Аддамс: Наследие пепла

Тьма в особняке Аддамсов никогда не была просто отсутствием света; она была живым существом, которое приветственно обволакивало гостя. Когда Ларч зажёг канделябры, пламя свечей отразилось в глазах Лоренса, сделав их похожими на два застывших сапфира. — Твоя комната готова, племянник, — пророкотал Гомес, сияя от восторга. — Мы выбрали южную башню. Там прохудившаяся крыша, через которую залетают летучие мыши, а плесень на стенах помнит ещё времена инквизиции. Уверен, тебе будет... невыносимо уютно. Лоренс поднялся по скрипучей лестнице, его шаги были бесшумны, словно у призрака. Когда он открыл дубовую дверь, в лицо ударило облако вековой пыли и затхлый запах сырости. Пауки размером с кулак лениво перебирали лапками в углах, плетя кружева неописуемой серости. — Восхитительно, — прошептал Лоренс, проводя длинным бледным пальцем по слою пыли на антикварном бюро. —

«Здесь тишина поёт заупокойный гимн, И каждый вздох тяжёлым слоем пыли скрыт. Мы в этом склепе вечность прогостим, Где совесть спит, а ужас — крепко сшит».

— Поэзия? Как прискорбно, — раздался монотонный голос из тени. Уэнсдей стояла в дверном проеме, сжимая в руках старинный арбалет. — Мой отец говорил, что Влад был мастером слова. Надеюсь, ты не будешь тратить воздух на пустые рифмы, пока я пытаюсь придумать способ твоего устранения. Лоренс обернулся, его лицо оставалось бесстрастным, как маска из костяного фарфора. — Устранение — это форма признания. Я польщён. Первая неделя пребывания Лоренса превратилась в изысканную партизанскую войну. Уэнсдей не тратила время на любезности. За завтраком, когда Мортиша с нежностью подрезала шипы у роз, Уэнсдей любезно пододвинула Лоренсу флакон с надписью «Кленовый сироп». Внутри плескалась вязкая жидкость из сока бледной поганки и толчёного стекла. Лоренс, не моргнув глазом, обильно полил этим свои оладьи. Прожевав кусочек, он слегка улыбнулся — это была мимолётная, почти нежная тень на губах. — Чудесный букет, Уэнсдей. Землистое послевкусие с нотками агонии. Но в следующий раз добавь щепотку аконита, — он пододвинул ей тарелку обратно. — Это сбалансирует кислотность твоих намерений. На следующее утро Пагсли обнаружил, что его любимая гильотина для кукол была модифицирована: теперь она не просто рубила головы, а исполняла похоронный марш при каждом падении лезвия. Это был подарок от Лоренса. Но Уэнсдей не сдавалась. Глубокой ночью, когда Лоренс спал (или делал вид), она с помощью Вещи и Пагсли перенесла его кровать на фамильное кладбище и закопала в пустующей могиле на глубину шести футов. Утром семья собралась на террасе. Гомес курил сигару, поглядывая на свежий холмик земли. — Наш мальчик задерживается, — заметил он. Внезапно земля зашевелилась. Бледная, идеально чистая рука пробилась сквозь дёрн. Спустя мгновение Лоренс выбрался наружу, отряхнул своё безупречное чёрное пальто и подошёл к столу, поправляя запонки. В волосах запутался один засохший листок дуба. — Сон в объятиях предков был весьма освежающим, — произнёс он, усаживаясь на своё место. — Уэнсдей, благодарю за близость к корням. Он щелкнул пальцами, и из рукава его пиджака выскочила пара живых, натренированных летучих мышей, которые аккуратно перенесли овсянку Уэнсдей прямо в её тарелку. На дне тарелки лежала маленькая записка:

«Земля тепла, когда на сердце лёд, Но тот, кто спит, всегда вперёд идёт».

Уэнсдей едва заметно сузила глаза. Этот раунд остался за ним. Кульминация наступила, когда Ларч принёс почту. Среди счетов за надгробия и каталогов средневековых пыток лежал массивный конверт из издательства, в которое Уэнсдей тайно отправила рукопись своего романа. Лоренс перехватил конверт первым. Его длинные пальцы ловко вскрыли бумагу. — Ты не имеешь права! — Уэнсдей вскочила, её рука мгновенно потянулась к спрятанному в складках платья кинжалу. Лоренс не шелохнулся. Он медленно читал страницу за страницей, и его глаза, обычно холодные, загорелись странным, лихорадочным блеском. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине. — Это... безупречно, — наконец сказал он, закрывая рукопись. — Твоё описание разложения человеческой души столь детально, что я чувствую запах тлена на этих страницах. Издатель требует сократить главу с допросом, но мой тебе совет... — Он подошёл к ней вплотную, возвышаясь над ней. — Не позволяй никому менять этот шедевр. Мир должен содрогнуться от него в первозданном виде. Уэнсдей вырвала конверт, её лицо горело от гнева, смешанного с чем-то, что она бы никогда не признала — признательностью. — Ты прочитал это первым. Я должна была тебя придушить, пока ты был в могиле. — Но ты этого не сделала, — он снова улыбнулся той самой «милой, но жестокой» улыбкой. — Ты хотела увидеть мою реакцию. Вечером Мортиша и Гомес позвали детей в гостиную. Мортиша грациозно опустилась в кресло, её платье струилось по полу, как чернильная лужа. — Дорогой Лоренс, — начала она. — Мы с Гомесом обсудили твоё будущее. Ты — Аддамс до мозга костей. А значит, ты не можешь томиться в этих стенах вечно. — Твой отец, Влад, был бы горд, — подхватил Гомес. — Мы решили, что ты отправишься в Академию Невермор вместе с Уэнсдей и Пагсли. Лоренс слегка приподнял бровь. — Невермор? Школа для изгоев? — Там полно посредственностей, — добавила Уэнсдей, — но там также есть тайные общества, монстры и убийства. Тебе понравится. Или ты умрёшь от скуки. В обоих случаях я буду довольна. Лоренс подошёл к окну, за которым снова начиналась гроза. — Что ж, — произнёс он, глядя на своё отражение в стекле. — Академия ещё не знает, какой шторм её ждёт.

«Мы едем в край, где тени бродят днём, Где каждый враг прикинется другом. Мы Невермор до основания встряхнём, И смерть пройдёт по замкнутому кругу».

Он обернулся к Уэнсдей. — Готовь свои яды, кузина. В Неверморе они нам понадобятся не для завтрака. Уэнсдей впервые за долгое время позволила уголку губ дрогнуть в подобии улыбки. Игра только начиналась. Воздух был пропитан ароматом запеченной летучей мыши и болотного газа. — Лоренс, дорогой, — Мортиша изящно отрезала кусочек чего-то подозрительно шевелящегося на тарелке. — Твоя матушка Радука писала, что ты рос в строгой изоляции румынских туманов. Невермор станет для тебя... испытанием. Или шведским столом, смотря с какой стороны взглянуть на учеников. Лоренс сидел с идеально прямой спиной, его белоснежные волосы сияли в тусклом свете свечей. Он держал вилку так благородно, словно это был фамильный скипетр. — Мой отец всегда говорил, — голос Лоренса был тихим, но заполнял всё пространство, — что толпа — это лишь декорация для одного истинного актера. В Румынии я учился фехтованию на обломках старых мачт и читал Канта при свете горящих деревень. Академия кажется мне... забавным зверинцем. Гомес радостно хлопнул в ладоши. — Вот это дух! Настоящий сын Влада! Твой отец, помнится, на дуэли со мной за сердце Мортиши умудрялся одновременно читать сонеты и пытаться отсечь мне ухо. Какая была страсть! Какое коварство! Уэнсдей, сидевшая напротив Лоренса, сверлила его взглядом, который мог бы прожечь стальную плиту. В её руке был стакан с черничным соком, в который она заранее подмешала «Слезы вдовы» — редкий парализующий токсин. — Ты слишком много говоришь о философии, кузен, — холодно заметила она. — В Неверморе слова не стоят ничего, если ты не можешь защитить свою спину. Там есть сирены, вампиры и... Энид. При упоминании Энид Уэнсдей передернуло так, словно она случайно съела что-то солнечное и позитивное. — Энид? — Лоренс приподнял бровь. — Звучит как название редкого вида плесени. Очаровательно. Он протянул руку и, прежде чем Уэнсдей успела среагировать, поменял свой стакан с её стаканом одним неуловимым движением фокусника. — За наше совместное... выживание, — произнес он и осушил бокал с токсином. Уэнсдей замерла, ожидая, когда его тело окоченеет, а лицо посинеет. Но Лоренс лишь слегка облизал губы. Его глаза на мгновение вспыхнули ярким ультрамарином, а на щеках появился едва заметный, болезненно-красивый румянец. — О, — выдохнул он. — 1924 год? Урожай с кладбища Сен-Мишель? Уэнсдей, ты балуешь меня. Этот яд придает моим мыслям такую приятную... звенящую пустоту.

«Яд в хрустале — как верности обет, Вкушаю смерть, которой в мире нет. Ты ждёшь паденья, глядя мне в глаза, Но в небесах моих — лишь вечная гроза».

Уэнсдей сжала пальцы в кулак под столом. Он не просто выжил — он наслаждался. Это было оскорбительно и восхитительно одновременно. — Пагсли, — обратилась она к брату, который увлеченно пытался скормить свою порцию ручному льву под столом. — Кажется, наш кузен обладает иммунитетом, который нам предстоит изучить... путем вскрытия. — Я помогу с инструментами! — радостно отозвался Пагсли. После ужина, когда Гомес и Мортиша ушли танцевать страстное танго в подвал, Уэнсдей и Лоренс остались в библиотеке. Вещь увлеченно перелистывал страницы «Молота ведьм», сидя на каминной полке. Лоренс подошел к полке, где лежала рукопись Уэнсдей. Он коснулся обложки с таким почтением, какого Уэнсдей не видела даже у самых заядлых библиофилов. — Знаешь, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Твой стиль напоминает мне почерк палача, который влюблен в свою жертву. В каждой строчке — холодная сталь и капля сострадания, которую ты так тщательно прячешь. Это... шедевр. Не позволяй редакторам вырезать ни единого прилагательного. Их убогие умы не заслуживают даже запятой из этой книги. Уэнсдей подошла ближе. В темноте библиотеки, освещенной только умирающим пламенем камина, Лоренс выглядел как призрак древнего аристократа. Его рост и эта странная, фарфоровая красота создавали вокруг него ореол отчужденности. — Ты льстишь мне, чтобы я не подложила тебе в чемодан динамит? — спросила она. Лоренс обернулся. Его лицо было в паре сантиметров от её. — Подложи, если хочешь. Я люблю просыпаться от взрывов. Это бодрит лучше, чем кофе. Но я говорю правду. Твоя тьма... она настоящая. Не такая, как у тех, кто носит черное, чтобы казаться интересным. Твоя тьма — это бездна. А я... я вырос в этой бездне. Он достал из кармана маленькую коробочку, обитую черным бархатом, и протянул её Уэнсдей. — Подарок в честь нашего отъезда. Из коллекции моего отца. Уэнсдей открыла коробочку. Внутри на подушечке лежала засушенная человеческая фаланга пальца, превращенная в изящную брошь с инкрустацией черными бриллиантами. — Это палец одного известного интригана при дворе Влада, — пояснил Лоренс с той самой жестокой, но милой улыбкой. — Он слишком много указывал другим, что делать. Теперь он будет указывать на твой безупречный вкус. Уэнсдей взяла брошь. Холод металла и старой кости был приятен. — Возможно, ты не так безнадежен, как я думала, Лоренс. — Завтра в путь, — сказал он, глядя на часы, которые вместо боя издавали стон грешника. — Академия Невермор ждет своих новых монстров. И поверь мне, кузина...

«Мы станем тенью в их пустом раю, Я буду рядом — на самом краю».

Он поклонился, взмахнул полами своего длинного пальто и исчез в дверном проеме, оставив после себя легкий запах озона и старых книг. Уэнсдей посмотрела на Вещь. Тот быстро зажестикулировал, показывая, что Лоренс «очень подозрительный, но чертовски стильный». — Согласна, Вещь, — прошептала Уэнсдей, прикалывая брошь к своему воротнику. — Посмотрим, как он запоет,  когда я все-таки найду его слабое место. За окном поместья Аддамсов молния в последний раз разрезала небо, ознаменовав конец их спокойной домашней жизни. Завтра начинался Невермор.