Как стать министром

      Когда Гермионе было девять, однажды ночью разразилась такая гроза, что страх пробрал её до костей. Ей казалось, она больше никогда не сможет уснуть.       Она перебралась в родительскую кровать и устроилась между ними. В маминых объятиях было тепло и безопасно. Но сон не приходил, а страх застыл внутри — холодный и неподвижный.       И тогда папа запел.       Его баритон звучал глубоко и мягко — как солнце, поднимающееся после долгой тёмной ночи.       — Ты — моё солнце, моё единственное солнце, — тихо напевал он ей на ухо. — Ты даришь мне радость, когда небо хмурится…       Веки вдруг налились тяжестью. Лёд внутри начал таять. Тепло разлилось по телу — как от горячего тоста с маслом и томатного супа из банки в снежный выходной.       Глаза сомкнулись сами собой, и она погрузилась в мягкую, уютную темноту.       — Ты никогда не узнаешь, милая, как сильно я тебя люблю… пожалуйста, не отнимай у меня моё солнце…       Сон накрыл её — тихий, без сновидений.       Она была вне мира.       И, наконец, в покое.

***

      Ледяные капли дождя ударили Гермионе в лицо, когда её ноги коснулись английской земли. Серое, суровое небо нависало тяжёлым сводом.       Они с Гарри покинули дом её родителей поспешно. Не желая будить их и пугать, Гермиона оставила на кухонной стойке короткую записку: чрезвычайная ситуация на работе, она позвонит, машину Артура заберёт позже.       Дождь быстро промочил куртку и волосы; холод пробрал до костей. Они с Гарри молча стояли под ветром и потоками дождя, пока не прозвучал сигнал, возвещающий о завершении действия портключа.       Покинув зону прибытия, они прошли через контроль. Очереди не было. Мракоборец у ворот коротко кивнул, открывая им проход.       Они быстро направились к точке трансгрессии, где их ждал полупрозрачный лисий Патронус, сияющий бледным светом на фоне промозглой серости.       — Срочное совещание К.О.С. Кабинет министра. Пятнадцать минут, — произнёс он голосом Кингсли Бруствера.       Лис исчез.       Совещания К.О.С. — Координационного оперативного совета — созывались в случае национального кризиса и собирали высших чинов Министерства. Проходили они в кабинете министра, местонахождение которого держалось в строжайшем секрете; поговаривали, что он находится рядом с военными бункерами Уинстона Черчилля — разумеется, неизвестными маглам.       Гермиона посмотрела на Гарри и протянула руку. Он сжал её пальцы. Она закрыла глаза — и оглушающий шум дождя исчез.       Открыв глаза, она снова услышала дождь: теперь они стояли в Уайтхолле, в Лондоне.       Выйдя из переулка, Гарри повёл её к монументу, потемневшему от времени. Кенотаф возвышался над ними, внушительный и строгий.       «ПАВШИМ ВО СЛАВЕ».       Гермиона медленно провела взглядом по надписи, даже не щурясь от дождя. Они с Гарри склонили головы, словно пришли почтить память павших.       Гарри коснулся палочкой определённого угла памятника. Камень слабо засветился — сработало заклинание отвода глаз.       — Гарри Поттер, — произнёс он и шагнул сквозь камень.       Гермиона заняла его место.       — Гермиона Грейнджер, — сказала она и последовала за ним.       Каждый раз ей казалось, что вход в кабинет министра — это переход в зеркальное измерение. С другой стороны кенотаф по-прежнему возвышался над ними, но надпись была иной:       «МАГИЧЕСКИЙ НАРОД НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕТ».       Под этими словами были высечены тысячи имён волшебников, погибших во Второй магической войне.       В подземных залах, где когда-то обсуждали войны, под слоями земли и камня, Гермиона чувствовала себя заживо погребённой — словно над ней захлопнулась крышка гроба.

***

      Пятьдесят детей. Мёртвых. Пятнадцать полукровок и тридцать пять маглорождённых. Каждый маглорождённый ученик Хогвартса.       Внутри «Хогвартс-экспресса» выпустили Адское пламя — неуправляемое, неостановимое. Оно уничтожило всё на своём пути. Эти дети только вступили в новый мир, с надеждой, со звёздами в глазах. И этот мир погасил их свет, не дав ему разгореться.       Едва Гермиона позволила себе поверить в надежду, как ей вновь напомнили, насколько она хрупка и иллюзорна. Какая может быть надежда в мире, где дети становятся солдатами и продолжают умирать спустя годы после «окончания» войны?       Кингсли Бруствер сидел рядом с ней, в центре длинного стола. Лицо его оставалось суровым и непроницаемым. По другую сторону от него расположился Магнус; его голубые глаза потемнели, стали почти штормовыми.       Гермиона знала, что должна выглядеть как Кингсли — воплощением силы и самообладания. Но, глядя на Магнуса, видела разбитый осколок зеркала — искажённое отражение самой себя.       — …Адское пламя удалось погасить, но ущерб значительный… — голос Гарри прорвался сквозь гул мыслей.       — Насколько значительный? — глухо спросил Кингсли.       — Поезд придётся полностью заменить, — ответил Гарри. — Он не подлежит восстановлению…       Гермиона посмотрела на них с недоверием. Внутри поднималось что-то горькое и ядовитое.       «Поезд? Поезд?!»       Она резко опустила ладони на стол — несколько человек вздрогнули и уставились на неё.       — Кого волнует поезд? — выдохнула она. — А дети? А их семьи? Им уже сообщили?       Губы Кингсли сжались в тонкую линию.       — Пока нет, — спокойно ответил он. — Это… масштабный инцидент. С ним нужно обращаться осторожно. Родителей уведомят позже, когда план действий будет готов.       — Позже? — голос Гермионы сорвался. — Кингсли, их дети мертвы! Родители ждут их домой на Рождество — уже сейчас! К вечеру они и так поймут, что что-то случилось. А если кто-то из них попытается попасть на платформу?       — Платформа закрыта, — перебил Гарри. — Никого не пустят. До тех пор, пока место не будет очищено… и тела не будут перенесены.       — Тела… — едва слышно повторила Гермиона.       Воздуха не хватало.       Она сжала край стола и лишь потом заметила, что Кингсли и Магнус уже спорят.       — Ситуацию нужно взять под контроль, прежде чем новость просочится наружу, — глухо произнёс Кингсли. В его голосе звучала сталь. — Магнус, держите себя в руках. Я понимаю, что вы потрясены — как маглорождённый…       — Вы ничего не понимаете, — тихо, но яростно перебил Магнус. За стёклами очков его покрасневшие глаза пылали. — И поймите главное: вы не сможете это контролировать, даже если захотите. Будет взрыв — что бы вы ни сделали. Потому что это маглорождённые, Кингсли. Все до единого.       — Среди погибших есть и полукровки, — ровно произнёс Кингсли. — Речь не идёт исключительно о маглорождённых.       После его слов повисла оглушительная тишина. Все взгляды обратились к министру.       Перси, делавший записи, растерянно посмотрел на него. Хайд перестал постукивать пальцами по столу. Гарри опустил глаза. Гермиона выдохнула — лёгкие жгло от гнева.       — Вы невероятны, — ровно сказал Магнус. — Конечно, это атака на маглорождённых. Полукровки — лишь побочный урон…       — Кингсли, — тихо вмешался Гарри. — Мы считаем, что целью были именно маглорождённые. И что за этим стоит группа Эверласт.       — Даже если так, — невозмутимо ответил Кингсли, — они пока не взяли на себя ответственность. Мы не станем первыми, кто превратит это в кровную вражду. Пока они публично не заявят о себе, мы сосредоточимся на трагедии и наших потерях.       — Это больше, чем трагедия, — резко сказала Гермиона. — И вы недооцениваете общественную реакцию. Люди захотят узнать правду быстрее, чем вы думаете. Вы можете не хотеть превращать это в кровную вражду, но именно так это и будет воспринято.       Кингсли посмотрел на неё. Впервые его маска дала трещину. В глазах мелькнули боль, гнев и, к её изумлению, усталое смирение.       — И что вы предлагаете? — спросил он. — Чтобы я выступил с прямым обвинением Эверласт, не имея окончательных доказательств? Это равносильно приглашению к ответному удару. К тому же подобное заявление будет выглядеть как предвзятость против части нашего сообщества. Министерство не может начинать дискриминацию по крови.       — Зато все остальные могут? — горько бросила Гермиона. — Дискриминация никуда не делась. Ни в Министерстве, ни где бы то ни было. Не будем притворяться.       — Вы должны выступить с заявлением, — внезапно произнёс Магнус. Его голос стал гладким, как лезвие. Гнев исчез из глаз, уступив место чему-то более тёмному. — Вы должны нанести удар по Эверласт и по каждому чистокровному, кто их поддерживает и покрывает. Нужно назвать их теми, кем они являются: террористами. Пожирателями смерти.       После этих слов повисла пауза.       Гермиона моргнула.       Их взгляды встретились всего на секунду.       И в эту секунду они поняли друг друга без слов.       — Категорически нет, — отрезал Кингсли. — Подождём и посмотрим, как они себя проявят, прежде чем делать громкие заявления.       Он повернулся к Гермионе.       — Ваше профессиональное мнение?       Она замялась, избегая взгляда Магнуса.       — Думаю, не стоит сразу выступать против Эверласт, — медленно произнесла она. — Это может лишь усугубить ситуацию. Но и обманывать себя нельзя: атака была направлена против маглорождённых.       Кингсли кивнул Перси, и тот быстро занёс её слова в протокол. Гермиона чувствовала, как взгляд Магнуса прожигает её профиль.       — Подготовим сдержанное заявление, — решил Кингсли.       — Не слишком сдержанное, — попыталась возразить Гермиона, но её перебили.       — Мы можем представить текст в течение часа, министр, — сказал Перси.       — Хорошо, — коротко ответил Кингсли.       Гарри поднялся.       — Министр, мне нужно вернуться на место происшествия. Я там нужен. Я пришёл только, чтобы сопроводить Гермиону…       Она резко повернула голову.       — Ты возвращаешься на Кингс-Кросс?       Гарри посмотрел на неё с тревогой.       — Гермиона, нет. Это плохая идея.       Магнус перевёл взгляд с одного на другую.       — Что?       — Я иду с тобой, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты меня не остановишь.       Гарри замялся и беспомощно посмотрел на Кингсли.       — Гермиона, нет, — резко произнёс министр. — Я запрещаю вам.       — Со всем уважением, министр, — тихо ответила она, — но вы не поймёте.       Она поднялась. Гарри тяжело вздохнул, словно смирившись.       Когда они направились к двери, раздался голос Магнуса:       — Подождите. Я с вами.       — Вот поэтому и не стоит делать маглорождённых своей правой и левой рукой, министр, — донеслась насмешка Хайда им вслед.

***

      Сухая пыль ударила Гермионе в лицо, когда она ступила на место, где когда-то была платформа девять и три четверти. Осознание пришло не сразу: это был пепел — металл, пластик… и человеческая кость.       Она вспомнила Адское пламя в Выручай-комнате много лет назад.       Всепоглощающий жар. Не обычный огонь — нет. Словно тебя бросили в кипящую воду: жар обволакивает, проникает в кости, выжигает жизнь изнутри…       Её затошнило от одного воспоминания. Она закашлялась, глаза защипало.       Дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Когда она открыла глаза, перед ней был лишь дым и чёрный пепел.       Тьма здесь не была тихой, как глубокий сон. Она вибрировала. Давила. Это была тьма не ожидания, а требования — та, что толкает живых к краю, к чреву преисподней.       Когда зрение прояснилось, Гермиона почти пожелала ослепнуть.       Платформы больше не существовало.       Перед ней зиял кратер. И в нём — тела детей.       Некоторые лежали целыми, лишь слегка обожжёнными. Юные лица, застывшие в выражении ужаса.       Другие были разорваны — как в магловском фокусе с распиливанием человека, только это было не иллюзией.       Были и такие, что…       Телами их уже не назовёшь. Не оболочки, в которых когда-то жила душа. Чёрные, искривлённые, обугленные останки детей. Обещания, звёзды в глазах — всё сведено к пеплу.       Гермиона резко отвернулась, и её вырвало на край кратера, прямо на собственную одежду.       Она подняла голову — позади стоял Магнус.       Его лицо было опустошено. Глаза — стеклянные, бездонные. Ни гнева, ни боли — ничего.       У неё закружилась голова. Она схватилась за его руки, пытаясь удержаться, сказать хоть что-то.       Но из груди вырвался лишь всхлип.       Подошёл Гарри. В его глазах стояла мука.       — Я говорил, что тебе не стоит приходить, — тихо сказал он и быстрым взмахом палочки убрал следы рвоты.       Он продолжал что-то говорить, но Гермиона уже не слышала.       Она смотрела прямо в глаза Магнусу.       В них не было ярости.       Только тьма.       Её отражение.       Дети. В основном маглорождённые. Мёртвые.       Дети, погибшие ни за что. Одиннадцатилетние — слишком маленькие, чтобы понимать, что такое война, Пожиратели смерти или предвзятость по крови. Они умерли лишь потому, что родились не у тех родителей — у родителей, которые даже не подозревали, в какой мир приводят своих детей.       Магия внутри Гермионы загудела, словно откликаясь на что-то тёмное и зловещее, сжимающее её душу.       — Они заплатят, — хрипло сказала она; голос её был сухим, как пепел.       Магнус смотрел на неё пристально, будто пытался прочитать её мысли.       Он кивнул.       Гермиона не знала, верит ли в Бога.       Но в ад — верила.       Она видела ад на земле.       И он был чёрным. Чёрным, как пепел костей. Чёрным, как сожжённая невинность.

***

      Гермиона ворвалась в кабинет Кингсли. Магнус шёл следом — молчаливый свидетель её ярости.       — Перепишите заявление, — потребовала она.       Перси и Кингсли уставились на неё.       — Во имя Мерлина, Гермиона, что с тобой случилось? — потрясённо выдохнул Перси.       Она его проигнорировала. Они с Магнусом были покрыты пеплом и грязью, но сейчас это не имело значения. Кингсли молчал, наблюдая за ней с непроницаемым выражением лица.       — Вы не можете выпускать нейтральное заявление, — настаивала она.       — Почему нет? — спокойно спросил Кингсли. — Ранее вы его одобрили.       — Я передумала, — резко ответила Гермиона. — Кингсли, вы должны… должны побывать на Кингс-Кросс. Вы не сможете назвать это «непреднамеренной трагедией», если увидите всё своими глазами. Просто не сможете.       Слёзы катились по её лицу, но она их не вытирала. Не отступала от боли. Сквозь пелену она твёрдо смотрела на Кингсли, не позволяя себя сломить.       Она знала, что права.       Кингсли долго смотрел на неё, словно пытаясь прочитать её мысли. Затем сложил пальцы домиком и опустил взгляд на пергамент — вероятно, на текст того самого заявления.       — Я решил придерживаться нейтральной позиции, — спокойно сказал он. — Я не стану делать обвинительных заявлений, пока виновные не будут установлены или не объявятся сами.       Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Кожа лопнула, руки обожгло болью.       — Кингсли, — сказала она, едва сдерживая крик. — Пожалуйста. Отправляйтесь туда. Вы не можете увидеть то, что видела я, и по-прежнему считать, что всё обойдётся.       Магнус сделал шаг к ней. Он ничего не сказал, но его тёмный, почти зловещий взгляд метнулся к Кингсли.       — Я был на Кингс-Кросс, — произнёс Кингсли.       — Что? — выдохнула Гермиона. — Как…       — Я отправился туда до того, как созвал совещание К.О.С, — продолжил он. — Я понимаю, о чём говорю, Гермиона. И буду действовать так, как считаю нужным.       Её словно парализовало.       Перед ней стоял человек, которого она будто больше не знала. Её наставник, сострадательный и решительный мракоборец, которого она когда-то видела в штабе Ордена Феникса.       Теперь он говорил чужим голосом.       — Министр, — наконец произнесла Гермиона, изо всех сил стараясь держать себя в руках, — как ваш советник я обязана сказать: вы действуете неправильно. И вы пожалеете об этом.       Все трое мужчин смотрели на неё.       Перси выглядел напряжённым, переводил взгляд с неё на Кингсли и обратно. Магнус — иначе: открыто, почти жадно, будто ловил каждое её слово и безоговорочно соглашался.       Кингсли же оставался совершенно бесстрастным.       Он молчал.       Тишина затянулась.       — …Министр? — не выдержал Перси. — Какие будут распоряжения?       Кингсли отвёл взгляд от Гермионы и повернулся к Перси, фактически оставив её за спиной.       — Мы выпускаем нейтральное заявление, — произнёс он ровно. — Давайте ещё раз его обсудим.       Гермиона больше не могла это слушать.       Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что та едва не слетела с петель.

***

      «МИНИСТР ОТРИЦАЕТ СВЯЗЬ ЭВЕРЛАСТ С НАПАДЕНИЕМ НА МАГЛОРОЖДЁННЫХ», — гласил «Магический вестник».       «МИНИСТР ОТКАЗЫВАЕТСЯ ПРИЗНАТЬ, ЧТО НАПАДЕНИЕ НА „ХОГВАРТС-ЭКСПРЕСС“ БЫЛО ПРЕДНАМЕРЕННО НАПРАВЛЕНО ПРОТИВ МАГЛОРОЖДЁННЫХ», — писал «Ежедневный пророк».       «ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ПОГИБШИХ МАГЛОРОЖДЁННЫХ ДЕТЕЙ — МИНИСТР ОТРИЦАЕТ ИСТИННУЮ ПРИРОДУ АТАКИ», — утверждала «Магическая независимая».       «ЧТО СКРЫВАЕТ МИНИСТР?» — вопрошал «Пророческий экспресс».       «ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ МИНИСТР ЧЛЕНОМ ЭВЕРЛАСТ?» — задавался вопросом «Ведьмополитен».       «У МИНИСТРА ТЯЖЁЛЫЙ СЛУЧАЙ МОЗГОШМЫГОВ — ЭКСПЕРТЫ „ПРИДИРЫ“ АНАЛИЗИРУЮТ СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ МИНИСТРА», — сообщала «Придира».       Гермиона посмотрела на журнал и захлопнула его.       «Ну что ж, — с горечью подумала она, — по крайней мере, некоторые вещи не меняются».

***

      Визенгамот гудел, как растревоженный улей. Гермионе хотелось лишь одного — чтобы шум поднялся по правильной причине.       Она сидела, отрешённо слушая, как привилегированные лорды изливают свои обиды на Кингсли, на неё и на сотрудников Министерства.       Постепенно голоса слились в гул. Её взгляд остановился на мужчине с тёмно-каштановыми волосами, сидевшем прямо напротив. Он не слушал выступающих. Длинные, изящные пальцы лениво крутили перо. По какой-то непонятной причине его взгляд скользил от пергамента к Хайду. Гермиона не помнила, чтобы он когда-нибудь участвовал в дебатах, но присутствовал он всегда.       — Меня назвали террористом в Косом переулке! — проревел лорд Бёрк. — И кто? Полукровка! Меня, не имеющего никакого отношения к Эверласт!       «Да, зато вы имели отношение к другой террористической группе — Пожирателям смерти, — раздражённо подумала Гермиона. — Так что, возможно, тот полукровка был не так уж неправ».       — Лорд Бёрк, я требую порядка! — перекрывая гул, воскликнул Фадж. — Для всех нас сейчас непростое время.       — Это возмутительно! — вмешался лорд Фоули. — Теперь считают, что министр сам состоит в Эверласт, несмотря на его маглорождённое окружение. Говорю вам — скоро за нас, чистокровных, возьмутся всерьёз. Они жаждут нашей крови.       Перо в руках Гермионы треснуло. Она поднялась, игнорируя жёсткий взгляд Кингсли.       — А вы не думаете, что у них есть причина? — резко сказала она, глядя прямо на лорда Фоули. — Их дети мертвы. И это явно целенаправленная атака…       — Это не моя вина! — взорвался лорд Фоули, покраснев. — Я не убивал этих маглорождённых.       Где-то выше по скамьям фыркнул Маркус Флинт.       — Что значит «целенаправленная»? — резко спросила мадам Шафик, повернувшись к Кингсли. — Никаких заявлений от Эверласт не было.       — Гермиона, — процедил Кингсли, призывая её сесть. — Мадам Шафик, мой советник лишь имела в виду, что…       Она опустилась на место, но не отвела взгляда от разъярённых членов Визенгамота — разъярённых не гибелью детей, а тем, что кто-то осмелился напомнить им об этом.       Оставшуюся часть заседания Гермиона сидела молча, глотая ярость. Чтобы не взорваться, она снова сосредоточилась на тёмноволосом мужчине. Почему он казался ей знакомым?       И как раз в тот момент, когда мысль об этом мелькнула, он поднял глаза.       И посмотрел прямо на неё.       Тёмные глаза встретились с её взглядом.       Он улыбнулся.       А затем, ни с того ни с сего, помахал ей.

***

      Несколько дней спустя Эверласт наконец взяла на себя ответственность за нападение на «Хогвартс-экспресс».

***

      Начались протесты.       Сначала их называли мирными маршами — акциями, призванными привлечь внимание к стигматизации и дискриминации, с которыми маглорождённые сталкивались каждый день.       Но дни шли, и протесты становились всё ожесточённее. Горечь переросла в ярость. Ярость — в насилие.       По ночам в Косом переулке громили витрины. Магазины покрывались граффити, двери выбивали. Протестующие магией приковывали себя к воротам известных чистокровных учреждений — к Гринготтсу, к «Флориш и Блоттс».       — Нам надоело, что правительство нас игнорирует! Нам надоело быть мишенью для чистокровных фанатиков! — кричала молодая девушка толпе, пока мракоборцы пытались оторвать её от стены книжного магазина. — В этом магазине продают книги, которые лгут о нас, маглорождённых! Мы не украли магию — мы родились с ней, как и вы! У нас на неё столько же прав, и мы не будем расплачиваться за ваши предрассудки!       — Возвращайся на свалку, откуда выползла, магл! — заорал кто-то из толпы.       — На свалку, где я «подобрала» свою магию? — холодно произнесла она, отсылая к старой лжи о «украденной» магии маглорождённых. — Тогда эта «сборщица» покажет вам, как маглы расправляются с такими, как вы. Скавенджеры отомстят за своих детей!       И прежде чем кто-либо успел среагировать, она подожгла себя.       Пламя вспыхнуло мгновенно, разрослось, охватив книжный магазин и толпу вокруг. Огонь расцвёл, как феникс из пепла — только не для возрождения, а для уничтожения.

***

      — Полагаю, это был так называемый «коктейль Молотова», — мрачно произнёс Магнус на следующем совещании К.О.С. — Магловское устройство.       — Она назвала себя Скавенджером, — тихо, сдерживая гнев, добавил Гарри. — Это первое нападение, которое они официально признали.       — Они ответят за это, — сказала Гермиона. — Это больше не времена правления Волдеморта. Теперь им дают отпор. Я предупреждала, что так и будет.       Кингсли ничего не сказал.

***

      — Лорд Бёрк был постоянным посетителем «Флориш и Блоттс», — торжественно произнёс Фадж на следующем заседании Визенгамота. — Он находился в толпе, когда террористка подожгла улицу.       — Это должно прекратиться! — рявкнул Маркус Флинт. — Они вырежут «Священные двадцать восемь» по одному, пока министр бездействует!       — Скавенджеры взяли на себя ответственность за нападение, но мы по-прежнему не знаем, кто входит в их состав и как они действуют, — ровно сказал Кингсли Бруствер. — Они будут осуждены — так же, как и Эверласт.       — Это не одно и то же! — взревел лорд Фоули. — Вы обязаны что-то предпринять, Бруствер, иначе мы сделаем это сами!       Стул Гермионы с грохотом опрокинулся, когда она вскочила.       — И кто это — «мы», лорд Фоули? — выкрикнула она. — Вы оправдываете действия Эверласт? Убийство невинных детей, которые не сделали ничего плохого? Чем Скавенджеры отличаются от Эверласт? По крайней мере, у Скавенджеров был повод!       — Лорды и леди, вот и лидер Скавенджеров! — крикнул Флинт, указывая на неё. Несколько человек вскочили, насмехаясь и выкрикивая оскорбления.       — Нет! Нет! — закричала Гермиона в ответ. — Не смейте переводить всё на меня! Погибли невинные дети, и никто не может ответить почему! А вы возмущаетесь тем, что кто-то осмелился дать отпор! Вот к чему приводят игнорирование и унижение! Вы пожинаете то, что сами посеяли!       Крики усилились. Гермиона смотрела на искажённые яростью лица. Магия трещала вокруг неё, дрожала в воздухе. Она бросала им вызов взглядом — сделайте что-нибудь. Дайте мне повод.       Вдруг её резко дёрнули назад. Сильная рука рванула в сторону, уводя от скамьи.       Кингсли вытащил её из зала и прижал к двери. В его глазах вспыхнула ярость.       Наконец-то реакция.       — Во имя Салазара, что ты творишь? — прорычал он. — Ты понимаешь, чего лишишься, если продолжишь в том же духе? Возьми себя в руки!       Слёзы катились по щекам Гермионы, и она ненавидела себя за то, что плачет перед ним.       — А ты? — всхлипнула она. — Почему ты ничего не делаешь?       Не дожидаясь ответа, она оттолкнула его и бросилась по коридору.

***

      Гермиона сидела на уединённой скамье за колонной в Атриуме. Перед ней виднелся Фонтан магического братства — теперь он оказался зажат между мемориалом Второй войны и Статуей безымянных героев.       На второй статуе были высечены несколько лиц, в том числе Северус Снейп — один из самых неожиданных людей, сыгравших решающую роль в победе. Гермиона помнила чёрный монумент, который когда-то стоял на этом месте: грубые, массивные буквы «Магия — сила» и сдавленные под ними фигуры маглов — «на своём законном месте».       По крайней мере, тот памятник был честен.       Сколько бы она ни пыталась изменить этот мир, как бы ни боролась, её «законным местом» в обществе, которое она называла своим, оставалось одно — быть подавленной и придавленной.

***

      Гермиона сидела на скамье, тяжело дыша и прислонившись затылком к холодной стене. Люди проходили мимо, не замечая её за колонной.       Вдруг рядом кто-то сел.       Она медленно повернула голову — Магнус смотрел в сторону Атриума.       — Всё будет хорошо, Гермиона, — тихо сказал он.       Она взглянула на него и почувствовала, что снова может расплакаться.       — Как ты можешь так говорить? — голос дрогнул. — Как ты можешь в это верить?       Магнус повернулся к ней. Его ярко-голубые глаза всегда поражали её резкостью, а сейчас в них словно отражалась вся её внутренняя боль.       — Потому что ты существуешь, — ответил он. — Потому что существую я. Нас ранили — по-разному, и не раз. Но пока мы есть, нас не смогут ломать вечно. Однажды мы окажемся наверху. Это лишь вопрос времени.       Гермиона моргнула. Его слова странно отозвались в ней и одновременно вызвали тревогу.       Прежде чем она успела это осмыслить, Магнус накрыл её ладонь своей. Его рука была тёплой, её — холодной и влажной.       — Ты… удивительная, — произнёс он с неожиданной искренностью. — Ты говоришь то, во что веришь. Ты продолжаешь бороться, бросаешь им правду в лицо, что бы они ни делали.       Гермиона фыркнула.       — И толку? — горько сказала она. — Им всё равно.       — Им не будет всё равно — при определённых обстоятельствах, — мягко ответил Магнус. — Однажды им придётся нас слушать. Всё уже не так, как раньше. Сейчас преимущество на нашей стороне. И день, когда они будут вынуждены услышать нас, может наступить быстрее, чем ты думаешь.       Она пристально посмотрела на него.       — Что ты имеешь в виду?       Магнус улыбнулся — мягко, почти ласково — и убрал руку. От его тепла остался лишь холод.       — Гермиона, — сказал он. — Мы с тобой похожи. Ты сама сказала Кингсли, что он пожалеет. И он пожалеет — если всё и дальше пойдёт так же.       — Ты думаешь, его заставят уйти? — недоверчиво спросила она. — Ты серьёзно?       — Возможно, — спокойно ответил Магнус. — Ему следовало прислушаться к тебе.       — Они не отодвинут Кингсли, — ошеломлённо сказала Гермиона. — И кем его заменят? Общество не примет кого угодно. У людей есть право голоса, и они по-прежнему поддерживают Кингсли, несмотря ни на что…       — Кто знает, — пожал плечами Магнус. — Но я знаю одно: когда он уйдёт, я хочу быть на стороне того, кто придёт ему на смену. Того, кто действительно сможет изменить этот мир к лучшему. На этот раз.       Он смотрел на Гермиону всё тем же нарочито пристальным, почти давящим взглядом, которым всё чаще одаривал её в последнее время.       — Гермиона, я… — снова начал он, напряжённо, и осёкся. Сжал губы, отвёл глаза.       — Думаю, однажды с тобой будут считаться, — произнёс он вместо этого. — Ты сможешь многое изменить, если окажешься рядом с правильными людьми. Нам нужно лишь подождать.       Гермиона почувствовала знакомый ком в горле.       — Хотела бы я, чтобы у Кингсли была хотя бы половина той веры в меня, — тихо сказала она. Сглотнула и коротко, неуверенно улыбнулась.       Она протянула руку и легко коснулась его ладони — поверх тонкого серебряного кольца, которое он всегда носил.       — Спасибо, — произнесла она искренне. — Думаю, всё это было бы для меня куда тяжелее, если бы тебя не было рядом. Ты единственный, кто понимает.

***

      В ответ на поджог «Флориш и Блоттс» Эверласт устроила пожар в магловском жилом доме в центре Лондона.       Казалось, весь мир охватило пламя.

***

      «МИНИСТР В ОТРЫВЕ ОТ РЕАЛЬНОСТИ: НИ СЛОВА О ПОСЛЕДНЕЙ АТАКЕ ЭВЕРЛАСТ», — писал «Ежедневный пророк».       «БУДУЩИЕ МАГЛОРОЖДЁННЫЕ СТУДЕНТЫ ОТКАЗЫВАЮТСЯ ОТ ПОСТУПЛЕНИЯ В ХОГВАРТС В СЛЕДУЮЩЕМ УЧЕБНОМ ГОДУ», — сообщала «Магическая независимая».       «ЧИСЛО ЗАЯВОК ОТ БРИТАНЦЕВ В ШАРМБАТОН И ИЛЬВЕРМОРНИ УДВОИЛОСЬ», — утверждали «Новости волшебного мира».       «КОГДА ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ?» — вопрошал «Ежедневный экспресс».       «НА ПОРОГЕ ЛИ ТРЕТЬЯ ВОЙНА?» — рассуждал «Магический вестник».       «МИНИСТЕРСТВО КИШИТ НАРГЛАМИ», — заявляла «Придира».

***

      Но затем, когда Гермионе уже казалось, что отчаянию не будет конца, появился крошечный луч надежды. Новость, которой она совсем не ожидала.       Через неделю после пожара Адского пламени в Хогвартс-экспрессе под завалами нашли живую девочку.       Гарри первым узнал об этом — и первым её нашёл.       — Ты не можешь к ней идти, — отчаянно сказал он. — Гермиона, на этот раз ты должна меня послушать. Не ходи.       Она, конечно, его проигнорировала.       Девочке было одиннадцать лет. Её звали Хелен.       «Всего одиннадцать».       Гермиона в ужасе смотрела на неё в палате Святого Мунго. Девочка лежала без сознания; её тело было покрыто ожогами третьей степени такой тяжести, что лицо стало почти неузнаваемым. Кожа вздулась, приобрела багрово-лиловый оттенок, губы и веки распухли. Гермиону с пугающей ясностью поразило сходство с фотографиями жертв Чернобыльской катастрофы, которые она когда-то видела.       Хелен дышала поверхностно. Даже без сознания было видно, что ей невыносимо больно.       У её кровати стояли родители. Мать, почти обмякшая, прижималась к отцу; оба рыдали.       — Она так радовалась, что едет в Хогвартс, — всхлипывала мать, обращаясь к Гермионе. — Мы не хотели отпускать её так далеко, но она умоляла нас… умоляла… и мы согласились…       Слова матери потонули в очередном рыдании. Муж обнял её крепче; он тоже плакал — тихо, беззвучно, — но продолжал смотреть на Гермиону.       — Это ваша вина, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Она читала о вас. О великой маглорождённой, которая закончила войну. Она хотела быть такой же.       Сердце Гермионы будто остановилось.       — Я… — начала она, но слова застряли в горле. Вина скрутила внутренности, перехватила дыхание.       — Вы обманщица, — продолжил он, и его гнев ударил по ней сильнее любой пощёчины. — Вы заставили нас поверить, что этот мир стал лучше. Что он безопасен для нашей дочери. Как вы могли допустить, чтобы с ней это случилось?       — Почему вы ничего не делаете? — закричала мать, прижимаясь к груди мужа. — Почему вы не спасёте нашу дочь?       Гермиона смотрела на них, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится до боли.       — Мне жаль, — сказала она. Слова снова звучали пусто, как и всегда. — Мне так жаль… я… простите…       Во второй раз за последние дни она выбежала из комнаты — спасаясь не от людей, а от демонов в собственной голове.

***

      Через два дня Хелен умерла в невыносимых мучениях — в мире, который ненавидел её за само её существование.

***

      Дыши.       Дыши. Дыши.       Дыши. Дыши. Дыши.       Она не могла дышать.

***

      — Хотела бы я, чтобы они почувствовали хотя бы половину той боли, что испытала Хелен, — прошипела Гермиона Магнусу, сидя с ним на скамье в Атриуме и наблюдая, как в нескольких шагах лорды Визенгамота ведут свои праздные разговоры. — Хотела бы, чтобы они прочувствовали то, что чувствовали те дети в поезде. Я хочу стереть их всех с лица земли. Всех до единого. Если бы у меня был маховик времени, я бы так и сделала. Вернулась бы назад и уничтожила их всех — прежде чем Хелен пришлось умереть.       Магнус согласно хмыкнул, делая глоток кофе.       — Это время может настать, Гермиона, — сказал он. — А может, оно уже настало.       Её лавандовый «Леди Грей» остыл в чашке.

***

      Гермиона вместе с мракоборцами бросилась в Атриум по сигналу тревоги, проталкиваясь сквозь толпу кричащих посетителей.       Перед ней лежала поваленная Статуя безымянных героев. Под тяжёлой каменной головой Северуса Снейпа была раздавлена Сьюзен Боунс. Её глаза закатились, из проломленного черепа хлестала кровь, шея была неестественно вывернута.       Рядом, на камне, кровью было выведено:       «ЧТО НАСЧЁТ МАГЛОРОЖДЁННЫХ, ПОГИБШИХ В ВАШЕЙ ВОЙНЕ».

***

      — Эти чёртовы грязнокровки выходят сухими из воды, а министру хоть бы что! — взревел Маркус Флинт, и его голос раскатился по залу. — Я знал, что ты к ним неровно дышишь, Бруствер, но не думал, что ты настолько любишь маглов!       — Лорд Флинт, выбирайте выражения! — резко осадил его Кингсли.       Министра никто не слушал.       — ПРИСТРУНИТЕ ГРЯЗНОКРОВОК! — проревел Флинт.       Гермионе хотелось содрать с него кожу голыми руками.

***

      «МИНИСТР ДОЛЖЕН ВЗЯТЬ ПОД КОНТРОЛЬ ЧИСТОКРОВНОЕ СООБЩЕСТВО, ЕСЛИ МЫ ХОТИМ МИРА, ЗАЯВЛЯЕТ ЭКСПЕРТ ПО МЕЖДУНАРОДНЫМ ОТНОШЕНИЯМ», — сообщал «Ежедневный пророк».

***

      Гермиона наблюдала, как Праудфут воздвигает над сценой купол: его магия переливалась синим и зелёным и искрилась защитными чарами.       Рождественская поминальная речь, которую традиционно произносили в сам день Рождества, была уже на носу. Как и каждый год, выступление должно было пройти во внутреннем дворе Министерства — в присутствии прессы и ограниченного числа приглашённых.       Он показал ей усовершенствованную версию «Импедименты» и свои доработки к «Сальвио Гексия». Затем продемонстрировал изобретённое им заклинание связывания правды: оно не позволяло ни зрителям, ни сотрудникам произносить или обсуждать что-либо, способное навредить министру или сделать его уязвимым во время выступления.       — Обычно я использую его в виде зелья, а не заклинания, — пояснил он. — Но в данном случае логичнее применять именно чары. Вряд ли получится насильно вливать зелье в глотку каждому журналисту.       — Потом покажешь, как ты это сделал, — с любопытством сказала Гермиона. — Когда всё уляжется.       — Когда уляжется, — кивнул он.       Потом он продемонстрировал «Протего Амплиатур» — щит, который не только защищал заклинателя, но и усиливал направленное в него заклятие, отражая его обратно в противника.       — А если применить его против непростительных? — спросила Гермиона, наблюдая, как купол вспыхивает на солнце и исчезает.       — Теоретически он должен усилить и их, — ответил Праудфут, разглядывая собственные чары. — Честно говоря, я не проверял. Не уверен, что «Круцио» или «Авада Кедавра» вообще можно сделать хуже.       — Всегда можно, — вздохнула Гермиона. — Думаю, существуют способы сделать непростительные… ещё более непростительными. Любопытно, если бы сама мысль об этом не была столь отвратительной.       — Итак? — Праудфут взглянул на неё. — Одобряешь их использование для охраны министра?       Гермиона наблюдала, как он добавляет стандартные заклинания: «Каве Инимикум», «Протего Тоталум», «Фианто Дури» и «Репелло Инимикум».       — Конечно, — мягко улыбнулась она. — Я доверяю тебе.       Праудфут кивнул.       — Кингсли готов к речи?       — Насколько вообще может быть готов, — ответила Гермиона, глядя на трибуну. — В этом году с рождественским настроением туго.       Праудфут кивнул и отошёл, когда во двор вышел Гарри. Обменявшись с ним коротким кивком, он оставил их вдвоём. Ветер усилился, мантии заколыхались у их ног, и Гермиона поёжилась.       — Как ты, Миона? — тихо спросил Гарри. — Я хотел проверить, как ты держишься, но сама понимаешь — дел невпроворот.       — Не сомневаюсь, — ответила она, присаживаясь на скамью. — Я… как и можно ожидать, наверное.       — Тебе стоит как-нибудь заглянуть к нам, — сказал Гарри. — Давно не виделись. Джинни скучает.       — Загляну, — пообещала Гермиона и вздохнула. — Просто в последнее время мне не до компании.       — Кроме Рота, — заметил Гарри.       Гермиона напряглась.       — Ты не можешь меня за это винить. Он единственный, кто понимает, каково это.       — Каково — что? — настойчиво спросил Гарри, щурясь из-под очков. — Хотелось бы, чтобы ты поговорила со мной. С нами.       — Гарри, я вас не игнорирую, — нетерпеливо ответила Гермиона. — Ни тебя, ни Джинни, ни Рона. Просто вы всё равно не поймёте. А значит, и говорить не о чем.       — Чего мы не поймём? — не отступал он. — Миона, мы твои друзья. Что бы ни происходило, ты всегда можешь рассказать нам. Я знаю, что все эти нападения на маглорождённых для тебя удар. И Визенгамот ведёт себя как стая идиотов.       — А когда они вели себя иначе? — язвительно бросила она, сама не понимая, откуда берётся это раздражение. Гарри не был виноват в том, что она чувствует. Но сейчас ей хотелось, чтобы он просто оставил её в покое.       Гарри ждал, и в его взгляде практически читалась мольба       — Поговори со мной, Гермиона, — повторил он. — Мне тяжело видеть тебя такой.       — Какой — такой? — горько спросила она. — Я веду себя так, как всегда. Просто теперь это вдруг стало «уместно», и всем неудобно это признавать.       — Ты какая-то… опустошённая. Злая. Слишком ожесточённая. Ты просто… — Гарри запнулся. — Ты будто не ты.       Гермиона рассмеялась — сухо, без тени веселья.       — Вот поэтому я и не говорю об этом, — сказала она. — Гарри, я всегда злюсь.       — Это не значит, что меня нет рядом, — тихо ответил он. — Ты моя лучшая подруга.       — Может быть, — легкомысленно бросила она и тут же пожалела об этом, увидев, как резко он вскинул голову.       — Что значит «может быть»? — в его голосе прозвучала боль. — Вы с Роном — мои лучшие друзья. Уже столько лет. Почему ты в этом сомневаешься?       — Да, мы твои друзья, — резко сказала Гермиона. — Но если придётся выбирать, о ком ты будешь заботиться больше? Чью сторону займёшь, если до этого дойдёт?       — При чём тут вообще это? — возмутился Гарри.       — Я ничего не утверждаю, — перебила она. — Просто вы никогда не поймёте, каково мне в нашем мире. Ни ты, ни Рон.       — Гермиона, ты сейчас говоришь странные вещи.       — Вы никогда не сможете понять, — продолжила она. — Потому что ты полукровка, а Рон чистокровный. Вы никогда не узнаете, каково это — когда тебя презирают, когда смотрят на тебя как на нечто опасное и грязное только из-за того, кем были твои родители. Из всех битв эту вы не вели, Гарри.       — Мы, может, и не маглорождённые, — тихо ответил он, и в его голосе звенела боль, — но это не значит, что мы не понимаем, каково тебе.       — Да, и я всегда была за это благодарна, — сказала Гермиона. — Но я устала от того, что мне постоянно нужна поддержка просто для того, чтобы иметь право существовать. Иметь своё мнение. Есть люди, которые до сих пор считают, что такие, как я, украли магию у других ведьм и волшебников, будто подобрали её на помойке…       — Это же полная чушь, Гермиона, — резко перебил Гарри. — Все это знают.       — Знают, но всё равно так думают, — тихо ответила она. — Стоит мне или кому-то вроде меня сказать что-то не по вкусу, и они сразу начинают смотреть свысока. Будто мы хуже. Будто мы не заслуживаем этого мира и должны быть благодарны уже за то, что нам вообще позволили в нём жить.       Гарри молчал, и, чувствуя, как гнев снова поднимается в ней тёмной волной, Гермиона продолжила:       — Они смотрят на меня как на глупую девчонку, что бы я ни делала, как бы ни старалась, — её голос дрогнул. — Но я устала стараться, Гарри. Я вымотана попытками угодить людям, которым всё равно, жить мне или умереть.       — И что ты собираешься делать? — серьёзно спросил он.       — Ничего. Пока, — сказала Гермиона. — Но однажды… однажды я изменю этот мир. Наш мир. Не делай вид, что это новость, Гарри. Я всегда это говорила. Я изменю его так, чтобы мы поднялись над этим жалким, нелепым понятием «чистоты крови», прежде чем оно уничтожит нас всех. Потому что нас погубит не низкая рождаемость и не война. Мы сами себя погубим.       Она пристально посмотрела на него.       — Поэтому я сделаю то, что всегда делаю, — сказала она. — Буду бороться. И ждать. Эти люди не могут править вечно. И когда этот день придёт, я буду здесь.       Она выдохнула, позволяя гневу постепенно утихнуть.       — Я смотрю в будущее, Гарри, — тихо добавила Гермиона. — Будь то через десять лет или завтра. Но они пожалеют о дне, когда решили, что меня можно не брать в расчёт.       На мгновение ей показалось, будто магия вспыхнула внутри — чёрная, как угасающая звезда. Она моргнула, и видение исчезло.

***

      Гермиона сидела напротив Кингсли и вместе с ним просматривала планы безопасности. Закончив, она поднялась, ожидая, что он её отпустит. Но он продолжал смотреть на неё. Она уже почти дошла до двери, когда он заговорил.       — Я знаю, что ты злишься на меня, — неожиданно сказал Кингсли Бруствер.       Гермиона обернулась.       Министр выглядел измождённым, словно постаревшим раньше времени. Во взгляде читалось что-то неуловимое: уголки глаз опущены, нижняя часть лица будто осела под тяжестью ответственности.       И в этот момент она всё-таки что-то почувствовала. Слишком многое сразу, так что невозможно было выделить что-то одно. Призрачный отголосок всех чувств, которые она когда-либо испытывала к нему.       Её наставник. Почти отец в те годы, когда родной отец не мог смотреть ей в глаза. Человек, который поддержал её после войны, помог поверить, что она способна сделать нечто по-настоящему важное.       Было время, когда ей хотелось исчезнуть, утонуть в собственном отчаянии. Но она не исчезла. И во многом благодаря ему.       — Тебе есть что дать этому миру, — сказал он тогда, присев рядом с ней в саду на Гриммо, 12. — Возможно, ты не то, что этот мир считает нужным. Но ты — то, что ему необходимо.       Она смотрела на него сквозь тяжёлые, полузакрытые веки.       — Тебе нужно подняться выше этого, — спокойно продолжил он, будто ни на секунду не сомневался в ней. — Выше самой себя.       — И что потом? — глухо спросила она. — Что я могу сделать «хорошего»?       — Ты говорила, что хочешь изменить мир, — с лёгкой усмешкой напомнил Кингсли. — Не соглашайся ни на что меньшее, чем пост Министра магии. Я помогу тебе.       Воспоминание рассеялось, уступив место нынешнему Кингсли — усталому, потускневшему.       Гермиона сглотнула.       — Я не… злюсь, — сказала она, сама не зная, правда ли это. — Просто растеряна. Наверное.       — Ты чувствуешь себя преданной, — тихо произнёс Кингсли Бруствер. — И имеешь на это право. Я сделал то, что ты считала ошибкой. Пошёл против твоего совета.       — Не говори мне, что я чувствую, Кингсли, — устало ответила она. Гнев ушёл, осталась только тяжесть. Она снова опустилась в кресло.       — Ты поверишь мне, если я скажу, что сделал то, что считал правильным? — спросил он. — Ты, которая, возможно, знаешь меня лучше всех в этом здании?       Гермиона посмотрела на сложенные на коленях руки.       — Иногда мне кажется, что я совсем тебя не знаю, — сказала она, стараясь звучать равнодушно.       К её удивлению, Кингсли улыбнулся.       — Я занимаю этот пост уже больше десяти лет, — сказал он. — Дольше многих моих предшественников. И, полагаю, продержался так долго потому, что всегда старался держаться выше мнений и упрёков.       Внутри Гермионы снова вспыхнул огонь.       — Как можно быть выше мнений, когда речь идёт об этом? — резко ответила она. — Как можно не реагировать на то, что столько невинных детей погибли из-за статуса крови? Что люди убивают и себя, и других из-за этого? То, что ты закрываешь на это глаза, не значит, что оно исчезнет.       — Нет, я согласен, — спокойно сказал Кингсли. — Статус крови — самая серьёзная проблема, с которой мы сталкиваемся. И именно она уничтожит нас, если мы не найдём способ её сдержать.       — И ты считаешь, что твои действия — это сдерживание? — потребовала Гермиона. — Ты только раздуваешь пламя, Кингсли!       — Я не хотел этого. — Его лицо на мгновение исказилось. — Ты спрашивала, неужели мне всё равно. Конечно, не всё равно. Мне настолько не всё равно, что я готов сам встать под удар, лишь бы при мне не началась война крови.       — Что ты имеешь в виду? — растерянно спросила она.       — Я надеялся, что если отрицать нападение как направленное против маглорождённых, если не признавать, что чистокровных убивают в ответ, то всё это не перерастёт во что-то куда худшее, — сказал министр. — В ситуацию, когда люди официально объявят сторону и начнут сражаться за неё. В войну крови. Если не давать этому имени, им будет сложнее использовать его как знамя.       — Ты потерпел неудачу, — горько сказала Гермиона. — Мы уже в войне крови.       — Именно поэтому, когда ты станешь министром, — тихо продолжил Кингсли Бруствер, — тебе придётся сделать то, чего я сделать не могу. Для меня уже слишком поздно. Если я сделаю это сейчас, это лишь ускорит моё смещение.       Гермиона резко посмотрела на него.       — Что сделать?       — Я недолго продержусь в этом кресле, — буднично сказал Кингсли. — Постараюсь выиграть для тебя время, чтобы ты была готова. Но не думаю, что досижу до конца срока.       — Почему?.. — начала она.       Кингсли вдруг поднялся и обошёл стол. К её изумлению, он присел перед ней на корточки — так же, как когда-то в саду на Гриммо, 12, когда говорил, что ей стоит стремиться к посту Министра магии.       — Гермиона, это будет трудно услышать, — мягко сказал он. — Я старался тебя уберечь. В первую очередь — тебя. Я знаю, как много для тебя значит независимость.       В памяти вспыхнул разговор с Гарри и Роном — их тревога, её недоверие.       — Тебе придётся ввести декрет о брачном законе, — продолжил Кингсли Бруствер, поднимаясь и внимательно наблюдая за её реакцией.       Мир поплыл. Гермиона резко вскочила; Кингсли тоже выпрямился.       — Зачем? — выдохнула она, всё ещё не веря.       — Потому что наши демографические показатели и раньше были низкими, — сказал Кингсли. — А теперь стали опасно критическими. Гибель всех маглорождённых следующего поколения аукнется нам катастрофой уже в ближайшее десятилетие. Маглорождённые — единственный источник новой крови, более широкого генофонда в нашем сообществе, как бы это ни игнорировали. То разнообразие, в котором мы отчаянно нуждаемся. Но для тебя важнее другое: брачный закон станет отвлекающим манёвром.       Перед глазами Гермионы вспыхнули тела на платформе Хогвартса — изувеченные, уничтоженные безвозвратно. Дети, которым не суждено вырасти. Потенциал, стёртый навсегда.       — Отвлекающим манёвром? — глухо повторила она.       — Отвлечением от всех наших проблем, — сказал Кингсли. В его голосе прозвучала отчаянная нотка. — Если люди объединятся вокруг этого, вокруг шума и суматохи, которые вызовет брачный закон, это может увести внимание от войны крови и от худшего исхода, который нас ждёт, если всё продолжится. Двух зайцев одним заклинанием.       Гермиона уставилась на него, не веря собственным ушам.       — Ввести брачный закон, чтобы отвлечь от войны крови? — переспросила она с горечью. — Заменить одно зло другим, возможно ещё более страшным? Как ты можешь ожидать, что я соглашусь на нечто столь варварское? Это не будет отвлечением. Это обернётся взрывом — у меня в руках.       — Не обернётся, если это будешь ты — новый, свежий министр, — настаивал Кингсли Бруствер. — Если подойти к этому рационально, Визенгамот прислушается, а общество последует.       Она посмотрела на него так, словно он лишился рассудка.       — Нет. Ни за что, — отчеканила она. — Кингсли, как ты можешь просить меня об этом? Я не стану. Это абсурдно, жестоко и бесчеловечно. Я этого не сделаю.       Кингсли долго смотрел на неё. Затем его плечи поникли, и он тяжело вздохнул.       — Я не хочу ссориться с тобой из-за этого, — тихо сказал он. — Все против меня. Мне хотелось бы, чтобы хотя бы ты была на моей стороне.       — И как ты ожидаешь, что я буду на твоей стороне в этом? — с недоверием спросила Гермиона. — Ты ни разу не упоминал, что задумываешься о таком. А теперь говоришь, что, возможно, скоро покинешь пост, что я стану министром, и первое, чего ты от меня хочешь, — это заставить людей вступать в брак и рожать детей, которых они не хотят?       — Гермиона, прошу, — перебил он.       В его голосе звучала такая усталость, такая сломленность, что он едва напоминал прежнего Кингсли. Человека, которого она уважала и который направлял её по этому пути, несмотря на вечные вопросы: «Почему она? Почему маглорождённая ведьма без связей в волшебном мире, когда можно было выбрать достойную чистокровную из „Священных двадцати восьми“, у ног которой лежал бы весь мир?»       Несмотря на замешательство, раздражение и гнев, ей на мгновение захотелось утешить его.       — Я не хочу с тобой воевать, — сказал он тихо. — Я доверяю тебе. Доверяю, что, когда придёт время, ты поступишь правильно. Я сказал всё, что должен был. Остальное за тобой.       — О чём ты мне не договариваешь? — спросила Гермиона. Её вдруг накрыло ощущение, будто на неё взвалили груз всего, что она знала и чего не знала       — Напротив, я сказал тебе всё, в чём уверен, — ответил Кингсли. — В конце концов, ты — моё наследие.       Она резко подняла на него взгляд. Глаза жгло. Улыбка Кингсли Бруствера стала по-настоящему тёплой и живой.       — Ты — моё наследие, — повторил он. — Всё, к чему я стремился, было ради того, чтобы ты смогла продолжить. Я принадлежу к уходящему поколению. Не думай, что я этого не понимаю. Я хотел хотя бы заложить основу для будущего. Я знаю, что ты построишь на ней нечто великое, когда придёт время.       У Гермионы вырвался тихий, дрожащий смешок.       — Почему ты говоришь это сейчас? — прошептала она. — Почему именно сейчас?       — Мой отец был строгим человеком. Блестящим, — сказал Кингсли. — Я восхищался им. Но он был замкнут с семьёй, и никто не знал, что он чувствует на самом деле. Почти всё детство я не был уверен, что он вообще заботится обо мне. Я был третьим сыном — не наследником и даже не «запасным».       Он продолжал мягко улыбаться ей, и от этого в груди щемило ещё сильнее.       — Я безмерно горжусь тобой, Гермиона, — сказал Кингсли. — Никогда в этом не сомневайся. Я увидел в тебе что-то в тот самый день, когда ты появилась в штабе Ордена Феникса. И ты ни разу меня не разочаровала. Ты превзошла все ожидания.       Глаза защипало так сильно, что стало больно. Она часто заморгала, пытаясь сдержать слёзы.       — Я доверяю тебе, — продолжил он. — Когда ты станешь Министром магии — а ты станешь, — ты изменишь всё так, как всегда хотела.       Гермиона вытерла слёзы и, впервые в жизни, шагнула вперёд, обнимая человека, который никогда в ней не сомневался.

***

      Рождественское утро выдалось холодным и ясным. В воздухе стоял сухой, колкий мороз, и в голове у Гермионы впервые за долгое время была странная, почти болезненная ясность — такой не было с тех пор, как начались нападения.       Она стояла за кулисами рядом с Кингсли Бруствером. Вокруг суетились сотрудники, заканчивая последние приготовления к рождественской поминальной речи. Чуть поодаль Магнус и Перси переговаривались вполголоса, остальные работники Министерства перешёптывались. По другую сторону сцены, в центре двора, журналисты оживлённо что-то обсуждали, вспышки камер слепили глаза.       — Вы готовы? — тихо спросила Гермиона.       Кингсли приподнял бровь.       — Похоже на магловский фильм ужасов, — сказал он, вспоминая их разговор перед одними из дебатов министра — временем, которое теперь казалось далёким, как прошлое тысячелетие. — Но я готов.       Гермиона улыбнулась.       — Просто доведите это до конца, — сказала она. — Есть планы на Рождество, когда всё закончится?       — Ничего особенного, — признался он. — Наверное, навещу братьев и их семьи.       Гермиона знала, что Кингсли не любит говорить о личном. Знала, что у него нет ни партнёра, ни собственной семьи. И не раз задавалась вопросом, почему. У человека с таким отцовским теплом и способностью заботиться. Но спрашивать казалось слишком личным, почти непозволительным.       Кингсли взглянул на неё, будто прочитал невысказанный вопрос.       — Возможно, когда я уйду в отставку, — сказал он. — Когда у меня появится время для себя, я попробую устроить личную жизнь. Пост Министра магии — дело одинокое.       — Почему бы не попытаться сейчас? — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела себя остановить.       — Никогда не было времени, — ответил он. — Министерство — тяжёлое бремя. Немногие готовы его разделить.       Он глубоко вздохнул.       — Мне недолго осталось на этом посту, — добавил он. — Думаю, потом я отправлюсь путешествовать. Я всегда хотел увидеть мир.       Гермиона мягко улыбнулась и сжала его руку, когда к ним подошёл Перси.       — Пора, министр, — сказал он, склоняя голову.       Кингсли кивнул и посмотрел на Гермиону и Магнуса, которые последовали за ним на сцену.       Их тут же ослепили вспышки. Свет резал глаза, и Гермионе пришлось несколько раз моргнуть, чтобы привыкнуть. Она встала справа от Кингсли, на шаг позади. Магнус занял место слева, тоже на шаг позади.       Распорядитель подал знак журналистам. Шум постепенно стих.       Он взглянул на Кингсли.       — Мы готовы, сэр.       Кингсли Бруствер прочистил горло, поднялся к трибуне и наложил заклинание «Сонорус».       — Мои дорогие соотечественники из магической Британии, — начал он. — Я приветствую вас в этот рождественский день и желаю каждому счастья, какое только можно обрести сегодня.       Он на мгновение умолк, оглядывая собравшихся, и продолжил:       — Каждый год мы встречаем Рождество зажиганием праздничных огней. Свет — это символ надежды, лучших времён, ежегодного обновления. Но в этом году огни потускнели, и многие из них уже никогда не зажгутся вновь.       Гермиона почувствовала, как холодный порыв ветра растрепал её волосы, и кудри свободно качнулись. В нескольких шагах от неё Магнус стоял неподвижно       — Мои дорогие соотечественники, я вновь прошу вас помнить о жертвах тех, кто погиб в войне со злом, — голос Кингсли Бруствера гулко разносился по просторному двору. — Чтобы у нас было светлое будущее. Помнить всё, от чего они отказались, чтобы положить конец сражениям и подарить следующему поколению более безопасную жизнь. И сейчас мы подводим этих людей. Там, где они сражались за наше единство, мы продолжаем разобщаться.       Вспышки камер ослепили Гермиону.       — Мы не должны забывать, что являемся наследниками революции, — продолжил Кингсли. — И потому мы должны…       Его слова заглушил громкий хлопок в глубине двора. Ветер подхватил пронзительный женский крик, за которым последовал мужской голос:       — Сектумсемпра!       Гермиона растерянно огляделась, пытаясь понять, откуда прозвучало заклинание. Но тут заметила, что все смотрят на Кингсли.       С её места он казался таким же, как секунду назад — взгляд устремлён вперёд, к толпе. А потом вокруг раздались крики ужаса. Люди смотрели на министра, и Гермиона поняла.       «Нет. Нет, нет, нет…»       Она преодолела разделявшее их расстояние в несколько шагов как раз в тот миг, когда Кингсли начал оседать. Его тело рухнуло назад, прямо ей в руки. Он оказался слишком тяжёлым — они оба повалились на камни.       Боль вспыхнула в плечах, бёдрах, коленях, но Гермиона вывернулась из-под него и приподнялась, усаживая его к себе на колени. Её ладони, руки, рукава мгновенно пропитались кровью. Кровью Кингсли.       Его лицо посерело, лишившись всякого цвета; на губах выступили кровавые брызги. Шея судорожно дёргалась, словно он пытался сглотнуть, но из глубокой раны на горле толчками хлестала кровь, будто из открытого крана. Он захрипел, пока Гермиона в отчаянии прижимала ладонь к ране, пытаясь остановить кровотечение.       — Нет! — закричала она, вскидывая голову.       Мракоборцы метались по двору, вокруг неё и Кингсли сгрудились люди.       Наконец она увидела Магнуса. Он стоял над ними, будто окаменев, не сводя глаз с министра.       — Целителя! — крикнула она. — Срочно найдите целителя!       Он моргнул и исчез.       Гермиона снова опустила взгляд на Кингсли.       Спустя годы она всё равно будет помнить эти секунды. Минуты. Часы.       Она смотрела на Кингсли Бруствера. Его взгляд был прикован к её лицу, рот судорожно открывался и закрывался, словно он пытался что-то сказать и не мог. Они оба были залиты его кровью. Свободной рукой Гермиона нащупала его ладонь. Их пальцы встретились — скользкие от крови, пугающе холодные, и от этого холода её затрясло изнутри.       — Кингсли, пожалуйста, — прошептала она, зубы стучали. — Держись. Они уже идут, я обещаю, целители сейчас будут. Только держись, прошу тебя. Ради меня.       Кровь хлынула у него изо рта, тело свело новой судорогой. Он выглядел напуганным, его глаза были полны боли, ужаса и страха. Сердце Гермионы разрывалось от жалости к нему.       — Кингсли, пожалуйста… — повторила она и сжала его руку крепче.       Её пальцы вцепились в его ладонь. Другая рука всё так же прижимала рану на горле, полностью залитая кровью, которую она не могла остановить. Она обнимала его изо всех сил, будто могла удержать, собрать воедино, стянуть разорванную кожу, не дать ему уйти. Он не мог уйти. Не так.       Он выглядел таким испуганным, что Гермиона не выдерживала этого взгляда.       — Целители уже идут, — повторила она, хотя теперь знала, что слишком поздно.       Страх не покидал его глаз, и это рвало её на части.       Гермиона закрыла глаза — на секунду, на минуту, на вечность. Сквозь крики толпы в её ушах отчётливо зазвучал голос отца. Она наклонилась к уху Кингсли.       — Ты — моё солнце, — прошептала она дрожащим голосом. — Моё… моё единственное солнце. Ты даришь мне радость, когда небо хмурится.       Судороги постепенно стихли, кровь под её ладонью потекла медленнее.       — Ты никогда не узнаешь, как сильно я тебя люблю… — голос её сорвался; она поняла, что плачет, и её лицо было мокрым — не только от крови, но и от слёз. — Пожалуйста, не отнимай у меня моё солнце… пожалуйста, Кингсли, не уходи… не уходи…       Она выпрямилась, чтобы взглянуть ему в лицо, и почувствовала, как в груди разливается холодная пустота. Глаза Кингсли смотрели прямо перед собой — на неё и мимо неё. Его пальцы на мгновение сжались вокруг её руки… и разжались.       Гермиона перестала дышать.       Кингсли Бруствер обрел покой в её руках. Его солнце закатилось и больше не взойдёт.