Русская красавица:Сердце Лютоволка

Тяжелые створки дубовых дверей расходились медленно, с неохотным стоном, будто замок сопротивлялся неизбежному. Но стоило им замереть, как на нас обрушился океан света.  Большой зал преобразился до неузнаваемости. Потолок, обычно открытый ночному небу, затянуло бесконечным сводом из мерцающего инея, с которого свисали величественные люстры, выточенные из чистейшего горного хрусталя. Стены искрились серебристой парчой, точно наст в лунную ночь, а вдоль них выстроились заснеженные ели, на ветвях которых замерли живые золотые совы, сияя круглыми глазами-бусинами. Повсюду высились холодные изваяния — гордые грифоны и изящные единороги, обдавая проходящих живительной прохладой.  Джордж не выпустил мою руку. Напротив, его пальцы сжались крепче, вливая уверенность. Мы начали спуск по широкой каменной лестнице, и многоголосый рокот, напоминавший шум шторма, стал стремительно стихать. Сначала замолчали ближайшие к дверям ученики Шармбатона, за ними — суровые дурмстранговцы, и, наконец, тишина окончательно сдавила зал. Сотни глаз — любопытных, возмущенных, ошарашенных — впились в нашу пару. Я чувствовала этот прицельный огонь внимания каждой клеткой. Густой хвойный шелк при каждом шаге отзывался глубоким сиянием, а на запястье, прямо поверх горячей ладони Джорджа, вызывающим блеском горела платина Малфоев. Мы ступили на сверкающий пол, и под подошвами отозвалась вибрация камня. Зал заполнили десятки стеклянистых столиков, за которыми ученики сгруппировались в пестрые компании. Стены затянул живой плющ под слоем изморози, а в воздухе вместо привычных свечей закружились крошечные феи, рассыпая мягкий, колеблющийся свет. Гомон толпы вернулся внезапно. Снова зазвенели вилки о тарелки, зазвучал смех, и только глухое скольжение изумрудной ткани по камню казалось оглушительным в этом нарастающем шуме. Взгляд скользнул по толпе. В самом центре, у морозного павлина, замерла Гермиона. Она буквально светилась — небесно-голубое платье облаком колыхалось при каждом движении, а высокая прическа открывала сияющее, непривычно открытое лицо. Рядом, возвышаясь над всеми, стоял Виктор Крам. Он смотрел на нее с той суровой преданностью, которую северяне приберегают лишь для редчайших сокровищ.  Я едва заметно кивнула. Гермиона ответила быстрым, торжествующим взглядом: «Мы сделали это, Анна». Догадка подтвердилась — лучший ловец мира выбрал лучшую ученицу Хогвартса. Это выглядело чертовски красиво и... правильно.  Чуть поодаль, у стола с пуншем, я заметила Гарри и Рона. В парадных мантиях, сидевших крайне нескладно, они напоминали двух взъерошенных воробьев. Сопровождавшие их сестры Патил в ярких сари казались экзотическими цветами, завядшими от скуки. Рон то и дело оттягивал кружевной воротник, который, судя по его мимике, немилосердно чесался, а Гарри обреченно косился на проходящих чемпионов. Взгляд переместился к судейскому столу. Дамблдор встретил его лучистой, едва заметной в седой бороде улыбкой. В этом мимолетном жесте читалось всё: и старая дружба с моим отцом, и искренняя радость человека, который превыше всего ценил право на личный выбор. Его безмолвное одобрение сейчас стоило дороже всех сокровищ Гринготтса. А рядом… Северус Снейп. Его бледное лицо оставалось непроницаемым, пальцы сплетены в замок. Но в глубине глаз, похожих на два неподвижных осколка обсидиана, я уловила искру подлинного, нескрываемого удивления. Профессор не отводил взгляда, изучая меня, точно редкое зелье, внезапно сменившее цвет в котле. В его молчании не было привычного яда — лишь холодное, профессиональное признание того, что безупречный сценарий Романовых сегодня пошел прахом.  Я почувствовала, как амулет у сердца отозвался на это внимание тяжелым, предостерегающим толчком. — Как думаешь, — Джордж склонился к самому уху, и его горячее дыхание опалило кожу. — Все они застыли, потому что ты сегодня ослепительно хороша, или это мы оба так чертовски блистаем?  Улыбка сама собой тронула мои губы — его уверенность вытесняла последние остатки тревоги.  Внимание неотвратимо притянуло к столику в окружении слизеринской свиты. Там неподвижно замер Драко. Он сидел боком, и его осанка напоминала туго натянутый лук, готовый в любой момент переломиться или выпустить стрелу. Малфой не оборачивался. Пальцы до белизны впились в край прозрачной столешницы; всё его существо, казалось, сосредоточилось на кубке с вином. Это безмолвие оставалось его единственной попыткой сохранить лицо, и оно вдребезги разбивалось о жар ладони Джорджа, которую я не собиралась выпускать. Музыка ворвалась под своды зала внезапно, точно сорванная лавина. Оркестр взял первую, тягучую и невероятно чистую ноту; крошечные феи синхронно качнулись, отбрасывая на стены дрожащие блики.  Согласно традиции, круг в центре принадлежал чемпионам. Гарри, путаясь в полах мантии и боясь наступить на подол Парвати, неловко вывел её на середину. Седрик двигался с врожденным изяществом, Флёр казалась воплощением нежного мерцания, а Виктор Крам вел Гермиону так бережно, словно она была из тончайшего хрусталя.  Но стоило первым парам завершить стартовый тур, как невидимая граница пала. Дамблдор поднялся, приглашая профессора Макгонагалл, и этот жест стал сигналом для остальных. Зал пришел в движение. Многоцветный вихрь из шелка, меха и бархата закружился в едином, лихорадочном ритме.  — Ну что, Романова, — прошептал Джордж, и в его глазах вспыхнул азартный огонек, который я так любила. — Готова показать этим накрахмаленным англичанам, что такое настоящий вальс?  Вместо ответа я лишь крепче сжала его ладонь. Широкая рука властно и одновременно осторожно легла на талию, а пальцы переплелись с моими. Контраст казался почти осязаемым: ледяная тяжесть платинового браслета на левом запястье и живое, пульсирующее тепло моего партнера — на правой руке.  Единым, стремительным порывом мы ворвались в общий круг.  Джордж вел меня не так, как учили на уроках этикета в министерских залах Петербурга. В его движениях не было напускной строгости — только сила и стихийная радость. Шлейф платья стелился следом, точно пенная волна, задевая края мантий пролетающих мимо дурмстранговцев. Мы не просто танцевали — мы бесшумно скользили сквозь толщу льда, повинуясь течению древней реки, где свет и тени сплетались в призрачный узор — Ты светишься, Анна, — выдохнул он, закружив меня в особенно быстром па. — Клянусь, если сейчас погаснет свет, в этом зале останешься только ты. Я рассмеялась, и этот звук, чистый и непривычно свободный, утонул в торжественных аккордах. Краем глаза я уловила, как мимо пронеслась Пэнси — её лицо исказила неприкрытая злоба. За судейским столом Каркаров оцепенел; его рука с зажатым кубком замерла на полпути, а колючий, расчетливый взгляд впился в нашу пару.  Но важнее оказалось другое. Выходя из очередного поворота, я поймала наше отражение в грани ледяной скульптуры — и там же, в глубине мутного кристалла, увидела его. Драко по-прежнему занимал свое место в тени, не меняя позы. Он не оборачивался, но я видела, как вспыхивает серебро раухтопазов на его манжетах. Малфой слышал мой смех. Он кожей чувствовал этот шторм, и под его ладонью столешница пошла мелкой сетью трещин. Сухой, едва слышный в шуме музыки хруст выдал его ярость: лед не выдержал напряжения раньше, чем сдался сам Драко Джордж на мгновение замедлил шаг, увлекая меня в сторону от судейского стола. Я чувствовала, как его взгляд сканирует толпу, вылавливая едкие шепотки за нашими спинами.  — Кажется, мы только что официально стали главной темой для сплетен на ближайшее десятилетие, — хмыкнул он, не сводя с меня сияющих глаз. — Ты готова к тому, что завтра на тебя будут смотреть как на государственную преступницу?  — Пусть смотрят, Джордж, — ответила я, крепче сжимая его ладонь. — Сегодня я не Романова из Слизерина. Сегодня я — это просто я.  В этот миг амулет под тканью платья полыхнул особенно ярко. По полу, прямо под нашими ногами, пронеслась тонкая золотистая искра.  Оркестр наращивал темп, превращая вальс в стремительный водоворот. Мы кружились по залу; изумрудный шелк хлестал по моим щиколоткам, точно хвост рассерженной кошки. В какой-то момент нас едва не задели другие танцующие, двигавшиеся с подозрительной энергичностью. Фред, чья парадная мантия была расстегнута вопреки всем приличиям, кружил Анджелину с таким азартом, будто они всё еще находились на поле для квиддича. — Эй, Фордж! — выкрикнул Фред, проносясь мимо в эффектном пируэте. — Поаккуратнее с нашей ледяной принцессой! Если она растает от твоего обаяния, Снейп заставит тебя собирать капли в пробирку до конца семестра!  Пальцы Джорджа на моей талии на мгновение сжались крепче. Он чуть резче, чем требовал ритм, развернул меня, отсекая нас от брата.  — Слышала его? — Джордж склонился к самому уху, его голос упал на октаву ниже, завибрировав серьезной нотой. — «Ледяная принцесса»... Терпеть не могу, когда он это говорит. У Дреда всегда было плохо с тактом. Это слово — мое. С самого первого дня, когда ты вошла в зал с видом человека, готового выморозить всё живое в радиусе мили.  Я подняла на него взгляд, ловя его дыхание на губах.  — И что же изменилось, Джордж? — прошептала я, чувствуя, как амулет у сердца пульсирует в такт его признанию.  — Всё, — он закружил меня так быстро, что огни свечей слились в единую золотую полосу.  Постепенно музыка начала затихать, переходя в торжественную коду. Пары замедлялись, склоняясь в глубоких реверансах. Мы замерли в самом центре круга, оглушенные внезапно наступившей тишиной. Вокруг снова начал смыкаться шепот, но теперь он изменился — в нем слышалось не только возмущение, но и невольное восхищение. Я краем глаза заметила Гарри и Рона: окончательно выбившись из сил, они с явным облегчением дезертировали к столу с напитками. Рон выглядел так, будто только что пережил атаку соплохвоста, а его кружевной воротник безнадежно потерял форму.  Мы подошли к ним, и я кожей ощутила как платиновый браслет на моем запястье сухо звякнул о край хрустального кубка — резкий, холодный звук в теплом хаосе Гриффиндора. Рон, успевший осушить половину чаши, смотрел на нас поверх края стекла. В его глазах всё еще застыло ошеломление, с которым он провожал наш спуск по лестнице.  — Ну вы и даете... — выдохнул он, приподнимая брови так высоко, что они скрылись под рыжей челкой. — Я видел ваш эпичный выход, челюсть отпала еще там. Но стоять вот так... Анна, ты хоть понимаешь, что натворила? Твои однокурсники в углу выглядят так, будто их разом заставили глотать оборотное зелье с волосом тролля.  Гарри поправил очки и открыто улыбнулся: — Это было мощно, Анна. Даже Дамблдор, кажется, забыл про свой лимонный шербет, когда вы вошли.  — Ой, да ладно вам, — Джордж с невозмутимым видом притянул меня к себе. — Кто-то пришел сюда просто постоять в красивой мантии, а кто-то — зажечь этот зал. Ронни, следи за воротником, он вот-вот сбежит с твоей шеи.  — Очень смешно, — огрызнулся младший Уизли, тщетно пытаясь пригладить кружево. — Ты-то доволен, а Романовой завтра объяснять Снейпу, почему она променяла «гордость факультета» на загонщика, у которого в карманах вечно что-то взрывается.  — Объяснять буду не я, Рон, а мои поступки, — я сделала глоток прохладного пунша, чувствуя, как амулет у самого сердца греет меня невидимым теплом. — И знаешь, Снейп переживет это потрясение. В его подземельях случались вещи и пострашнее. — Ну и физиономии у всех, — Фред возник рядом так внезапно, будто аппарировал прямо из бочки с пуншем. Он бесцеремонно приобнял Джорджа за плечо и отвесил мне театральный поклон. — Знаешь, Романова, я в жизни не видел столько лопнувших слизеринских амбиций в одном флаконе. Кажется, сегодня даже портреты на стенах предпочли бы слинять, лишь бы не видеть этот гриффиндорский триумф. — Дред, ты мешаешь даме наслаждаться напитком, — Джордж попытался оттолкнуть брата, но тот лишь шире ухмыльнулся, впившись взглядом в мое запястье, где холодным огнем сверкала платина. — Ого, — Фред присвистнул, прищурившись на камни. — Фордж, видел? Наша высокородная гостья сегодня в «кандалах» высшей пробы. Скажи честно, Анна, если мы откроем ювелирную лавку, одолжишь артефакт для опытов? Обещаю: превратим его в нечто более... веселое. Например, в самозатягивающуюся удавку для тех, кто слишком много о себе воображает. Я чуть приподняла руку, позволяя свету свечей играть на гранях бриллиантов. — Я подумаю над твоей заманчивой бизнес-идеей, Фред. Но боюсь, этот артефакт слишком капризен для массового производства. Джордж перехватив мой взгляд, осторожно коснулся холодного металла на моем запястье. Его живое тепло мгновенно вступило в спор с ледяными камнями. — Не паясничай, Дред, — негромко произнес он. В его взгляде было столько искреннего восхищения, что я невольно задержала дыхание. — Ладно-ладно, ухожу к Анджелине, пока вы тут не устроили глобальное потепление, — Фред подмигнул и, ловко стащив с подноса пару печений, растворился в толпе. В этот момент оркестр «Ведуний» резко сменил тональность. Скрипки и виолончели отступили, уступая место магическим гитарам и барабанам из драконьей шкуры. По залу пронесся первый аккорд — низкий, дерзкий, заставивший пол ощутимо вздрогнуть. — О, — Джордж расплылся в предвкушающей улыбке, крепче сжимая мою ладонь. — Кажется, официальная часть для зануд закончена. Слышишь? Это «Ведуньи» зажигают фитили. Я посмотрела в центр зала. Чемпионы и преподаватели расступались, освобождая место для настоящего безумия. Изумрудный шелк затрепетал, словно почуяв перемену атмосферы — «чешуя зверя» пришла в движение, готовясь к броску. Первый удар барабана прошил зал насквозь, заставив хрустальные люстры-льдины мелко задрожать. Спокойный вальс рассыпался в прах. Гитарист в один прыжок оказался на краю сцены, и из его инструмента вырвался каскад искр, пролившийся дождем на толпу учеников. — Готова к настоящему безумию? — Джордж перекричал нарастающий рев толпы; в его глазах вспыхнул шальной, дикий огонь. — Приличия в сторону, Анна. Давай покажем им, как Слизерин умеет нарушать правила! Он не стал ждать ответа, увлекая меня в самую пучину людского океана. Здесь больше не существовало ни факультетов, ни статусов — только сплошная стена из развевающихся мантий и первобытного восторга. Музыка диктовала волю каждой клетке тела; я отплясывала так, будто от этого движения зависела сама жизнь.  Изумрудная ткань, до этого чинно облегавшая фигуру, окончательно ожила. Вышитые бабочки вскидывали крылья, точно пытаясь сорваться с шелка и улететь в морозное небо над замком. Высокая прическа сдалась: одна за другой вылетали шпильки, и локоны рассыпались по плечам в такт бешеному ритму.  Профессора Флитвика подхватил десяток гриффиндорцев и понес над головами. Старый мастер заклинаний восторженно размахивал шляпой, отбивая такт ногами в воздухе. Мир слился в единый световой росчерк, но в этом хаосе существовали только горящие глаза Джорджа.  В какой-то миг платина на левом запястье стала невыносимо тесной. Браслет мешал, резал кожу, казался чужеродным клеймом на этом празднике. Во время особенно резкого взмаха замок поддался с сухим щелчком. Тяжелый металл соскользнул с руки, напоследок хищно блеснув бриллиантами, и бесследно исчез под ногами безумствующей толпы.  Оборачиваться не хотелось. Без браслета рука стала невесомой, а внутри разлилось ликующее облегчение — внезапное, почти пугающее чувство свободы. Смех вырвался сам собой, вплетаясь в неистовое гитарное соло. Мы кружились в самом центре этого безумия; раскрасневшаяся Гермиона вовсю отплясывала с Виктором Крамом, не сбавляя темп. А у стола с пуншем, точно два памятника унынию, застыли Поттер и Уизли младший. Они не сдвинулись с места с самого начала рок-части. Рон хмуро помешивал напиток, провожая взглядом Гермиону, а Гарри подпирал щеку рукой, всем видом показывая, что предпочел бы сейчас тренировку по квиддичу под ледяным ливнем.  В очередном повороте взгляд выхватил Пэнси у края площадки. Её лицо, искаженное смесью ужаса и брезгливости, на мгновение замерло в фокусе, прежде чем мир снова закружился. За её спиной, в глубокой тени колонны, неподвижно стоял Драко. Скрестив руки на груди, он казался неестественно прямым — словно из последних сил удерживал самого себя от взрыва. В глазах, обычно холодных и расчетливых, плескалось нечто среднее между жгучей ненавистью и невыносимой тоской. Малфой смотрел не на меня — он смотрел на мое пустое запястье, с которого только что исчезла его платина.  Но мне было плевать. Я запрокинула голову, подставляя лицо под дождь из золотистых искр. В эту секунду исчезли и факультет, и статус дочери министра. Осталась только Анна, которая впервые в жизни ощущала себя по-настоящему живой.  И именно эта новая, пульсирующая жизнь внезапно сделала стены замка тесными. Аромат хвои, тяжелый запах воска и сотен духов стали душными, не давая вздохнуть. Амулет у сердца бился так часто, что, казалось, он вот-вот прожжет ткань платья. Я резко затормозила, потянув Джорджа на себя. Мы замерли в самом центре движения; мир вокруг продолжал вращаться, но для нас он застыл. Тяжелое дыхание сбивалось в один ритм, а в рыжих волосах моего партнера запутались золотистые конфетти.  — Здесь слишком жарко, — выдохнула я, чувствуя, как капелька пота медленно скатывается по виску. — Кажется, я сейчас просто расплавлюсь вместе с этими свечами.  Взгляд Джорджа потемнел, скользнув по моим губам и рассыпавшимся локонам.  — И что ты предлагаешь, Романова? — прошептал он. Его голос, сорванный от криков и смеха, прозвучал непривычно низко. — Сдаться на милость Снейпу и уйти в подземелья?  Я дерзко усмехнулась и, переплетя пальцы с его горячей ладонью, потянула его к боковым дверям, ведущим на террасы.  — Сбежать. — Я прикусила губу, чувствуя, как внутри закипает настоящий азарт. — К озеру. Там сейчас тот самый холод, которого мне так не хватает. Идем!  Мы пронеслись мимо ледяных скульптур, едва не сбив с ног парочку пуффендуйцев, и выскочили в пустой коридор. Стоило дверям за спинами закрыться, как рев «Ведуний» превратился в приглушенный, далекий гул.  Холодный ночной воздух ударил в лицо, мгновенно остужая разгоряченную кожу. На заснеженной террасе под туфлями яростно захрустел нетронутый наст. Впереди, в серебристом сиянии ночи, раскинулось Черное озеро — безмолвное зеркало, скованное льдом.  Пальцы Джорджа крепко сжимали мою ладонь, пока изумрудная ткань чертила по снегу причудливые узоры, взметая сверкающую пыль. Здесь душные правила замка и ядовитый шепот наконец-то остались позади. Только колючий ветер, привкус ледяного крошева на губах и тепло, которое сейчас значило больше всего на свете.  На открытом берегу тишина ударила по ушам сильнее барабанов. Глубокий снег искрился под луной, точно россыпь тех самых бриллиантов, что остались на паркете. Замерев у самой кромки льда, я жадно глотала морозный воздух. Грудь тяжело вздымалась под давлением корсета. С каждым выдохом в ночную синеву вырывалась прозрачная дымка; она таяла, смешиваясь с инеем на распущенных локонах. Я медленно обернулась. Лицо Джорджа в призрачном свете казалось высеченным из камня, а глаза горели тем же огнем, что и в центре танцующего круга.  — Мерлин, Романова… — он остановился рядом, тщетно пытаясь выровнять дыхание. Лицо горело, рыжие пряди прилипли ко лбу. — Ты сумасшедшая. Мы сбежали с главного события года, точно пара первокурсников, угнавших метлу.  Мороз мгновенно впился в открытые плечи. Адреналин танца уходил, уступая место пронизывающему холоду шотландской зимы, и по телу пробежала крупная, неуправляемая дрожь. Озорство на лице Джорджа тут же смыло волной почти суровой заботы.  — Иди сюда, ледяная принцесса, пока ты действительно не превратилась в сугроб, — проворчал он, на ходу сбрасывая парадный пиджак. Одним широким движением Уизли накинул его мне на плечи. Тяжелая темно-синяя ткань, хранившая жар его тела и слабый аромат имбирного печенья, окутала уютным коконом. Пиджак был велик: полы доходили почти до колен, скрывая насыщенную зелень платья, а пустые рукава нелепо болтались. От этого внезапного, благодарного тепла веки на мгновение сомкнулись.  Пальцы крепче сжали лацканы, втягивая знакомый запах, а когда взгляд снова скрестился с его — время окончательно замерло. Джордж стоял в одной рубашке, подставив грудь ледяному ветру. Он смотрел так, будто за его спиной только что догорел весь Хогвартс, а я осталась единственным, что уцелело в этом огне. — Так лучше? — тихо спросил он, сокращая расстояние. Теперь между нами не было ни музыки, ни толпы — только хруст наста и колючий, пронизанный инеем воздух, который, казалось, вибрировал от нашего немого напряжения. — Намного, — прошептала я. Кончики его пальцев осторожно коснулись моей щеки, убирая прилипший локон. — В Сибири говорят: если тебе тепло в мороз, значит, ты нашел свое место. Кажется, я его нашла, Джордж.  Он замер. Рука остановилась у моего лица. В этой звенящей тишине серьезность Уизли пугала больше любого взрыва; искры в его глазах больше не были шутливыми — это был настоящий, тихий пожар. — Знаешь, Романова… — он затих, подбирая слова. Выдох вырвался в морозный воздух рваным шлейфом. — Я сейчас чертовски счастлив. Настолько, что готов вызвать на дуэль всё министерство разом. Но в то же время… чувствую себя последним идиотом.  Джордж сделал еще шаг. Взгляд задержался на моих плечах, укрытых его плотной тканью. В том, как он смотрел на меня в своей одежде, было больше подлинного обладания, чем во всех холодных бриллиантах Малфоя.  — Я виноват перед тобой, Анна. Завтра, когда ты вернешься в подземелья, там начнется ад. Слизерин не прощает таких «прогулок», а Малфой… он костьми ляжет, чтобы отравить тебе жизнь. Я втянул тебя в этот конфликт просто потому, что не мог представить, как ты входишь в этот зал под руку с ним. Если бы ты пошла с Драко, я бы, наверное, разнес этот замок по кирпичу. Но теперь… тебе придется расплачиваться за мою наглость.  Я слушала, чувствуя, как амулет у самого сердца пульсирует ровным, глубоким теплом. В его голосе звучала такая искренняя тревога, что ледяная броня окончательно превратилась в воду. Подойдя вплотную, я положила ладонь ему на грудь. Сердце Джорджа  билось бешено, мощно, прямо под моими пальцами. — Перестань, — мой голос прозвучал удивительно чисто в ночной тишине. — В этом нет твоей вины. Ни капли. Эти маски… они должны были слететь рано или поздно. Слизерин, манеры, бесконечные благородные кивки, — всё это было тесной клеткой. Ты просто помог мне найти ключ.   Я подняла голову, утопая в его затуманенном, глубоком взгляде. Ветер шевелил полы тёмно-синего бархата на моих плечах, но было жарко — впервые с тех пор, как я покинула Сибирь.  — Ведь я знала, на что иду, когда вложила руку в твою на глазах у всей школы. И знаешь что? Пусть завтра всё рухнет. Пусть хоть все объявят мне войну. Это не имеет значения. Потому что сегодня... я наконец-то обрела себя.  Джордж подался вперед. Его ладонь осторожно легла на мою талию, притягивая ближе, пока наши облака пара не слились в одно. В зимней тишине остались только два звука: бешеное биение наших сердец и едва слышный шепот снежинок, тающих на горячих щеках.  Он медленно наклонялся, словно давая последний шанс отступить: вернуться в холодную безопасность Слизерина, застегнуть платиновый браслет и забыть этот вечер как безумный сон. Но я лишь крепче вцепилась в лацканы пиджака. Его губы коснулись моих — сначала осторожно, почти невесомо, словно он боялся, что я действительно соткана из хрупкого инея и рассыплюсь от одного прикосновения. Но холод оставался лишь внешней оболочкой. В ту же секунду всё внутри отозвалось сокрушительным половодьем Поцелуй отдавал морозным ветром и той самой запретной свободой, к которой мы оба отчаянно стремились всю неделю. Это не походило на чинный танец в Большом зале — это был обвал в горах,сметающий преграды, сословия и страхи.  Я зарылась пальцами в его густые рыжие волосы, притягивая Джорджа еще ближе. Хотелось впитать, запечатать в памяти это мгновение: колючий холод на плечах и обжигающее тепло его дыхания. В эту секунду амулет под изумрудным шелком вспыхнул так ярко, что его сияние пробилось сквозь ткань, окрашивая сугробы вокруг нас в цвет весеннего леса. Уизли отстранился лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, но не выпустил меня из объятий. Его лоб прижался к моему; в расширившихся зрачках отражалась вся магия этой ночи.  — Знаешь, Романова… — прошептал он, и его голос, низкий и густой, отозвался во мне щемящей нежностью. — Если это — цена за наше безумие, то я готов платить её всю жизнь.  Я закрыла глаза, вдыхая запах его рубашки и зимней свежести. За спинами высился Хогвартс — величественный, мерцающий тысячами огней замок, где завтра ждали проблемы, доносы Каркарова и ярость Слизерина. Но здесь, на берегу застывшего озера, под присмотром далеких звезд, я наконец-то была по-настоящему дома.  Мы стояли у кромки льда, кажется, вечность. Время под огромной шотландской луной текло иначе — тягуче и сладко, точно мед, смешанный со снегом. Наши поцелуи, то робкие и холодные от мороза, то обжигающе-глубокие, прерывались на считанные доли секунды, чтобы снова раствориться в тишине.  Смех Джорджа, искренний и звонкий, распугивал ночную мглу, а его руки, согревающие плечи сквозь плотную ткань пиджака, не давали мне окончательно замерзнуть. В этом ледяном безмолвии, под бескрайним черным небом, мы были единственным живым и теплым центром мироздания. — Пора возвращаться, — прошептала я, хотя каждая клеточка тела протестовала против этого. — Если Каркаров не найдет меня в зале до конца бала, он поднимет на уши всё Министерство. Решит, что меня утащили русалки в глубины озера.  Джордж со вздохом уткнулся носом в мою макушку, вдыхая аромат волос.  — Подводное царство звучит куда веселее объяснений с деканом твоего факультета, — проворчал он, но всё же мягко увлек меня в сторону светящихся окон замка. Снежный панцирь сдавался с сухим росчерком, едва мы делали шаг. Я крепче запахнула огромный пиджак и лукаво взглянула на него снизу вверх. Подол изумрудного платья намок, тяжелея от снега, но это не имело значения.  — А помнишь первый учебный день?— спросила я, и в голосе заиграли те самые «северные» искорки. — Когда в зал вошли красавицы из Шармбатона?  Джордж замялся, явно вспоминая, не ляпнул ли тогда лишнего.  — Ну… помню. Флёр Делакур и всё прочее. Рон тогда вообще забыл, как дышать. А что?  — А то, — я легонько толкнула его плечом. — Весь замок, от первокурсников до Филча, смотрел на француженок в голубом шелке. А ты… я видела твой взгляд, Уизли.  Джордж рассмеялся, и этот звук показался теплее любого камина. Он властно притянул меня к себе за талию, не заботясь о том, что нас могут увидеть из окон башни Гриффиндора.  — Попался, значит? — он виновато развел руками. — Каюсь. Куколки из Франции были слишком… предсказуемыми. Ты сидела там такая колючая, такая закрытая, что мне до смерти захотелось узнать — какая ты на самом деле…и не делай такое лицо, Романова. Я ведь тоже видел, как ты задерживала на мне взгляд за ужинами. Когда думала, что я слишком занят очередной порцией взрыв-цукатов, чтобы это заметить.  Я прищурилась, чувствуя, как щеки обжигает не только мороз, но и азарт. — И много ты заметил, Уизли?  Джордж замер у самых дверей. Игнорируя свет из окон вестибюля, он осторожно взял мое лицо в теплые ладони.  — Достаточно, чтобы понять: я не хочу, чтобы ты сидела за тем столом одна. И, кажется, это лучшее, что я понял за всё время в Хогвартсе.  Я почувствовала, как амулет у сердца задрожал от избытка чувств. Впереди ждали холодные подземелья, ядовитый шепот Пэнси и гробовое молчание Драко. Но сейчас, глядя на этого рыжего безумца, я точно знала: северный ветер больше никогда не будет одиноким. Мы вошли в замок, и тишина вестибюля оглушила. Музыка «Ведуний» окончательно стихла, оставив после себя лишь слабый запах гаснущих свечей и тающего льда. Праздник заканчивался, превращаясь в эхо.  Джордж по-прежнему не выпускал мою руку; звук каблуков по камню резал воздух, нарушая покой высоких сводов. Мы дошли до поворота, где лестница круто уходила вниз, в темноту.  — Пойдем, — прошептал он, и в пустоте коридора его слова прозвучали неожиданно громко. — Провожу до самой стены. Мало ли, вдруг Малфой решил устроить засаду у камина...  Я остановилась, мягко положив руку ему на плечо. Плотный пиджак соскользнул с моих плеч, открывая золотые узоры платья, вспыхнувшие в свете последних факелов.  — Нет, Джордж. Дальше я сама, — я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как возвращается привычная сосредоточенность. — Мне нужно время. Настроиться на гнетущую обстановку внизу. Если войду туда с такой счастливой улыбкой, они решат, что я под Амортенцией.  Уизли нахмурился, но, увидев мою решимость, медленно кивнул. Я осторожно сняла темно-синюю ткань и протянула ему. Она еще хранила тепло кожи и его запах.  — Не переживай. Иди... и спасибо за эту рождественскую сказку.  Быстро притянув его за воротник, я легко коснулась губами щеки. Кожа Джорджа пылала после щиплющего мороза. Задержавшись на мгновение, я отстранилась и, не оборачиваясь, направилась к лестнице.  — Спокойной ночи, ледяная принцесса! — донесся негромкий голос, затихая в вестибюле.  Я шла, стараясь унять учащенный пульс. Впереди ждали подземелья, но стоило сделать шаг к спуску, как из глубокой ниши высунулась рука и резко втянула меня в тень. Я едва не вскрикнула, но чья-то ладонь мгновенно зажала мне рот. — Т-ш-ш! Романова, это я! — прошептал Гарри прямо в ухо.  Он прерывисто дышал, очки съехали на кончик носа. Поттер выглядел так, будто только что снова столкнулся с василиском. Он осторожно убрал руку, и в тусклом свете факелов его взгляд наконец сфокусировался на мне. Гарри замер. Брови поползли вверх, когда он окинул взглядом намокший подол, рассыпавшиеся локоны и... пустую левую руку, где еще совсем недавно сверкало состояние Малфоев.  — Ого... — выдохнул он с мальчишеской ухмылкой. — Кажется, прогулка была куда продуктивнее выступления «Ведуний». У тебя... эм... сосновая иголка в волосах. И вид такой, будто ты только что сбежала из Азкабана.  Я нервно пригладила прядь, чувствуя, как щеки обжигает запоздалый румянец. — Очень наблюдательно, Поттер. В тебе умирает великий сыщик.  — Ну, — Гарри неловко кашлянул, — я видел, как вы с Джорджем покидали зал. Твои однокурсники в тот момент выглядели так, будто у них случился коллективный сердечный приступ. Но я здесь не за этим, Анна. Посмотри туда...  Он указал в сторону темного перехода к теплицам. Там, за углом, слышались приглушенные, яростные голоса.  — Снейп и Каркаров, — шепнул Гарри, мгновенно посерьезнев. — Каркаров в панике. Он что-то показывал Северусу на руке. Идем, если прижмемся к стене за гобеленом, всё услышим.  Гарри прижал палец к губам и потянул меня за шершавую ткань, изображающего охоту на единорогов. Мы замерли, сдерживая дыхание. Сквозь пыльное полотно было видно, как в полумраке застыли две фигуры. — Северус, ты не можешь это игнорировать! — голос Каркарова дрожал от почти животной паники. — Она становится всё четче. Она жжет!  Я почувствовала, как амулет у самого сердца отозвался колючим холодом — тем самым «могильным» дыханием, о котором мы говорили в теплицах. — Успокойся, Игорь, — голос Снейпа прозвучал как удар хлыста: сухо, холодно и абсолютно бесстрастно. — Ты ведешь себя как напуганный первокурсник. Спрячь руку.  — Спрятать?! — Каркаров почти сорвался на крик.  В узкую щель между гобеленом и каменной кладкой стало видно, как он лихорадочно задирает рукав меховой мантии. На бледном предплечье, точно выжженная чернилами, проступала татуировка: череп с выползающей из пасти змеей. Она не была статичной — казалось, змея медленно извивается под кожей, становясь чернее с каждой секундой.  — Она не была такой яркой тринадцать лет, Северус! — прошептал Каркаров. Его лицо в неверном свете факела напоминало маску покойника. — Он возвращается. И если он придет, то первым делом найдет тех, кто... кто предал Его.  Снейп даже не взглянул на метку. Он стоял, скрестив руки на груди; его взгляд был направлен в пустоту вестибюля, опасно близко к нашему укрытию.  — Беги, если тебе так хочется, Игорь, — процедил мой декан. — Но помни: от Него не убежать. А теперь приведи себя в порядок. Ты — директор школы, а не загнанный зверь. Закрой руку, пока нас не увидел кто-нибудь... лишний.  Каркаров судорожно одернул рукав. В тишине коридора стал слышен мелкий, дробный стук его зубов.  — Романовы... — внезапно выдохнул Каркаров. — Борис что-то знает. Его дочь... он прислал её сюда не просто так. Он всегда умел вовремя сменить сторону.  Я почувствовала, как рука Гарри на моем плече напряглась. Сердце пропустило удар. Снейп медленно повернул голову; его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.  — Оставь девчонку в покое, Игорь. Она здесь только для того, чтобы учиться. А теперь — уходи. Бал окончен.  Когда шаги Каркарова затихли, а Снейп, взмахнув полой мантии, скрылся в дверях Большого зала, тишина за полотном стала невыносимой. Я слышала, как бешено колотится сердце Гарри — или это было мое?  Мы одновременно выдохнули и отодвинули тяжелую ткань. Пыль защекотала нос, но я даже не чихнула. В голове была только одна фраза: «Борис что-то знает».  Гарри обернулся ко мне. Его лицо в тенях казалось бледным пятном, а зеленые глаза за стеклами очков горели лихорадочным, тревожным блеском.  — Ты видела? — прошептал он, и голос сорвался. — Череп и змея. Это... это Черная Метка. Знак Волан-де-Морта. Каркаров — Пожиратель Смерти, Анна. Самый настоящий.  Я медленно кивнула, чувствуя, как амулет у сердца постепенно остывает, оставляя после себя ноющую пустоту. — Я видела, Гарри. И это объясняет всё: его страх, его взгляды, его попытки выслужиться перед отцом.  Гарри сделал шаг ближе, вглядываясь в мое лицо. — Он сказал про Бориса Романова. «Борис что-то знает». Анна... твой отец, он... он тоже был среди них?  Я резко вскинула голову. Внутри вспыхнула холодная ярость, смешанная с горечью. — Нет. Мой отец никогда не склонял головы перед фанатиками, Поттер. В России свои тени, и они похлеще британских. Но Каркаров прав в одном: Борис Романов знает, когда меняется ветер.  Я поправила растрепанный локон, коснувшись пустой кожи на запястье. Символ старой жизни исчез, а новая реальность пахла страхом и гнилью Черной Метки.  — Тебе нужно идти к Дамблдору, Гарри, — тихо, но твердо произнесла я. — А мне — в подземелья.  Поттер снова окинул взглядом мой внешний вид, и на его лице внезапно промелькнула неловкая, но теплая улыбка. — Знаешь, — он бросил на меня быстрый лукавый взгляд, — если Снейп тебя поймает и спросит, почему ты в таком виде, скажи, что сражалась с дементорами. В это он поверит охотнее, чем в твою прогулку с Уизли.  Я невольно хмыкнула, и этот звук на мгновение прогнал ледяной ужас. — Спасибо за совет, Поттер. Увидимся завтра. Если стены Слизерина за ночь не станут еще холоднее.  Я оставила его в вестибюле и начала спуск в темноту. В гостиной царило то зловещее безмолвие, которое бывает только перед настоящей бурей. Огонь в камине почти догорел, отбрасывая на стены длинные, скрюченные тени. Ни души.  Я на цыпочках проскользнула в спальню. Тихий, размеренный соп Пэнси и Милисенты: они спят. Опустившись на кровать, я почувствовала, как под подошвами вибрирует холодный камень пола., но фраза про отца билась в голове набатом.  Нужно лечь. Нужно остудить голову. А завтра… завтра я напишу письмо, которое, возможно, изменит всё.