей груди. — Не бойся. Я просто хочу тебя обнять. Просто обнять. Без всего.       Нил замер в его объятиях, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь одеяло. Ходж взял свой бокал снова и поднёс к губам Нила.       — Пей, — прошептал он. — Давай. Ещё немного. Я хочу, чтобы ты был пьяненький. Пьяненький и честный.       Нил послушно сделал глоток. Коньяк уже не обжигал, а скорее ласкал горло. Тепло растеклось по всему телу, достигая кончиков пальцев. Голова кружилась всё сильнее, мысли путались, страх отступал куда-то на задворки сознания, оставляя место чему-то другому — робкому, пьяному любопытству.       Ходж снова поднёс бокал к своим губам, сделал глоток, но не проглотил. Вместо этого он наклонился к Нилу, одной рукой обхватил его за подбородок, запрокинул голову и прижался губами к его рту. Нил вздрогнул, но не отстранился. Губы Ходжа были горячими, влажными от коньяка. Он приоткрыл рот Нила языком и влил в него янтарную жидкость. Коньяк потёк по языку Нила, смешиваясь со слюной, обжигая и согревая одновременно. Ходж отстранился и тонкая струйка коньяка потекла по подбородку Нила, закапав на одеяло. Ходж слизнул её, проведя языком по коже парня.       — Вкусно? — прошептал он, облизывая свои губы.       Нил, совершенно ошеломлённый, только кивнул. Его щёки горели то ли от алкоголя, то ли от стыда, то ли от чего-то ещё.       — Х-хозяин? — прошептал он, его язык слегка заплетался. — Можно… можно спросить?       — Спрашивай, — разрешил Ходж, снова притягивая его к себе и укладывая голову Нила на своё плечо. Его пальцы рассеянно перебирали светлые пряди.       — Почему вы… пьёте так много? — спросил Нил неуверенно. Но в его голосе не было страха, только пьяная, сонная откровенность.       Ходж замер на мгновение. Потом издал короткий смешок, горький и неожиданный.       — Какой же ты забавный и наблюдательный, малыш, — произнёс он. — Знаешь, каково это — всегда всё контролировать? Всегда быть на шаг впереди? Всегда просчитывать человеческие мотивы, слабости, силы? Знать, что любой, кто стоит перед тобой — это либо пешка, либо угроза. Это выматывает. Алкоголь помогает отключить всё это. Хотя бы на время.       Ходж потянулся к бутылке и вместо того чтобы налить в бокал, сделал глоток прямо из горлышка. В свете ночника его профиль казался выточенным из мрамора — прекрасная, холодная статуя, которая начала давать трещины. Нил смотрел на него, чувствуя, как что-то внутри начинает ломаться. Он видел перед собой не монстра, не садиста, не коллекционера сломанных душ. Он видел человека — уставшего, выпившего и одинокого.       — Как ты попал на аукцион? — внезапно спросил Ходж. Его голос прозвучал глухо, без привычной насмешки. — Расскажи мне. Я хочу знать это от тебя.       Нил сглотнул. Этот вопрос был болезненным. Он никогда никому не рассказывал эту историю, да и некому было. Но сейчас, под действием алкоголя, в тёплых объятиях Ходжа, слова сами начали срываться с губ.       — Отец, — произнёс он, глядя в темноту за окном. — У него были долги. Много долгов. Он играл. И проигрывал. Всегда проигрывал. Мама умерла, когда мне было десять. От рака. Отец после этого сломался. Начал пить, играть, занимать деньги у плохих людей. А потом… — он сглотнул. — А потом эти люди пришли за долгами. Денег не было. И тогда они сказали, что заберут меня в счёт долга.       Нил замолчал, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он снова был тем мальчишкой, который прятался в своей комнате, слушая крики коллекторов в гостиной.       — И твой отец согласился? — спросил Ходж. Его голос звучал странно, без сарказма, почти серьёзно.       — Да, — выдохнул Нил. — Он сказал: «Прости, сынок, так надо». А потом… я оказался на аукционе.       Он всхлипнул. Слёзы, которые он сдерживал, потекли по щекам. Ходж молчал. Его рука, обнимающая плечи Нила, сжалась чуть сильнее, прижимая парня к себе. В этом жесте не было похоти, только странная, почти собственническая защита.       — И я купил тебя, — закончил за него Ходж. — Чтобы сломать, как сломал уже многих. Это моя работа. Моё хобби. Моё призвание, — он сделал паузу, глядя в потолок. — Но ты… ты другой. Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё… цел.       Нил поднял на него заплаканные глаза. В тусклом свете ночника лицо Ходжа казалось почти уязвимым, лишённым своей привычной маски.       — Мой отец, — произнёс Ходж и слова, сдобренные алкоголем, полились из него неостановимым потоком. — Не продавал меня на аукционе. Он продавал меня по-своему. Каждый день. На протяжении двадцати лет. Знаешь, каково это — быть сыном Эрнандеса-старшего? Он был большим человеком. Влиятельным, богатым, уважаемым. А дома он был чудовищем. Бил меня, унижал словами, взглядом. Уничтожал, как только мог. Говорил, что я позор семьи, ошибка, слабак, тряпка, — Ходж сделал очередную порцию коньяка прямо из горла. — Когда я приносил дневник с отличными оценками, он говорил, что это норма, это минимум. Что если я не прыгнул выше головы, значит, я посредственность. Он говорил, что любовь — это удел слабаков, она делает тебя уязвимым. Что если ты любишь — ты проиграешь.       Нил слушал, затаив дыхание. Его слёзы высохли. Он смотрел на Ходжа широко распахнутыми глазами и видел не монстра, а сломленного мальчика, который вырос в чудовище, потому что его этому научили. Которому внушили, что человечность — это слабость, любовь — наказание, а доверие — предательство.       — Он умер, когда мне был двадцать один год. Как тебе сейчас, — продолжил Ходж, глядя в одну точку перед собой. — Сердечный приступ. Я не скучал по нему. Ни секунды. Через месяц после его смерти я купил свой первый стриптиз-бар и начал… экспериментировать. Начал встречаться с парнями, а не с девушками, понял свою… природу. И открыл в себе страсть к коллекционированию, — он горько усмехнулся. — Знаешь, что самое смешное? Я стал своим отцом. Тем самым монстром, которого ненавидел. Только я… совершеннее. Я довёл его методы до абсолюта.       В комнате повисла тишина глубокая и вязкая. Ходж посмотрел на бутылку в своей руке, потом перевёл взгляд на Нила и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на замешательство.       — Кажется, я ляпнул лишнего, — произнёс он. Его голос был хриплым от выпитого и от переживаний, которые он так долго прятал. — Хотел развязать тебе язык, а в итоге не уследил за своим. Забавно, правда?       Нил покачал головой. Его опьянение почти прошло, рассказ Ходжа протрезвил его лучше любого холодного душа. Он сидел, глядя на этого человека, который связывал его, насиловал, ломал, и чувствовал… жалость? Сострадание? Понимание? Всё сразу.       — Мне жаль, — прошептал он.       Ходж резко повернул голову и уставился на него. В его глазах читалось недоумение, почти шок.       — Что ты сказал? — переспросил он. Его голос прозвучал резко, почти агрессивно.       — Мне жаль, — повторил Нил, не отводя взгляда. Его светло-карие глаза встретились с тёмными глазами Ходжа. — Мне жаль, что у вас было такое детство. Мне жаль, что ваш отец сделал это с вами. Вы не заслужили этого, когда были маленьким. Никто не заслуживает такого.       Ходж смотрел на него, не мигая. Его лицо застыло, как маска. Только желваки играли на скулах. Нил ждал вспышки гнева, удара, крика. Чего угодно. Но Ходж просто сидел и смотрел на него долго, изучающе, словно видел впервые в жизни.       — Я столько экспериментировал над тобой, издевался, — произнёс он наконец. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Я ломал тебя. Причинял тебе боль. Я унижал тебя так, как мало кого унижал. Я трахал тебя, пока ты плакал. Я заставлял тебя кончать через боль. Я играл с твоими страхами. Я снимал всё это на камеру. Я уничтожил твою жизнь, Нил. А ты… жалеешь меня?       — Да, — произнёс Нил. — Потому что вы… не родились таким. Вас сделали таким. И поэтому… да. Я вас ненавижу… но мне и жаль вас.       Ходж закрыл глаза и тяжело выдохнул. Он провёл ладонью по лицу, стирая несуществующую усталость и когда открыл глаза снова, в них что-то блестело. Что-то, что он никогда бы не позволил себе показать на трезвую голову. Он смотрел на Нила так, будто впервые его увидел.       — Ты удивительный, — произнёс Ходж и в его голосе прозвучала почти нежность. — Ты должен ненавидеть меня так сильно, чтобы не мочь меня жалеть. Ты должен желать мне смерти. А ты… ты жалеешь меня. Сидишь тут, пьяный, заплаканный и жалеешь человека, который насиловал. Разве так бывает?       — Не знаю, — тихо пожал плечами Нил. — Но вы спросили и я ответил. Вы, наверное, теперь разозлитесь?       Ходж покачал головой. Он поставил бутылку на пол и протянул руку, заправляя светлую прядь за ухо Нила.       — Нет, — сказал он хрипло. — Я не разозлюсь. Продолжай. Расскажи мне ещё что-нибудь. Что угодно. О чём ты мечтал, когда был ребёнком? Пока мир ещё не стал для тебя дерьмом?       Нил моргнул и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться слабой, пьяной, почти забытой улыбкой. Может быть, это всё было ошибкой. Может быть, утром Ходж снова станет чудовищем. Но прямо сейчас, в этот момент, Нил говорил о себе, а Ходж слушал. Слушал так, как не слушал никого и никогда в своей жизни. И оба они, два человека в полумраке огромной спальни, забыли, кто они друг для друга. Хотя бы на эту ночь.