Аддамс: Наследие пепла

Дорога к академии «Невермор» извивалась серпантином, словно раненая гадюка. Черный «Кадиллак» Аддамсов плавно рассекал густой туман Вермонта. Внутри салона царила атмосфера, которую обычные люди назвали бы гнетущей, но для сидящих внутри это был высший уют. Гомес и Мортиша на переднем сиденье сплелись руками, обмениваясь нежностями, от которых молоко в радиусе мили должно было прокиснуть. На заднем сиденье расположилась троица: Уэнсдей, застывшая как гранитное надгробие, Пагсли, нервно тискающий коробку с ручными гранатами, и Лоренс. Лоренс смотрел в окно, и казалось, что туман расступается перед его ледяным взором. Его волосы в полумраке машины фосфоресцировали, а тонкие пальцы выбивали на колене ритм похоронного марша.

«Мелькают сосны, словно ребра мертвеца, Дорога в бездну не имеет и конца. Мы едем к тем, кто прячет страх за маской, Чтоб их покой залить багровой краской». 

— негромко произнес он, обращаясь скорее к лесу, чем к спутникам. Уэнсдей покосилась на него. Весь путь она не сводила с него глаз, пытаясь разгадать его «особенность». В «Неверморе» у каждого был дар: сирены, оборотни, горгоны... Но кто такой Лоренс? Сын Лича. Она видела, как он перенес яд, как вышел из могилы, не испачкав манжет. Но была ли это просто физическая стойкость или нечто более зловещее? Неужели он просто ходячий труп с хорошими манерами? — Твои стихи становятся всё более невыносимыми, кузен, — бесстрастно заметила Уэнсдей. — Надеюсь, в твоем багаже есть не только сборник сонетов, но и что-то, что поможет нам опознать твое тело, если ты не переживешь первую неделю. — О, Уэнсдей, — Лоренс повернул к ней свое фарфоровое лицо, и уголок его губ дрогнул. — Моё тело — лишь временная оболочка для амбиций, которые старше этой страны. А что касается способностей... Скажем так, я умею находить общий язык с тем, что другие предпочитают не замечать. Гомес обернулся с сияющей улыбкой: — Дети, посмотрите! Вот она — цитадель изгоев! За окном выросли шпили Академии Невермор. Величественные, мрачные и пропитанные духом старой готики. На пороге их встречала новая администрация. После трагических событий прошлого года школа изменилась, но её стены всё еще хранили эхо криков. Директор (новый преемник Уимс, суровый человек с глазами, похожими на два пустых патронника) окинул прибывших оценивающим взглядом. Когда его взор упал на Лоренса, он на секунду замешкался. — Лоренс Аддамс? — спросил директор, сверяясь со списком. — Мы не ожидали... такого колоритного пополнения. Вот ваша форма. Директор протянул стандартный фиолетово-черный пиджак. Лоренс двумя пальцами взял ткань, словно это была грязная ветошь, и брезгливо поморщился. — Этот цвет оскорбляет само понятие траура, — произнес Лоренс холодным тоном аристократа. — Я не надену это, даже если меня решат сжечь на костре. Я преображу её в нечто, подобающее моему происхождению. Черный — это не просто цвет, это состояние души, в которой погасли все звезды. Директор хотел было возразить, но встретившись с ледяным, давящим взглядом Лоренса, в котором на мгновение мелькнула тень древнего Лича, лишь кашлянул: — Хорошо. Но придерживайтесь... строгого стиля. Уэнсдей наблюдала за этой сценой. Лоренс явно что-то почувствовал в директоре. Что-то, что скрывалось за его официальным тоном. Расселение принесло новые сюрпризы. — Лоренс, Пагсли, вы будете в комнате с Юдженом Оттингером, — объявил староста. Когда они вошли в комнату, Юджен, окруженный своими любимыми жуками, застыл. Пагсли с интересом заглянул в один из террариумов. — Привет, я Юджен. Это мои пчёлы и жуки, — робко представился он. Лоренс подошел к террариуму, где копошились огромные мадагаскарские тараканы. Его глаза блеснули. — Восхитительно, — прошептал он. — Юджен, у тебя прекрасный вкус. Они выглядят такими... упитанными. — И аппетитными, — добавил Пагсли, облизываясь. — У нас в поместье такие подавали под соусом из гнилой вишни. Юджен побледнел и непроизвольно отодвинул террариум подальше. — Э-э... они мои друзья. Мы их не едим. Лоренс печально вздохнул. — Какая жалость. Тратить такой потенциал на дружбу. Но не волнуйся, Юджен. У тебя доброе сердце, а это в данном месте — самый редкий деликатес. Заметив, как Пагсли неуютно переминается с ноги на ногу под оценивающими взглядами других учеников в коридоре, Лоренс положил руку ему на плечо. — Послушай, маленький кузен. Если эти «нормальные» изгои не захотят с тобой дружить — не беда. Я не против быть твоим другом. В конце концов, Аддамсы всегда лучше всего ладят с Аддамсами. И с мертвецами. Пагсли просиял. Поддержка такого высокого и пугающе красивого старшего брата явно придала ему сил. Вскоре в комнату заглянул парень в шапке, из-под которой выбивались подозрительные бугорки. — Эй, привет! Я Аякс, — он поправил шапку, стараясь не смотреть Лоренсу прямо в глаза. — Я ваш новый куратор по кампусу. Уэнсдей попросила меня присмотреть за вами, хотя, честно говоря, глядя на тебя, чел, — он кивнул на Лоренса, — я думаю, это мне скоро понадобится охрана. Лоренс медленно повернулся к горгоне. — Аякс... Змеи под твоей шапкой шепчут о твоем страхе. Не бойся. Я не ем кураторов по вторникам. Сегодня понедельник? — Понедельник, — сглотнул Аякс. — Тогда тебе повезло. Веди нас, куратор. Покажи нам это пристанище заблудших душ. Лоренс вышел в коридор, и ученики Невермора расступались перед ним, завороженные его невозможной красотой и холодом, который он за собой оставлял. Уэнсдей стояла в конце коридора, скрестив руки. Она видела, как Лоренс за считанные минуты подчинил себе пространство. — Первая серия нашего кошмара начинается, — прошептала она Вещи, который сидел у неё на плече. — Надеюсь, будет много крови. Разместив братьев, Уэнсдей направилась в «Опиум» — их общую с Энид комнату. Она надеялась, что лето хоть немного утихомирило восторженный пыл её соседки, но надежда умерла первой, едва Уэнсдей коснулась дверной ручки. Дверь распахнулась с такой силой, будто сработала подушка безопасности. — УЭНЗДЕЙ! — взвизгнула Энид, бросаясь на подругу с объятиями, которые могли бы сломать позвоночник среднестатистическому скелету. Уэнсдей замерла, вытянув руки по швам, с лицом человека, переносящего пытку средневековым испанским сапогом. — Энид. Твоё отсутствие было почти терпимым. Зачем ты пытаешься выдавить из меня остатки жизни? — О боже, я так скучала! — Энид отстранилась, сияя всеми цветами радуги (и парой новых неоновых оттенков на ногтях). — Моё лето было просто безумным! Я провела три недели в лагере для оборотней-подростков, мы учились контролировать трансформацию под луной, и я наконец-то могу выпускать когти по щелчку, смотри! Она продемонстрировала острые разноцветные когти. Уэнсдей оценила их холодным взглядом. — Полезно, если тебе когда-нибудь понадобится вскрыть конверт или чью-то сонную артерию. Моё лето было более продуктивным. Я посвятила его изучению методов бальзамирования в условиях высокой влажности и написала три новые главы своего романа. А еще... мне пришлось иметь дело с семейным проклятием, которое решило восстать из пепла. Буквально. Энид замерла, её глаза расширились. — Ты про того парня, которого я видела в коридоре? Уэнсдей, вся школа стоит на ушах! Кто этот белокурый бог смерти? Он выглядит так, будто сошёл с обложки журнала «Vogue для вампиров»! Уэнсдей прошла к своей половине комнаты, которая по-прежнему выглядела как кадр из чёрно-белого кино. — Это мой кузен, Лоренс Аддамс. Сын моего покойного дяди Влада. Он появился в нашем доме сразу после того, как я... скажем так, неудачно вызвала дух его отца. Теперь он будет учиться здесь, в Неверморе. — Он... он просто невероятный, — выдохнула Энид, прижимая руки к щекам. — И такой высокий! А эти глаза? Я чуть не обратилась в волка прямо там, в холле, когда он прошел мимо. — Будь осторожна со своими инстинктами, — Уэнсдей резко обернулась. — Лоренс — загадка даже для нашей семьи. Он аристократичен, изыскан и говорит стихами, которые пахнут могильной землей. Но я до сих пор не поняла, в чем его истинная сила. Сын Лича не может быть просто красивой куклой. Он пережил яды, которые убили бы слона, и выбрался из шестифутовой могилы, не поправив прическу. Уэнсдей прищурилась, вспоминая их дуэли в особняке. — Я собираюсь выяснить, кто он на самом деле. Либо он — величайший хищник, которого когда-либо видел Невермор, либо его ждёт очень красивое вскрытие в моем исполнении. В этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, на пороге появился Лоренс. Он уже успел «модифицировать» свою форму: школьный пиджак был подшит так, что казался частью старинного камзола, а вместо галстука на шее красовался изысканный черный шейный платок, заколотый той самой брошью-пальцем. — Уэнсдей, — его голос прозвучал как бархат, скользящий по мрамору. — Твоя соседка... она источает пугающее количество позитивной энергии. Я чувствую, как у меня начинает чесаться левое легкое. Энид буквально лишилась дара речи. Она стояла, открыв рот, глядя на Лоренса снизу вверх. — Лоренс, это Энид, — сухо представила Уэнсдей. — Энид, это мой кузен. Постарайся не забрызгать его своим энтузиазмом, он плохо отстирывается. Лоренс медленно перевел взгляд на Энид. Он склонил голову, и его белые волосы рассыпались по плечам. — Энид... Имя, рожденное лесом.

«Твой смех гремит, как праздничный набат, В твоих глазах — неоновый закат. Ты — яркий блик на сером полотне, Но даже солнце тонет в глубине».

— О... мой... бог... — только и смогла вымолвить Энид. — Он еще и поэт? Уэнсдей, почему ты не сказала, что он идеален? — «Идеален» — это слово для спелых фруктов перед тем, как они начнут гнить, — отозвался Лоренс, проходя в комнату и брезгливо обходя розовый ковер Энид.   — Я пришел сказать, что директор приглашает нас на приветственный ужин. Кажется, он хочет убедиться, что я не собираюсь превратить столовую в алтарь для жертвоприношений. По крайней мере, не в первый вечер. Он посмотрел на Уэнсдей. — Ты идешь, кузина? Или предпочтешь остаться здесь и точить свои ножи, глядя на этот... жизнеутверждающий декор? Уэнсдей взяла свой рюкзак. — Идем. Мне не терпится увидеть, как Бьянка отреагирует на твое появление. Думаю, её сирены захлебнутся собственной завистью. — Великолепно, — улыбнулся Лоренс своей фирменной, ледяной, но притягательной улыбкой. — Обожаю смотреть на то, как рушатся чужие империи.