Стеклянные нити

Сеул плавился под палящим июльским солнцем. Город казался раскаленной печью, но в автобусе, двигавшемся через оживленные кварталы, было по-своему оживленно. Чонгук сидел в самом конце салона, прислонившись головой к стеклу. На нем была простая темная футболка, открывающая сильные предплечья, а в рюкзаке, прижатом к коленям, лежали чертежи — его надежда на большое архитектурное будущее. На одной из остановок двери с шипением открылись, и в салон вошел Юнги. Он выглядел как глоток свежего воздуха в этом душном потоке людей. На нем были стильные летние шорты, а поверх легкой майки была небрежно, но элегантно повязана на груди светлая льняная рубашка. Он выглядел беззаботным, по-летнему расслабленным, а его лицо освещала та самая теплая, искренняя улыбка, с которой он смотрел на этот большой, шумный мир. Автобус резко дернулся, объезжая дорожную яму. Юнги, не привыкший к такой езде, потерял равновесие. Его рука соскользнула с поручня, и он бы неминуемо упал, если бы Чонгук, сидевший рядом, не среагировал мгновенно. Он подхватил его за предплечье, помогая удержаться на ногах. — Осторожнее! — Чонгук улыбнулся, его взгляд был теплым и заинтересованным. — Здесь сегодня очень трясет. Юнги выпрямился, поправляя повязанную рубашку, и смущенно засмеялся. Его смех был звонким и заразительным. — Спасибо большое! — Юнги посмотрел на Чонгука, и в его глазах отразилось неподдельное восхищение этим уверенным, приземленным парнем. Чонгук тут же поднялся со своего места. — Садись, здесь меньше трясет, — предложил он, уступая место. Юнги, все еще улыбаясь, опустился на сиденье, с любопытством поглядывая на Чонгука, который теперь стоял рядом, держась за поручень. Юнги ловил каждую деталь: то, как серьезно Чонгук смотрит в окно, как уверенно он держится, как в его лице читается мечта. Юнги был художником, и в его голове уже складывался образ: он уже знал, что обязательно перенесет этот взгляд на холст. Домой Юнги вернулся, когда солнце начало клониться к закату. Он вошел в огромный холл своего особняка, все еще напевая что-то под нос, с легкой улыбкой на губах. Но стоило ему переступить порог, как воздух в доме стал тяжелым. В гостиной его ждали родители и старший брат. Отец стоял посередине комнаты, скрестив руки на груди. Его лицо было суровым, а взгляд холодным. — Где ты был? — голос отца прозвучал как удар хлыста. — Я звонил водителю, он сказал, что твоя машина стоит в гараже. Ты ходил по городу один? Мы не видели у ворот ни такси, ни кого-либо еще. Юнги не дрогнул, его улыбка лишь слегка угасла, сохранив остатки радости прошедшего дня. — Я ездил на автобусе, пап. Было весело, я хотел просто прогуляться по Сеулу. Тишина в гостиной стала звенящей. Отец Юнги медленно подошел к нему, глядя на его легкий летний наряд с нескрываемым отвращением. — На автобусе? — отец поморщился, словно Юнги испачкался в чем-то грязном. — Слуги! В комнату тут же вошли двое человек в форме. — Немедленно унесите всё, что на нем надето, — скомандовал отец, даже не глядя на сына. — И сожгите. Чтобы духу этой пыли не было в моем доме. Юнги промолчал. Его улыбка медленно угасла, сменившись привычной, но пока еще не глубокой печалью. Молча развернувшись, он поднялся по лестнице в свою комнату. Войдя, Юнги закрыл дверь на замок. Он подошел к огромному холсту, стоявшему в центре комнаты. Его руки уже тянулись к кистям. Он не хотел рисовать ничего другого. Его пальцы дрожали от нетерпения — он хотел запечатлеть того парня из автобуса. Чонгука. Его искренность, его доброту. Юнги начал наносить первые мазки, чувствуя, как внутри него рождается что-то новое, что-то, что навсегда изменит его жизнь. Юнги работал всю ночь. Свет луны проникал сквозь панорамное окно, падая на мольберт, но художник этого не замечал. Он смешивал краски, пытаясь передать тот особенный оттенок тепла в глазах Чонгука. Юнги рисовал его не просто как прохожего — он рисовал его как свое спасение, сам того не осознавая. Он выводил каждую линию его лица, ту самую уверенную улыбку и широкие плечи, которые казались ему оплотом надежности в этом мире фальшивых улыбок и дорогих костюмов. Когда первые лучи рассвета окрасили небо в розовый цвет, Юнги отступил назад, роняя кисть на пол. Перед ним был не просто портрет — это была история. Чонгук на холсте выглядел живым, настоящим, таким, каким Юнги мечтал быть сам. В это же время, на другом конце города, Чонгук проснулся от сигнала будильника. Его утро началось с запаха крепкого кофе и шума города за окном. Он допивал свой напиток, глядя на лежащий на столе чертеж. Его мысли то и дело возвращались к вчерашнему дню. Он помнил этот пронзительный взгляд, эту странную хрупкость и искреннюю, солнечную улыбку парня из автобуса. Чонгук часто видел людей из высшего общества, но этот… он был другим. В нем не было высокомерия. Было лишь какое-то детское любопытство к жизни, которую Юнги, очевидно, редко видел своими глазами. Чонгук вздохнул, убирая чертежи в рюкзак. — Слишком много думаешь, Чонгук, — пробормотал он сам себе, надевая рабочую куртку. — Это был просто случайный пассажир. Ты его больше никогда не увидишь. Днем Юнги, воспользовавшись тем, что отец уехал на важные переговоры, решил рискнуть. Он надел простую рубашку, накинул легкий кардиган и, стараясь не привлекать внимания охраны, выскользнул из дома через черный ход. Он не знал, куда идти. Но он помнил, в какую сторону ехал тот автобус. Юнги бродил по улицам района, где жил рабочий класс. Здесь всё было иначе: пахло жареным мясом из уличных закусочных, слышался громкий смех и шум стройки. Юнги шел по тротуару, озираясь по сторонам, словно искал что-то важное. И вдруг его взгляд зацепился за небольшое архитектурное бюро, двери которого были распахнуты настежь из-за летней жары. В глубине помещения, склонившись над большим столом с чертежами, стоял он. Чонгук. Юнги замер, прижав ладони к груди. Сердце забилось где-то в горле. Он не планировал встречаться, он просто хотел посмотреть — может, это был просто сон? Но вот он, живой, настоящий, сосредоточенно чертит линию за линией. В этот момент Чонгук поднял голову, словно почувствовав на себе чей-то взгляд. Он обернулся и увидел Юнги, застывшего у входа в его мастерскую. Чонгук на мгновение замер, а затем его лицо озарила та же теплая улыбка, что и вчера. Он отложил карандаш и сделал шаг навстречу. — Ты? — удивленно спросил Чонгук, выходя на крыльцо. — Ты… как ты здесь оказался? Юнги замялся, чувствуя, как его охватывает привычное смущение, но, глядя на Чонгука, он не смог сдержать ответной улыбки. — Я… я просто гулял, — ответил он, надеясь, что его голос не звучит слишком дрожаще. — И, кажется, немного заблудился. Чонгук рассмеялся, и этот звук показался Юнги самой приятной музыкой на свете. — Заблудиться в этом районе проще простого. Заходи, здесь хотя бы есть прохладная вода. Юнги сделал шаг вперед, переступая черту своего привычного мира, даже не догадываясь, что этот шаг — начало конца его старой жизни. Чонгук жестом пригласил Юнги внутрь. Мастерская была пропитана запахом бумаги, графита и чего-то неуловимо «домашнего», что Юнги никогда не встречал в своем стерильном, наполненном ароматом дорогих духов особняке. — Меня зовут Чонгук, — сказал он, ставя перед Юнги стакан холодной воды с лимоном. — А тебя? Вчера мы так и не успели познакомиться. — Юнги, — ответил тот, осторожно беря стакан. Он смотрел на чертежи на столе, на простые инструменты, которые для Чонгука были ключами к будущему. — Ты архитектор? — Пока только учусь и подрабатываю, — скромно улыбнулся Чонгук, почесав затылок. — Но я хочу построить что-то, что останется в истории этого города. А ты? Чем занимаешься ты, помимо прогулок на автобусах? Юнги на секунду задумался. Что он мог сказать? Что он — «актив» своей семьи, объект для выгодного союза? Он улыбнулся, но уже более грустно. — Я рисую. Но в основном только то, что чувствую внутри. Остаток дня пролетел как один миг. Чонгук, видя искренний интерес Юнги, решил показать ему город с той стороны, которую редко замечают туристы или люди из высокого общества. Они вышли из бюро и отправились гулять по старым кварталам Сеула, где узкие улочки упирались в крутые лестницы, ведущие на холмы. Юнги был в восторге. Он с любопытством рассматривал граффити на стенах, уличных торговцев, предлагающих острую еду, и простых детей, играющих в догонялки. Для него этот живой, шумный Сеул был целым открытием. Они остановились в маленькой закусочной на углу, где подавали лучший рамён в округе. Юнги, который всю жизнь ел под присмотром личных поваров, с детским восторгом наблюдал, как Чонгук ловко управляется с палочками. — Ты никогда не пробовал уличную еду? — спросил Чонгук, заметив, как Юнги нерешительно рассматривает палочки. — Никогда, — честно признался Юнги. Чонгук рассмеялся, подсел ближе и накрыл своей рукой его ладонь, помогая правильно держать палочки. Юнги замер. От руки Чонгука исходило тепло, которое казалось почти обжигающим. В этот момент мир вокруг — шум улицы, гам людей — перестал существовать. Был только этот летний вечер, аромат горячего бульона и взгляд Чонгука, полный доброты. — У тебя получается, — тихо сказал Чонгук, не отпуская его руку. Юнги посмотрел на него, и в его глазах больше не было той тоски, которая преследовала его дома. Было только счастье. Впервые за долгое время он чувствовал себя не «сыном богатых родителей» или «будущим мужем», а просто собой. Они бродили по набережной Хангана до самой ночи. Юнги рассказывал о красках и холстах, о том, как он видит мир через призму искусства, а Чонгук увлеченно говорил о зданиях, о том, как одна линия может изменить вид целого района. Они были из разных миров, но в этот летний день они говорили на одном языке. Когда они наконец подошли к остановке, чтобы Юнги мог вернуться в свой район, оба молчали. Юнги посмотрел на Чонгука, стараясь запомнить каждую черту его лица в свете ночных фонарей. — Я… я был счастлив сегодня, — тихо сказал Юнги. Чонгук взял его за руки, глядя прямо в глаза. — Я тоже. Ты придешь еще? Юнги кивнул, и его улыбка стала самой искренней из всех, что он дарил сегодня. — Обязательно. Он еще не знал, что дома его ждет настоящий шторм, но в тот момент это не имело никакого значения. Веселье этого дня рассыпалось в прах, стоило такси Юнги въехать на территорию особняка. Его сердце пропустило удар, а ладони моментально стали холодными. У входа стояли черные представительские автомобили — массивные, блестящие, они казались Юнги огромными хищниками, затаившимися в саду. Машины семьи Чха. Юнги вышел из такси, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ему хотелось развернуться и убежать обратно к Чонгуку, туда, где пахло кофе и надеждой, но ноги сами несли его к дому. Войдя в холл, он услышал приглушенные голоса. В гостиной, прямо у большого камина, сидели отец Юнги и глава семьи Чха. Рядом с ними стоял Чха Ыну. Он выглядел безупречно — холодный, расчетливый, с тем самым полуулыбчивым выражением лица, которое Юнги ненавидел больше всего на свете. — …мы готовы выкупить акции, но на наших условиях, — голос Ыну звучал спокойно и властно. Он держал в руках бокал, глядя на бумаги, разложенные на столе. Отец Юнги, обычно такой суровый и надменный, сейчас выглядел подобострастно. — Конечно, Ыну, мы понимаем… Для нас большая честь сотрудничать с вашей семьей. Юнги будет рад… Юнги сделал шаг вперед, привлекая к себе внимание. Разговор мгновенно затих. — Ты где был? — отец перевел на него жесткий, оценивающий взгляд. — Мы ждем тебя уже час. — Я… я гулял, — ответил Юнги, стараясь не смотреть на Ыну, который уже медленно перевел свой пронзительный взгляд на него. — Юнги, поздоровайся, — мягко, но с нажимом сказал отец, заискивающе улыбаясь Ыну. — Мы как раз обсуждали будущее наших компаний. Ыну очень любезен, он готов помочь нам преодолеть этот кризис. Чха Ыну медленно поднялся. Он был выше всех в комнате и двигался с грацией опасного зверя. Он подошел к Юнги, и тот невольно сделал полшага назад, но за спиной была лишь стена. — Рад тебя видеть, Юнги, — голос Ыну был обманчиво ласковым. Он едва заметно принюхался, словно пытаясь уловить запах другого человека, который Юнги принес с улицы. — Ты выглядишь… взбудораженным. Прогулка пошла на пользу? Юнги стиснул кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость. Для отца и всех присутствующих это была лишь сделка, цифры и акции. Для Ыну Юнги был ценным «приложением» к этому контракту, которое скоро перейдет в его собственность. — Я просто дышал воздухом, — процедил Юнги, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Воздух в городе бывает очень обманчив, — Ыну подошел еще ближе, почти нарушая личное пространство Юнги. — Иногда он приносит не ту пыль. Отец Юнги лишь довольно усмехнулся, принимая это за светскую беседу. — Юнги, иди переоденься. За ужином мы обсудим детали нашей «помолвки» и то, как наши семьи окончательно объединятся. У Юнги потемнело в глазах. Смертельный холод заполнил всё его существо. Он посмотрел на Ыну, который смотрел на него с победной ухмылкой, и понял: они уже всё решили. Его жизнь, его мечты, его счастье — всё было выставлено на продажу вместе с акциями компании. Юнги развернулся и, не проронив ни слова, бросился вверх по лестнице, в свою комнату. Ему нужно было остаться одному, чтобы дышать. В голове всплыло лицо Чонгука — его улыбка, его теплые руки, его слова о том, что он хочет построить что-то, что останется в истории. Юнги закрыл дверь на замок и прислонился к ней спиной, сползая на пол. Впервые в жизни он почувствовал не просто грусть, а острую, жгучую ненависть к миру, в котором он родился. Чонгук отложил карандаш. В его мастерской было тихо, только шум города за окном напоминал о том, что жизнь продолжается. Он достал из кармана ту самую салфетку, на которой Юнги нарисовал кота. От неё всё ещё исходил едва уловимый аромат — свежий, как морской бриз после грозы, не похожий ни на что, что он чувствовал раньше. Это был истинный запах Юнги, который даже через время не выветрился. Чонгук не был дураком. Он чувствовал, что Юнги — Омега, принадлежащий к высшему кругу, хрупкий и недосягаемый. Но в их встрече было что-то большее, чем просто случайность. Вдруг телефон в его руках завибрировал. Чонгук вздрогнул, открыл экран и увидел короткое сообщение: «Сегодня был самый лучший день в моей жизни. Спасибо тебе». Сердце Чонгука пропустило удар. Его Альфа-сущность внутри отозвалась мгновенным, требовательным порывом — защитить, укрыть, не позволить никому обидеть. Он тут же набрал ответ: «Я не могу дождаться нашей следующей встречи. Получив ответ от Юнги — «Я не в порядке, но я знаю, где я хочу быть» — он почувствовал, как внутри него вскипает нешуточная тревога. Его Альфа-суть требовала немедленных действий, но он понимал, что пока слишком мало знает о том мире, где живет Юнги. В это же время в особняке царило напряжение. Юнги стоял в кабинете, и его сердце бешено колотилось. Напротив него сидел отец — сильный, сдержанный Альфа, который всегда был для него поддержкой. В его глазах читалась искренняя боль и растерянность. — Юнги, сынок, — отец тяжело вздохнул, уставшими глазами глядя на него. — Я знаю, как ты не хочешь этого союза с семьей Чха. Я сам не в восторге от Ыну. Я пытался найти другой выход из кризиса, поверь мне, я сделал всё, что мог… Юнги подошел и положил руку на плечо отца. В этом доме только он понимал, через что проходит Юнги. Но стоило двери кабинета открыться, как атмосфера в комнате изменилась. Вошел папа. Его взгляд был холодным, цепким, а движения — полными хищной грации. Он не просто любил богатство, он дышал им. Для него семья Чха была не просто спасением, а билетом в высшую лигу, которой он всегда жаждал. — Хватит этих слезливых разговоров, — отрезал папа, глядя на мужа с нескрываемым раздражением. — Ты, как глава семьи, должен думать о статусе! Юнги — наш единственный шанс удержаться на плаву. Ты хочешь, чтобы мы оказались на улице? — Но он же Омега, он имеет право на выбор! — воскликнул отец, вставая с кресла. — Я не хочу видеть его несчастным рядом с этим… с Ыну. Папа усмехнулся, эта улыбка была лишена всякой теплоты. Он подошел к Юнги и властно взял его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Счастье — это то, что можно купить, когда у тебя достаточно денег. Юнги, завтра на ужине ты будешь вести себя безупречно. Никаких «гуляний» по городу, никакой дешевой одежды. Ты наденешь самый лучший костюм, который я подготовил, и сделаешь всё, чтобы Ыну захотел забрать тебя как можно скорее. Юнги сбросил руку папы, чувствуя, как внутри всё переворачивается от отвращения. Его папа, который должен был оберегать его, теперь стал его главным надзирателем. — Ты не любишь меня, — прошептал Юнги. — Ты любишь только цифры на банковском счете. — Я люблю комфорт, к которому привык, и хочу, чтобы мой сын жил в роскоши, — парировал папа, даже не моргнув глазом. — Завтра в семь вечера прибывает Чха Ыну. Если ты попытаешься сбежать, Юнги, я лично позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не увидел тот «простой» мир, о котором мечтаешь. Папа развернулся и вышел, оставив отца и сына в тяжелой тишине. Отец Юнги подошел к сыну, обнял его, прижав к себе, и его голос дрожал. — Прости меня, Юнги. Я оказался слишком слаб, чтобы противостоять ему. Юнги уткнулся отцу в плечо, чувствуя себя абсолютно потерянным. В кармане его брюк телефон снова вибрировал. Это было сообщение от Чонгука: «Я буду ждать тебя там, где мы встретились, если тебе понадобится помощь. В любое время». Юнги закрыл глаза. Он знал, что если он уйдет сейчас, это станет концом для их семьи. Но если он останется, это станет концом для него самого. На следующее утро после того сообщения Юнги чувствовал себя странно. Дома была тяжелая атмосфера: папа с самого рассвета отдавал приказы слугам, готовя дом к визиту Ыну, а отец молча ушел в кабинет, чтобы не видеть этого приготовления к «продаже». Юнги же, выбравшись через окно, как только папа занялся цветочными композициями в гостиной, поехал в ту самую часть города, где было бюро Чонгука. Он надел простую рубашку, стараясь выглядеть обычным парнем, и на его лице снова засияла та самая солнечная улыбка. Он решил для себя: сегодня он не будет принцем из особняка. Он будет просто Юнги. Чонгук уже ждал его на улице, опираясь на дверной косяк мастерской. Когда он увидел Юнги, идущего к нему, его лицо осветилось такой теплотой, что у Юнги внутри всё затрепетало. — Ты пришел! — Чонгук выпрямился, и в его глазах не было ни капли подозрения, только искренняя радость. — Я думал, ты не выберешься. — Я обещал, — Юнги мягко улыбнулся, пряча за этой маской глубокую тревогу, которая не отпускала его с самой ночи. Он подошел ближе, чувствуя, как спокойная аура Чонгука действует на него лучше любого успокоительного. Весь этот день был похож на сон. Они гуляли по парку, пили холодный чай, купленный в маленьком магазинчике, и много смеялись. Чонгук с увлечением рассказывал о своих чертежах, о том, какие материалы лучше использовать, чтобы здание выстояло в любые морозы, а Юнги внимательно слушал, запоминая каждую деталь, каждое движение его рук. Юнги ни слова не сказал о предстоящем ужине с Ыну, о требованиях папы или о том, что это может быть их последний день. Он хотел, чтобы хотя бы эти несколько часов были «чистыми» — без тени его проблем, без горечи его судьбы. — Знаешь, — вдруг сказал Чонгук, остановившись у фонтана, — мне кажется, я впервые встретил человека, с которым мне так легко просто молчать. Юнги посмотрел на него, и на мгновение его улыбка стала почти грустной, но он тут же поспешил её скрыть. — Мне тоже, Чонгук. Мне тоже. Чонгук не замечал того, как сильно Юнги сжимает края своей рубашки, когда они проходят мимо дорогих машин, или как он вздрагивает от каждого уведомления на своем телефоне. Чонгук видел только Юнги — веселого, улыбчивого, немного загадочного парня, с которым ему было так хорошо. Когда начало смеркаться, Юнги посмотрел на часы. Время безжалостно тикало, приближая его к «золотой клетке». — Мне пора, — тихо сказал он, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Дома ждут дела. Чонгук, ничего не подозревая, кивнул и тепло потрепал его по плечу. — Конечно. Увидимся завтра? Юнги замер на секунду. «Завтра» для него было под большим вопросом. Но он натянул самую яркую улыбку, на которую был способен. — Да. Завтра. Он развернулся и пошел к автобусной остановке, стараясь идти ровно, не оборачиваясь. Он знал, что за спиной Чонгук всё еще смотрит ему вслед, и не хотел, чтобы тот увидел, как стремительно гаснет его улыбка, стоит ему скрыться за поворотом.