Русская красавица:Сердце Лютоволка

***

Британская весна прорастала сквозь камни Хогвартса липким туманом и вызывающе яркой травой, но для меня этот пейзаж оставался лишь декорацией. Сколько бы я ни вдыхала переслащенный аромат цветущей вишни, он не мог перебить привкуса пепла на языке — наследия мартовского кошмара. Тревога не уходила. Она свила гнездо в самом основании моего черепа, пульсируя тупой болью каждый раз, когда я закрывала глаза. Стоило опустить веки, и тьма под ними расцветала фосфорическим зеленым светом, в котором раз за разом тонул изломанный, нелепый силуэт Барти Крауча. Допрос у Снейпа стал моим личным чистилищем. Декан не жалел едких эпитетов, с педантичностью палача препарируя мой «несанкционированный выгул Поттера». В его кабинете, пропахшем формалином, сушеными травами и чьими-то старыми секретами, время застыло, превратившись в густой, неподвижный кисель. Северус сверлил меня взглядом, в котором сквозило не просто подозрение, а ледяное бешенство — будто я своей выходкой нарушила его собственный, годами выверенный порядок. Я стояла одна в этом каменном мешке подземелий, до тошноты твердя одну и ту же правду. В какой-то момент слова потеряли смысл, превратившись в серую, безвкусную жвачку, которую я продолжала жевать лишь из упрямства. Затем потянулись недели, слившиеся в бесконечный марафон истощения. Мы с Гарри тренировались до темноты в глазах и немеющей пустоты в мышцах. Кедровое древко палочки натирало ладонь до живого мяса, а пальцы сводило судорогой от невербальных пассов, но Поттер впитывал «сибирскую хватку» с пугающей жадностью. Животный страх оказался лучшим наставником, чем любая лекция. Но самым изматывающим был не физический предел. Самым тяжелым был Грюм. Его ритмичный, костяной стук посоха стал метрономом моей жизни. Магический глаз профессора выныривал из глубоких теней коридоров, бесцеремонно провожал нас на тренировках, впивался в затылок во время обеда. Мракоборец не приближался, он просто всегда оказывался в поле зрения, и я чувствовала этот взгляд как удавку из колючей проволоки на горле. Тем временем Лабиринт на поле для квиддича наливался плотной, глянцевой зеленью, стремительно пожирая пространство. Вместе с его стенами крепло и осознание: финал близко. И он не пощадит никого.

***

Завтрак подходил к концу. В Большом зале стоял привычный перестук серебра о фарфор, но для нас четверых этот шум словно доносился из-за толстого стекла. Рон рассеянно грыз зеленое яблоко, то и дело косясь на мои руки. Каждый его хруст в этой странной изоляции нашего стола заставлял меня вздрагивать. Я сама не заметила, как в очередной раз вцепилась в амулет, медленно перетирая грани камня сквозь ткань джемпера. — Романова, ты его скоро в порошок сотрешь, — буркнул он, наконец откладывая надкушенный плод. — Если камень не леденеет, когда Фред подсовывает тебе в сумку «канареечную помадку», значит, сегодня в замке относительно спокойно. Расслабься. — Спокойно? — я скептически вскинула бровь, глядя на выскобленное дерево стола прямо перед собой. — В Хогвартсе это слово звучит как издевка. Особенно после того, как министерские чиновники начали растворяться в воздухе прямо у нас на глазах. Гарри сидел напротив, невидящим взглядом уставившись в свою чашку, словно пытался рассмотреть на дне ответы, которых там не было. Темные тени под его глазами казались вычерченными углем — верный признак того, что Лабиринт окончательно переселился в его сны. — Стены растут, — тихо произнес он, не поднимая головы. — Вчера видел их с Астрономической башни. Кустарник уже выше человеческого роста. Такое чувство, что замок сам хочет от нас отгородиться, превращая поле в клетку. Гермиона методично выровняла стопку своих пергаментов об край стола. В её взгляде на мгновение мелькнула тревога, но она тут же подавила её, заменяя страх привычной дисциплиной. — Именно поэтому, Гарри, сейчас самое время собраться, а не раскисать над видом из окна, — в её голосе прорезались безапелляционные нотки. — Если ты признаешь себя проигравшим еще до того, как переступишь порог этих дебрей, ты им и станешь.  Поттер набрал полную грудь воздуха и выпрямил спину, обретая в её поддержке новую опору.Он рублено кивнул, словно отсекая этим жестом последние крупицы сомнения, и первым потянулся за своим портфелем. Этот жест стал для нас сигналом. Мы уже начали подниматься, когда путь нам преградила Макгонагалл. Подол её мантии хлестнул по каблукам при резкой остановке. Она на секунду задержала на мне свой острый, рентгеновский взгляд, и в уголках её тонких губ промелькнуло нечто, похожее на одобрение. — Мисс Романова, — произнесла профессор, и её тон осадил меня эффективнее, чем любой открытый приказ. — Знаете, алый цвет вам действительно к лицу. Вы так часто бываете здесь, что это начинает выглядеть... естественно. Минерва перевела взгляд на Гарри, вмиг становясь официально-беспристрастной. — Вы как раз оба мне и нужны. Мистер Поттер, мисс Романова — профессор Дамблдор ждет вас в своем кабинете сразу после урока. У него есть информация, которую он хочет обсудить лично. Макгонагалл коротко кивнула и стремительно удалилась, оставив после себя ускользающий, терпкий аромат сухого дерева. Мы вчетвером замерли, провожая её взглядом, и я буквально осязала, как между нами затягивается тугой жгут напряжения. — «Ждет в кабинете», — Рон подался чуть вперед, когда мы вышли в коридор. Его голос прозвучал с плохо скрываемым подозрением. — Обычно такие приглашения у директора не заканчиваются чаепитием. Гарри, если он предложит тебе лимонные дольки, на твоем месте я бы вежливо отказался. Гермиона, шедшая рядом, понизила голос до осторожного полушепота, то и дело оглядываясь на проходящих мимо студентов. — Подумайте сами: может, Дамблдор что-то нашел в лесу? Какую-то улику или след того, кто напал на Крауча. Это бы всё объяснило! Директор хочет, чтобы вы подтвердили его догадки. У окованных железом дверей кабинета Защиты в спину вонзились сверлящие взгляды слизеринцев. Они обходили нашу группу по широкой дуге, словно опасаясь заразиться нашей опалой. Плавным, почти ленивым движением я откинула за спину золотистые кудри, мимоходом коснувшись цепочки амулета. Убедившись, что он надежно скрыт под одеждой, я произнесла безупречно ровным голосом: — У Альбуса, видимо, зуд — боится, что мы расслабимся перед финалом. Наверняка уже приготовил для нас новую порцию загадок. Дверь кабинета захлопнулась за нашими спинами со стоном старых петель, отсекая солнечные блики коридора. В классе сегодня воцарился сумрачный застой. Окна были занавешены наглухо, а воздух был пропитан гарью свечей и тем самым резким, металлическим ароматом, который всегда исходил от фляги Грюма. Профессор сидел на краю стола, вытянув протез. Он медленно, с каким-то методичным упорством полировал куском старой замши набалдашник своей узловатой палки. Скрип кожи о дерево резал тишину, словно скрежет зубов. — Сдвиньте парты, — прохрипел мракоборец, не поднимая головы. — Живее. Сегодня проверим, чего стоят ваши головы, когда в них решает поселиться кто-то другой. Парни принялись за дело. Под визгливый скрежет ножек по полу центр кабинета быстро освободился. Стоило им закончить, как Грюм поднялся, и в замершем пространстве его кованая конечность простучала ритм, от которого амулет на моей груди начал мелко и неприятно вибрировать, словно предупреждая о близости ядовитой змеи. — Вы видели это на пауках, — Грюм обвел нас сканирующим взглядом. — Вы ахали и охали, глядя, как насекомое танцует чечетку. Но пауку нечего защищать. У него нет воли. А у вас? Он не стал разглагольствовать. Его палочка резко, как выпад клинка, метнулась в сторону первого ряда. — Лаванда Браун! В центр! Девочка вышла, нервно комкая край мантии. Короткое, хлесткое «Империо!» — и её взгляд мгновенно затуманился, подернувшись мутной поволокой. Под тихие, ядовитые смешки слизеринцев Лаванда начала прыгать по партам, изображая белку, пока Грюм не оборвал заклятие. Она вернулась на место, густо краснея и пряча лицо в ладонях. Дальше был Симус. Под действием проклятия он с механическим восторгом чеканил шаг, выкрикивая даты и подробности восстаний гоблинов. Финниган вещал с такой точностью, словно зачитывал невидимый учебник, хотя все знали, что на уроках истории магии он не помнил даже собственного имени. Было жутко видеть, как чужая воля вытаскивает из его памяти знания, к которым у него самого никогда не было доступа. Затем настала очередь Долгопупса. Побелевший до синевы, он вышел в центр, и стоило Грюму взмахнуть палочкой, как вся его привычная неловкость исчезла, словно её и не было. Невилл — тот самый Невилл, который спотыкался на ровном месте — вдруг начал крутить серию невероятных акробатических сальто. Он взлетал в воздух с грацией профессионального гимнаста, приземляясь на парты с математической точностью, пока его лицо оставалось абсолютно пустым, бесстрастным. Это зрелище — атлетичное тело и «мертвые» глаза — вызывало тошноту. Когда преподаватель снял заклятие, юноша осел на пол, точно из него выдернули стержень; он лежал, тяжело дыша и не понимая, как его кости остались целы. Смех в классе быстро затих. Наблюдать за тем, как твои однокурсники лишаются самого ценного было невыносимо.  — Поттер! — рявкнул Грюм, осаживая затянувшееся молчание. — Выходи. Покажи этим растяпам, что значит не впускать чужака в свой дом. Гарри шагнул в круг. Я видела, как он сжал кулаки, как напряглась его спина. Вспышка — и друг замер. Он начал медленно приседать, готовясь прыгнуть на стол, но на полпути его тело неестественно дернулось. Гарри боролся. Лицо исказилось, челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. С глухим стуком он приземлился на колени, но так и не выполнил приказ.  — Ого! — Грюм довольно оскалился. — Видели? Он сопротивляется! Смотрите все! Поттеру не нравится, когда за ниточки дергают! Ещё раз! Профессор трижды накладывал на него заклятие, пока Гарри окончательно не сбросил морок. Жадно глотая воздух, он вернулся к нам, и я почувствовала, как от него исходит жар яростного упрямства. — Ну и напоследок... — магический глаз Грюма сделал полный оборот в глазнице и пригвоздил меня к месту. — Наша сибирская гостья. Иди сюда, Романова. Посмотрим, насколько крепка твоя воля, когда голос в голове станет слаще меда. В центр! Подниматься пришлось через силу. Колени казались чужими, но шаг на свободный пятачок перед столом всё же был сделан. Тотчас амулет, до этого лишь едва покалывавший кожу, внезапно превратился в ледяной шип, предупреждающе впившийся в грудь. — Расслабься, девочка, — прохрипел мракоборец, привычно припадая на хромую ногу. — Сопротивляться бесполезно, если не знаешь, с чем борешься... Империо! Мир подернулся дымкой. Гул притихшего класса исчез, сменившись обволакивающим, сладким забытьем. Голос профессора разлился прямо внутри головы — вкрадчивый, мягкий, почти родной. «Зачем тебе эта холодная сдержанность, Анна? Твоя душа хочет петь... Спой нам. Прямо сейчас, громко, на весь класс. Пусть все услышат твой голос. Это принесет тебе такое облегчение... Начинай». Я уже чувствовала, как мои губы приоткрываются, а в груди рождается первый звук, готовый сорваться с языка. По телу разливалась тягучая, обманчивая истома, шептавшая, что Грюм прав — подчиниться будет так легко. Но стоило моей воле дрогнуть, как амулет взорвался холодом. Камень на моей груди стал настолько ледяным, что обжег кожу, мгновенно вырывая сознание из приторного марева заклятия. Туман в голове рассеялся за долю секунды, оставив после себя лишь звенящую чистоту и одну-единственную мысль: это был чужак. Я вскрикнула от неожиданной боли и инстинктивно прижала ладонь к ребрам, прерывая магическую связь. Мой взгляд, теперь предельно ясный, сфокусировался на мракоборце, и я успела заметить, как на его изуродованном лице на мгновение проступило выражение острого замешательства. — Довольно! — рявкнул Грюм, резко обрывая заклятие. Его голос прозвучал сорванным лаем, но он тут же взял себя в руки. — Неплохо... очень неплохо для начала, Романова. Слишком много внутреннего сопротивления. Свободна. На место! Ноги двигались сами по себе, пока сознание с трудом пробивалось сквозь плотную, гудящую вату. Грюм тем временем поспешно отвернулся к столу, припадая к своей фляге торопливым, жадным глотком. Его свободная рука заметно дрожала, но он вовремя спрятал её в складках мантии.  — На сегодня всё! — проскрежетал он, когда последний глоток, видимо, вернул ему самообладание. Магический глаз снова начал свой безумный бег по аудитории, но обходил меня стороной. Класс наполнился беспорядочным шумом. Студенты выметались из кабинета, словно ошпаренные, спеша скрыться от сверлящего внимания профессора и удушливой тесноты его владений. Мы с Гарри вышли в коридор одними из последних. Свежий сквозняк, гулявший под сводами, показался мне самым изысканным парфюмом в мире. — Анна, ты в порядке? — Гарри мягко придержал меня за локоть у первого же поворота, заставляя замедлить шаг. Его собственные глаза всё еще были слегка расфокусированы после  порции «Империуса». Рон и Гермиона тут же пристроились рядом, образовав вокруг нас плотное кольцо. — Да... — я выдохнула, чувствуя, как под плотно прижатой ладонью медленно оттаивает камень. — Это амулет. Снова. Он среагировал так, будто меня пытались не заставить спеть, а... не знаю, задушить. Я осеклась, бросив короткий взгляд на закрытую дверь кабинета. — И вы видели? Мне показалось, Грозный Глаз испугался. На долю секунды, когда я вскрикнула, он выглядел так, будто сам ждал удара. — Он побледнел, — быстро подтвердила Гермиона, понизив голос. — Даже под всеми этими шрамами было видно. Он обрывал заклятие так поспешно, словно обжегся. — Странно всё это, — Рон неуютно повёл плечами. — Обычно Грюма ничем не проймёшь, он сам кого хочешь до икоты доведет. А тут... У Большого зала людские ручьи стали расходиться: кто-то спешил на обед, кто-то — в библиотеку. — Нам пора, — Гарри отрывисто мотнул подбородком в сторону лестниц, обрывая разговор. — Макгонагалл велела — сразу после урока. — Будем ждать вас в Западном крыле, у высоких окон, — шепнула Гермиона, на секунду сжав мою ладонь. В её взгляде читалась невысказанная просьба быть осторожнее. Стоило нам разойтись с ребятами у развилки, как путь к горгулье превратился в долгое испытание. Потоки учеников обтекали нас, спеша на трапезу; звонкий смех и обрывки споров о домашних заданиях доносились словно из-за плотных штор Мы шли плечом к плечу, и я ощущала, как от Гарри исходит волна такого же стянутого, пружинистого напряжения, какое испытывала сама. — Анна... — Поттер заговорил лишь тогда, когда мы свернули в пустой коридор. — Точно всё нормально?  — Точно, — я скупо усмехнулась, не глядя на него. — Но если Дамблдор сейчас решит продолжить этот «курс молодого бойца», я за себя не ручаюсь. Впереди показалась знакомая каменная горгулья. Застывшая в немом ожидании, она пронзала нас своими пустыми глазами. — Лимонный шербет, — негромко произнес Гарри.  Статуя ожила, медленно отскакивая в сторону и открывая проход к винтовой лестнице. Мы переглянулись. — Ну что, — я поправила воротник мантии, чувствуя, как внутри снова сгущается тяжёлое предчувствие. — Пойдем узнаем, ради какой загадки нас выдернули из реальности на этот раз. Лестница плавно доставила нас к сияющей медной двери. Поттер глубоко выдохнул, прежде чем постучать, и знакомый, безмятежный голос отозвался мгновенно: — Войдите. В кабинете царило сонное безветрие. Густые тени в углах лишь слегка раздвигали узкие полосы света, пробивающиеся сквозь высокие окна. На стенах в своих золоченых рамах замерли бывшие директора; кто-то из них лишь приоткрыл один глаз, чтобы оценить нарушителей тишины, и тут же притворился спящим. Здесь пахло остывшим чаем и книжной пылью. Альбус Дамблдор сидел в своем высоком кресле, неподвижный и величественный, словно часть самой башни. Его длинные, сухие пальцы были переплетены, а на фалангах тускло поблескивали тяжелые перстни. В глубоких складках его мантии прятался сумрак, и только пронзительный взгляд голубых глаз за стеклами очков-половинок выдавал жизнь в этой застывшей позе. — Садитесь, Гарри. Анна, — он указал на обитые выцветшим бархатом сиденья, ограничившись едва заметным движением ладони. — Я ценю, что вы пришли. Полагаю, сегодняшний урок профессора Грюма оставил у вас... специфическое послевкусие? Стоило занять предложенное место, как амулет на груди начал постепенно затихать, признавая авторитет этих стен.  — Специфическое.. — скажем так, я бы не была столь деликатна, профессор. — Мой голос прозвучал безупречно ровно, несмотря на бушевавшее внутри негодование. — Трудно оставаться спокойной, когда твою волю пытаются стереть, как надпись на доске. Директор медленно кивнул. Его лицо, покрытое тонкой сеткой морщин, напоминало старую, исчерченную карту, а взгляд на мгновение стал бесконечно старым. — Память и воля — это то, что делает нас людьми, Анна. И иногда нам нужно заглянуть в них глубже, чем мы привыкли. Он поднялся и подошел к высокому шкафу с резными дверцами. Из его недр старик извлек каменную чашу, испещренную рунами. Внутри нее медленно вращалось нечто среднее между светлым туманом и жидким серебром. Вещество мерцало призрачным сиянием, выхватывая из полумрака острые скулы и седину бороды Дамблдора. — Это Омут Памяти, — вкрадчиво произнес он, оставляя сосуд на столе. — В нем мысли и воспоминания обретают форму. Это позволяет увидеть то, что скрыто за пеленой времени или эмоций. Гарри завороженно наклонился к столу. Амулет на груди снова забился в резонансе с этой древней, пульсирующей в каменной чаше магией. — Я хочу, чтобы вы увидели кое-что важное, — Дамблдор коснулся палочкой своего виска, вытягивая длинную перламутровую нить. — То, что касается событий, эхо которых до сих пор гуляет по этим коридорам. Он погрузил сияющее волокно в Омут. Густая субстанция закружилась быстрее, превращаясь в мерцающую воронку, затягивающую взгляд.  — Просто склонитесь над водой, — едва слышно обронил директор. — Не бойтесь. Память не причинит вам вреда, пока вы остаетесь лишь зрителями. Я прочла в глазах Гарри ту же решимость. Секундное колебание — и мы одновременно подались вперед, проваливаясь в белёсое марево. Дейсвительеость перевернулась. Кабинет директора рассыпался на тысячи осколков, и я почувствовала, как лечу сквозь ледяную мглу, пока под ногами не обрела твердость тяжелая каменная плита.  Мы оказались в огромном, мрачном зале, похожем на амфитеатр. Гранитные стены уходили высоко вверх, теряясь в полумраке, а на скамьях застыли сотни людей в судейских мантиях. Воздух  был промозглым, пропитанным запахом старого правосудия. Визенгамот. — Смотри... — шепнул Гарри, указывая на Барти Крауча-старшего. Тот выглядел непривычно молодым, полным властной, почти фанатичной энергии. Но рядом с ним, чуть в стороне от основных судей, находился человек, чей вид ударил по мне с силой физической преграды, о которую я споткнулась на полном бегу.  Это был мой отец. Борис Романов. Он сидел степенно, облаченный в тяжелую темно-синюю мантию с богатым меховым воротником. Около ворота тускло поблескивал серебряный значок — официальный знак международного наблюдателя от Российской Империи Магов, а по широким рукавам струилась сложная вышивка. Здесь, в чужой памяти, отец был именно таким, каким остался в моих самых ранних детских воспоминаниях: статным, суровым и пугающе проницательным. Его светлые глаза сканировали зал, не упуская ни единого жеста подсудимых. Судилище заполнился сухим шелестом пергаментов и тяжелым дыханием сотен зрителей. На железном стуле, под звон удерживающих его магических оков, судорожно метался Игорь Каркаров. Лицо мужчины было серым, потным, а в глазах плескался животный страх предателя. — Я дам вам имена! — выкрикнул он, вцепившись пальцами в подлокотники так, что на кистях вздулись синеватые вены. — Снейп! Северус Снейп! Он тоже Пожиратель Смерти! Ряды судей отозвались шипящим эхом перешептываний. Я почувствовала, как Гарри рядом со мной перестал дышать. Но Дамблдор поднялся мгновенно, его голос прорезал шум как удар гонга: — Северус Снейп был оправдан этим судом, Каркаров! Он перешел на нашу сторону еще до падения Лорда Волан-де-Морта и с огромным риском для жизни шпионил в нашу пользу.  — Он носит Метку! — бесновался подсудимый.  — Я лично ручаюсь за него, — отрезал директор.  Он бросил короткий взгляд на Бориса, и мой отец, не вставая с места, веско кивнул. В этом жесте было столько уверенности, что недовольный ропот присутствующих тут же захлебнулся. — Довольно, — бесстрастно произнес Борис. — Мой департамент подтверждает слова профессора Дамблдора. Продолжайте, Каркаров. Нам нужны те, кто еще на свободе.  Игорь судорожно сглотнул, понимая, что его главная карта не сыграла.  — Розье! — выплюнул он. — Эван Розье!  — Розье мертв! — рявкнул Крауч-старший, и его голос ударил по ушам, как выстрел. — Он предпочел смерть аресту. Нам нужны живые!  — Руквуд! — Каркаров почти закричал, подаваясь вперед. — Август Руквуд! Он шпионил для Него прямо в Министерстве... в Отделе Тайн! По залу прокатилась волна изумления. Члены Визенгамота загудели, переглядываясь. Я стояла рядом с Поттером, застыв от этой атмосферы концентрированной ненависти. Когда Каркаров выдохнул следующее имя, спокойствие Бориса дало трещину.  — Антонин Долохов! — взвизгнул подсудимый. — Я видел, как он пытал... При упоминании этой фамилии отец не просто нахмурился — он сжал кулак на полированной столешнице с такой силой, что мне почудился хруст дерева. Его взор стал острым и яростным; в нем промелькнуло нечто такое, чего я никогда не видела дома. Это была не формальная строгость, а какая-то личная, лютая вражда.  — Долохов уже схвачен! — оборвал Игоря председатель Борис медленно разжал пальцы, возвращая лицу непоколебимое спокойствие, но его плечи остались напряженными. Глава Департамента едва заметно кивнул в его сторону: — Слово предоставляется международному наблюдателю, господину Романову. Отец поднялся с места одним слитным движением. Его высокая фигура теперь доминировала над судейским столом, заставляя присяжных замереть. Он не смотрел на Каркарова — его взор скользил по лицам судей, холодный и отчужденный. — Благодарю, Барти. Позиция Империи однозначна: признание одного убийцы против другого не должно служить билетом на свободу. У нас есть сведения, что сеть Долохова и Руквуда была обширнее, чем пытается представить этот человек. Моя рекомендация — полная проверка всех связей, упомянутых сегодня, без права на смягчение приговора до окончания следствия. Он сел, и по моему телу пробежали мурашки. В этом воспоминании отец пугал меня своей беспощадностью.  Зал Визенгамота поплыл, как отражение в потревоженной воде. Когда картинка обрела четкость, удушливая атмосфера суда над Каркаровым сменилась чем-то иным — почти азартным, напоминающим предвкушение финала важного матча.  На месте дрожащего предателя теперь находился рослый, плечистый блондин в вызывающе яркой мантии. Людо Бэгмен. Он не вжимался в спинку кресла, а скорее нетерпеливо ерзал, и его губ касалась та самая беспечная мальчишеская улыбка, которую я видела у него на Турнире. — Послушайте, я же сказал! — голос Бэгмена разносился по залу весело и звонко, совершенно не сочетаясь с кандалами на подлокотниках. — Я и понятия не имел, что Август Руквуд — Пожиратель! Он был другом моего отца! Мы просто обсуждали квиддич... ну, и я пару раз передал ему информацию, которую считал пустяковой. Кто же знал, что он работает на Того-Кого-Нельзя-Называть?  Среди судей прошел приглушенный смешок. Многие ведьмы на верхних скамьях затаили дыхание, и в их взглядах не было ни капли осуждения — только обожание фанатов, внимающих своему кумиру. Я перевела взгляд на вершителей закона. Председатель выглядел так, будто у него разом разболелись все зубы. Он брезгливо поджал губы, с остервенением листая бумаги. Но мой отец... Борис Романов сидел, глубоко откинувшись на спинку кресла. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску, но я заметила, как он едва заметно, почти разочарованно качнул горой, глядя на подсудимого. — Господин Бэгмен, — тон Барти напоминал хруст надломленного льда, — передача министерских сведений, пусть даже «пустяковых», вражескому агенту — это государственная измена.  — Ой, да бросьте! — Людо беспечно махнул рукой. — Весь замок знал, что Руквуд — отличный парень. Борис, ну хоть вы скажите! — он внезапно подался вперед, обращаясь прямо к моему отцу. — Вы же помните наш матч в Москве в семьдесят восьмом? Вы тогда еще говорили, что мой финт «Вронского» — это нечто! Все в зале — сотни пар глаз — мгновенно уставились на отца. Гарри рядом со мной нервно дернул меня за рукав:—  Он его знает? — прошептал он, не скрывая изумления. Борис неспешно выпрямился. Его взор встретился с сияющими глазами Бэгмена, и в этом столкновении не было ни капли той веселости, на которую рассчитывал Людо. — Я помню тот матч, Людовик, — произнес отец. Каждое его слово падало в мертвую тишину, как тяжелый камень в бездну. — Но я также помню, сколько людей погибло из-за «пустяковой» информации, ушедшей к Руквуду. Ваша беспечность, господин Бэгмен, граничит с преступным равнодушием, которому нет оправдания. Бэгмен на мгновение сник, его фальшивая позолота померкла под этим морозным северным взглядом. Он словно стал меньше ростом. Но толпа на трибунах тут же недовольно заволновалась, вступаясь за своего любимца. Крауч в ярости с силой ударил молотком по столу, перекрывая шум.  — Довольно! — выкрикнул он, и его кожа пошла багровыми пятнами. — Голосуем! Кто за то, чтобы оправдать мистера Бэгмена за отсутствием злого умысла? Почти все присутствующие вскинули руки. Бэгмен просиял, вскакивая с места и посылая воздушные поцелуи трибунам. Я смотрела на отца. Он сидел, глядя, как правосудие превращается в шоу, и в его глазах я прочитала такую глубокую, выжженную усталость, что мне захотелось подойти и коснуться его плеча. Но он был лишь призраком из прошлого. — Идемте... — шепнул Дамблдор, чей голос донесся откуда-то сверху. — Это еще не всё.  Окружающее пространство снова закружилось. Свет померк, и из нахлынувшей темноты донеслись душераздирающие крики. Последний виток воспоминания ударил под дых ледяным сквозняком. Зал Визенгамота больше не напоминал стадион. Теперь это был склеп, пропитанный ужасом и запахом тлена. В центре суда, скованные тяжелыми магическими цепями, находились четверо. Трое мужчин и женщина с тяжелыми веками и торжествующим блеском в глазах — Беллатриса Лестрейндж. Но всё внимание было приковано к юноше, сидевшему с краю. Совсем мальчишка, с непослушными соломенными волосами и бледным, залитым слезами лицом. Он не просто плакал — он захлебывался воем, словно пытаясь слиться с холодным металлом кресла. — Отец! Умоляю! Я не знал! Я просто оказался там! — Его крик рикошетил от каменных сводов, вспарывая тишину. Некоторые ведьмы на трибунах отворачивались, прижимая платки к глазам. Я в ужасе посмотрела на магистров. Крауч-старший стоял, и его облик напоминал отлитую из гипса посмертную маску. Виски его бешено пульсировали, а пальцы вцепились в край столешницы так, что дерево жалобно скрипнуло.  — У меня нет сына! — выплюнул он. В этом звуке не было ничего человеческого — только выжженная ярость. Гарри рядом со мной вздрогнул, его рука судорожно сжала мою мантию. Мы оба посмотрели на Бориса. Он сидел прямо напротив бьющегося в истерике Барти-младшего. Отец был единственным, кто не отводил взора. Его глаза, пугающе спокойные и пронзительные, сканировали юношу, словно пытаясь отделить правду от притворства. — Борис? — Крауч-старший резко повернул к нему голову, ища поддержки в своей беспощадности. — Твое слово как наблюдателя. Здесь всё ясно? Пытки мракоборцев Долгопупсов... соучастие... пожизненный Азкабан? Романов встал — монументально и неотвратимо. По рядам прокатился и замер судорожный вздох. Даже Беллатриса перестала выкрикивать проклятия, вглядываясь в этого сурового иностранца. Взор отца был прикован к парню, который в этот момент поднял глаза, полные мнимой, отчаянной надежды.  — Справедливость не знает родства, Барти, — голос отца прозвучал гулко, как удар колокола в морозную ночь. — Но она требует честности. Если этот юноша виновен — он должен разделить судьбу своих соратников. Магия крови не дает индульгенции, но и не является приговором. Международный наблюдатель коршуном навис над пространством между Советом и подсудимыми. Его мантия в глубоких тенях казалась абсолютно черной, поглощающей свет.  — Мой вердикт неизменен: виновны. Все четверо. Пытки — это черта, за которой человек перестает быть человеком. Сожаление, господин Крауч, наступает до совершения преступления, а не после того, как тебя поймали. Отец опустился на свое место, и я увидела, как он на мгновение прикрыл веки. В этом мимолетном жесте читалось суровое принятие того, что он — последний заслон перед наступающим хаосом. Он был справедлив. Безупречно и страшно честен. Борис не наслаждался агонией Крауча-старшего, но и не позволил себе проявить слабость там, где совершилось зло. В ту секунду я впервые осознала, какую цену он платит за свою непоколебимость. — В Азкабан их! — взревел Барти, перекрывая вопли собственного сына. Картинка снова начала стремительно вращаться. Крики Беллатрисы о возвращении Темного Лорда смешались в единый, неразборчивый гул. Мы с Гарри почувствовали, как нас неумолимо вытягивает вверх, прочь из этого каменного мешка.  Рывок — и мы снова в знакомых стенах. В нос ударил аромат лимонной цедры, а ноги ощутили мягкость ворсистого ковра. Реальность директора показалась слишком яркой и плотной после монохромного прошлого. Я пошатнулась; Гарри инстинктивно подхватил меня за локоть — его пальцы мелко били в такт моей собственной дрожи. Амулет на груди, до этого вибрировавший в унисон с голосом отца, внезапно затих, оставив после себя лишь саднящее чувство пустоты. Дамблдор молчал, давая нам прийти в себя. Он неторопливо помешивал кончиком палочки опаловую взвесь в чаше, и её зыбкий блеск отражался в стеклах его линз, делая взор нечитаемым. — Вы видели это, — наконец произнес он, и его голос был полон застарелой печали. — Прошлое, которое отказывается оставаться в тени. — Профессор, — голос Гарри все еще подрагивал, срываясь на вдохе. — Те люди в Омуте... они ведь говорили о Долгопупсах. Это... это родители Невилла? Дамблдор размеренно поднял голову. — Да, Гарри, — тихо ответил он. — Алиса и Фрэнк Долгопупсы. Они были выдающимися мракоборцами, одними из самых преданных сторонников света. То, что с ними сделали Лестрейнджи и Барти Крауч-младший... — он замолчал, и в наступившей тишине стало слышно только лихорадочное, сухое тиканье диковинных приборов на полках. — Они подверглись заклятию «Круциатус» такой силы, что их разум не выдержал. Сейчас они в больнице Святого Мунго. Они существуют, Гарри. Но они не узнают собственного сына. Внутри всё разом оборвалось. В памяти, точно кадр из кошмара, всплыло лицо Невилла на уроке Грюма, когда тот пытал паука. Тот тихий, неловкий мальчик, который вечно всё терял и взрывал котлы... Теперь я понимала, какая черная бездна боли скрывается за его вечной растерянностью. — Невилл никогда об этом не говорил, — прошептал Гарри, глядя в пустоту перед собой.  — Невилл имеет полное право на свою тайну, — мягко отозвался Дамблдор. — Но именно поэтому твой амулет, Анна, и твой шрам, Гарри, так остро реагируют на эхо тех событий. Эти люди — не просто имена в списках преступников. Они оставили после себя раны, которые не заживают десятилетиями.  Я невольно прижала ладонь к камню на груди. Теперь я понимала, почему мой отец в Омуте был так беспощаден. Он видел не просто подсудимых, он видел тех, кто стер личности его друзей и коллег, превратив их жизни в бесконечный, бессмысленный туман.  — Тот парень... сын Крауча... — Поттер сглотнул. — Он правда умер в Азкабане?  — Правда, — директор наконец выпрямился. — Вскоре после приговора. Его мать настояла на посещении, и он скончался у нее на глазах. Крауч похоронил его у стен крепости, в безымянной могиле. Шаг к столу дался тяжко. Образ отца в Омуте не выходил из головы: там, за выверенной профессиональной беспристрастностью, проглядывало нечто иное — темное и режущее. — Профессор, — мой голос прозвучал с режущей слух твердостью — словно я сама пыталась отгородиться от того, что только что увидела. — Борис сидел там как наблюдатель. Но когда Каркаров выплюнул имя Долохова... он выглядел так, будто готов был лично исполнить приговор на месте. Это не было похоже на «международный протокол». Это была личная вендетта. Почему он так вцепился именно в него? Дамблдор вздохнул, и в этом звуке послышался шелест вековых страниц. Он подошел к Фоуксу, рассеянно поглаживая его по огненным перьям, но глаза директора по-прежнему были обращены к Омуту, где серебристые тени всё еще сплетались в призрачные фигуры.  — Твой отец — человек редкой прямоты, Анна. В мире, где законы порой становятся предметом торга или политических игр, Борис всегда стремился к иному. К справедливости. Чистой, не запятнанной компромиссами.  Директор обернулся, и его голос стал мягче, но весомее:  — В том зале Визенгамота он был единственным, кто не преследовал выгоды. Он искал истину, какой бы горькой она ни была. Именно поэтому его так разгневало упоминание Антонина Долохова. Видишь ли... Долохов — это не просто имя в списке преступников. Это символ того, что случается, когда магия лишается сердца и превращается в голый расчет. Для твоего отца это был личный вызов всей его философии чести.  Альбус на мгновение задумался, и мне показалось, что он видит меня насквозь. — Тени прошлого снова зашевелились… — произнес он с той особой интонацией, которая заставляет прислушиваться к каждому слову. — Борис прислал мне письмо. Он всё же считает, что амулет реагирует на присутствие чего-то, что должно было навсегда остаться за порогом памяти. — Вы хотите сказать... — Гарри сделал шаг вперед, понизив голос до шепота, — что тени из этой чаши могут найти дорогу обратно? В наш мир? Дамблдор лишь загадочно улыбнулся, и в его глазах проскользнула та самая искра, означавшая, что прямого ответа не последует. — Видишь ли, замок хранит в себе тысячи лет истории. Иногда стены помнят тех, кто по ним ходил, даже лучше, чем мы сами. Твой амулет, Анна... он чувствует не только человека. Он чувствует намерение. А намерения, как известно, имеют свойство возвращаться к своим истокам. Мы часто забываем, что прошлое — это не то, что осталось позади, а то, что сформировало наше настоящее. В этот момент Гарри внезапно охнул. Он резко согнулся, судорожно прижав ладонь ко лбу, словно от внезапного удара. Лицо исказилось от мучительной судороги. Под его пальцами шрам наливался ядовитой, воспаленной багровостью. Амулет в ту же секунду ответил коротким, жалящим разрядом холода, от которого я невольно вздрогнула. Директор весь подобрался, внимательно наблюдая за этой двойной реакцией. В его лице не было удивления — скорее молчаливое признание правоты своих самых мрачных догадок.  — Время метафор подошло к концу. — тихо произнес Альбус. Он поправил очки и добавил, глядя прямо на меня:— Твой отец просил передать: «Верь камню больше, чем словам». Даже если эти слова кажутся тебе правильными. Порой самая искусная маска — это та, которую мы сами надеваем на правду, чтобы она не так сильно нас пугала. Я замерла. Это было прямое противоречие его прошлому совету держаться Грюма. В голове не укладывалось, как Борис мог так резко изменить курс всего за несколько недель, но холод амулета под формой был убедительнее любых писем. — И еще, Анна... — глаза мудреца внезапно потеплели, и в них снова промелькнула привычная, чуть лукавая доброта. — Передай мистеру Уизли, что его последние изыскания в области магической инженерии весьма... любопытны. Однако я бы посоветовал добавить в смесь щепотку лунной пыли для лучшей стабилизации. Взрывы — вещь эффектная, но тихий шорох тайны порой пугает министерских чиновников куда сильнее. У самой двери я поймала себя на слабой улыбке. Груз последних минут всё еще ощущался в каждом вдохе, но я чувствовала, что не могу просто уйти. В памяти слишком отчетливо всплыл мой прошлый визит — те резкие, колючие слова, которыми я почти хлестала профессора, подозревая его и Бориса в мрачном сговоре.  Я обернулась. Альбус уже снова склонился над чашей, и призрачный свет субстанции золотил его бороду, делая фигуру почти нереальной в этом свете. — Директор... — мой голос прозвучал тише обычного. — В прошлый раз... я была... я хотела извиниться. Он не дал мне договорить. Поднятая рука — мягкий, но властный жест — остановила раскаяние на лету. В этом движении чувствовалась мудрость человека, видевшего слишком много бурь, чтобы обращать внимание на брызги одной случайной волны. — Дорогая моя, — Дамблдор улыбнулся, и в уголках его век собрались лучистые морщинки. — В Хогвартсе стены порой шепчут слишком громко, а юность слишком искренна, чтобы молчать в ответ. Не стоит извиняться за огонь, Анна. Важно лишь, чтобы он освещал путь, а не обжигал тех, кто идет рядом с тобой.  Он на мгновение задержал на мне взор, безмолвно подтверждая, что обиды нет и быть не могло.  — Ступайте. Вас ждут дела куда более насущные, чем споры со стариком. Мы возвращались в живую часть замка в полном молчании. Гул школы постепенно нарастал, вытесняя холодное оцепенение прошлого суетливым настоящим. Едва мы миновали последний пустой пролет, горгулья за нашими спинами с тяжелым скрежетом встала на место, окончательно отсекая тишину директорской башни. На сердце стало чуть легче, хотя узлы в голове по-прежнему не желали распутываться. Борис продолжал слать противоречивые сигналы, и к этой путанице примешивалась глухая обида за его вечные недомолвки — правду об отце мне снова пришлось собирать по крупицам в чужой памяти. И всё же увидеть его в Омуте — прямого, жесткого, неподкупного — было важнее старых обид. Мой отец не был темным игроком в этой партии; он был человеком, для которого честность стояла выше министерских интриг. Эта ясность дарила опору: по крайней мере, теперь я точно знала, из какого теста сделана сама. — Знаешь, — тихо произнес Гарри, когда мы вышли в широкий коридор, — всё, что я сейчас хочу — это чтобы этот день просто закончился. У меня такое чувство, что чем больше мы узнаем, тем меньше я пони... Он не договорил. На повороте у парадной лестницы, прямо перед толпой, возникла знакомая фигура. Драко Малфой стоял посреди прохода, выпрямившись так, словно проглотил стальную линейку. Его руки были заняты привычным делом — он неспешно поправлял идеально накрахмаленные манжеты, даже не глядя на тех, кто пытался протиснуться мимо. На лице застыла та самая ухмылка — смесь брезгливости и триумфа. — О, посмотрите-ка, — Малфой заговорил тягуче , заставляя прохожих замедлить шаг. — Национальный герой снова выкатился из своего убежища под крышей. Что, Поттер, Дамблдор уже выписывает тебе грамоту за «храбрость» или просто утешает перед тем, как лабиринт сожрет твою никчемную голову? Говорят, старик совсем из ума выжил, раз носится с тобой как с хрустальной вазой. — Проваливай, Малфой, — процедил Гарри. Его тон был опасно тихим, а шрам на лбу, всё еще багровый после Омута, казался тлеющим знаком. — У меня нет времени на твою чушь. — Чушь? — Драко сделал шаг вперед, демонстративно игнорируя моё присутствие. — Глупо верить, что ты выберешься из этого Турнира живым. Твоя удача закончилась в тот день, когда ты вылез из колыбели, Поттер. Без своего «святого» Альбуса ты — просто мальчишка, который слишком много о себе возомнил. Внутри всё словно сковал колючий иней. Весь гнев, скопившийся за утро, вся горечь Омута и удушливый осадок от уроков Грюма превратились в плотный ком ярости. Сократив дистанцию до опасного минимума, я встала прямо перед Малфоем, заставляя его запнуться на полуслове. — Хватит, — мой голос прозвучал негромко, но в мгновенно наступившей тишине он лязгнул, как сталь о камень. Ухмылка Драко на мгновение дрогнула, а в глазах мелькнуло замешательство. Я не шелохнулась, но мой взор, хлесткий и острый, впился в его лицо с такой силой, что юноша невольно качнулся назад. — Малфой, ты тратишь время на пустые оскорбления, в то время как Поттер каждый день стоит в самом центре шторма. Тебе не вынести и доли того, через что он проходит, пока ты просто скрываешься за спинами своих прихвостней. Склонившись к нему ещё ближе, я понизила голос до ледяного шепота:  — И если я еще раз услышу это скудоумие в его адрес — ты узнаешь, как именно в Сибири учат закрывать рты тем, кто слишком много на себя берет. Понял меня? Коридор будто вымер. Студенты оцепенели, глядя на то, как слизеринка прилюдно осаживает самого влиятельного парня со своего факультета. Губы Драко задрожали от бессильного негодования, но он не нашел, что противопоставить этой уверенности.  Я резко развернулась и крепко взяла Поттера за руку. Его ладонь была прохладной, но он тут же крепко сжал мою кисть в ответ, словно наконец нашел точку опоры.  — Идем, Гарри, — бросила я, не удостоив Малфоя даже мимолетным вниманием. Мы шагали по каменной анфиладе, стараясь оставить эхо перепалки позади. В кончиках пальцев всё еще покалывало от остатков гнева, а Гарри, казалось, никак не мог прийти в себя, пока мы не свернули в западное крыло.  — Анна! — донесся запыхавшийся голос Рона.  Он и Гермиона нагнали нас у самых ступеней. Уизли выглядел так, будто на его глазах садовый гном только что отправил в нокаут тролля. Он резко обернулся к нашей подруге, размахивая руками:  — Ты это видела?! Гермиона, ты это СЛЫШАЛА? Романова, ты только что... ты его... да он стоял там как оплеванный! У Малфоя физиономия стала цвета несвежего творога! — Рон, тише, на нас смотрят, — Гермиона попыталась призвать его к порядку, но в её собственных глазах горело нескрываемое одобрение. Она посмотрела на меня с совершенно иным, серьезным признанием. — Это было очень сильно, Анна. Хотя за твое положение на факультете я теперь окончательно опасаюсь — Слизерин такого точно не забудет. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Рон, наконец переводя дух и победно сияя. — Ты забыла? Она пошла на бал с моим братом и до сих пор с ним воркует по углам. Одним скандалом больше, одним меньше… Уголки моих губ сами собой поползли вверх. Напряжение после стычки с Драко улетучилось, сменяясь странным чувством правильности происходящего. Подойдя к Рону, я легонько положила ладонь ему на плечо.  — Спасибо, Рон, за твою... прямолинейность, — я чуть склонила голову, глядя на него с мягкой иронией. — Ты прав, терять мне действительно уже нечего. Уизли тут же густо покраснел под цвет собственных волос и неловко кашлянул, поспешно отвернувшись. — Главное, что он заткнулся, — добавила я уже серьезнее, убирая руку. Мы вошли в кабинет Чар как раз в тот момент, когда раздался удар колокола. Профессор Флитвик, водрузившись на свою привычную стопку книг, уже вовсю размахивал палочкой, зазывая студентов на места. Его густые усы забавно подпрыгнули, когда он увидел нашу компанию. — Рассаживайтесь, рассаживайтесь, молодые люди! — пропищал мастер, лучезарно улыбаясь. — Сегодня у нас крайне важная и, я бы сказал, жизненно необходимая тема. Особенно учитывая... кхм... неспокойные времена. Щитовые чары! Протего!  Класс наполнился шорохом мантий и стуком сумок. Я села рядом с Гарри, а Рон с Гермионой устроились прямо за нами.  — Итак, — Флитвик взмахнул палочкой, и на доске начали вычерчиваться сложные серебристые схемы. — Заклинание Протего создает невидимый барьер, способный отразить большинство несложных проклятий и сглазов. Но помните: мощь вашего щита напрямую зависит от концентрации! Вы должны не просто выкрикнуть формулу, вы должны выстроить стену в своем сознании. — Мистер Томас, попробуйте наложить на меня легкую «щекотку», а я... Не успел Дин взмахнуть палочкой, как Флитвик коротким, едва уловимым движением прочертил в воздухе дугу. — Протего! Перед профессором тут же  вспыхнула полупрозрачная, переливчатая пленка, похожая на мыльный пузырь. Заклинание Дина, ударившись о неё, срикошетило в потолок, выбив сноп золотистых искр. — Замечательно! — воскликнул Филиус, когда барьер растаял. — Видите? Легко, изящно и эффективно!  С этими словами он соскочил со своего постамента и принялся лавировать между партами, расчищая пространство. — Теперь ваша очередь! Разбивайтесь на пары. Один атакует простым заклинанием смены цвета, другой — защищается. И не забывайте: движение должно быть четким! Помещение заполнилось сухим треском и вскриками. Невилл в паре с Симусом вместо прозрачного купола случайно наколдовал густое серое облако, которое теперь лениво плавало под потолком. Лаванда Браун взвизгнула, когда чары Парвати пробили её слабую защиту, и её волосы мгновенно окрасились в ярко-пурпурный цвет. — Концентрация, друзья мои! — пищал Флитвик, филигранно уворачиваясь от срикошетившего луча. Я повернулась к Гарри. После тяжелого воздуха Визенгамота и стычки с Малфоем этот шумный беспорядок казался чем-то нереальным. Но именно такая простота была нам сейчас необходима. — Ну что, Поттер, — я вскинула свой кедр, чувствуя, как в груди закипает энергия. — Попробуешь пробить мою «сибирскую стену»? Только чур волосы мне в зеленый не перекрашивать.  Гарри коротко рассмеялся — звук вышел сухим, но живым. Он встал напротив, поудобнее перехватывая палочку из остролиста. Его шрам всё еще сохранял темный оттенок, но взгляд наконец-то прояснился.  — Обещать не могу, Романова, — парировал он, принимая боевую стойку. — Но я постараюсь целиться мимо прически. Готова?  — Начинай. Друг сделал резкий выпад. В ту же секунду я вызвала из памяти образ ледяных торосов Байкала — ту самую непоколебимую мощь, которая не ломается под ударом. Палочка описала жесткую спираль.  — Протего! — мой голос прозвучал неожиданно глубоко.  Вместо прозрачной пленки перед нами возник витраж из плотного матового льда. Заклятие Гарри врезалось в него с оглушительным звуком, похожим на хруст наста. Но оно не срикошетило. Алое сияние «Ступефая» буквально раскрошилось, рассыпавшись мириадами крошечных сверкающих осколков, которые медленно осели на пол, мерцая в лучах апрельского солнца. Шум в классе срезало как бритвой. Флитвик лишился дара речи, его рот смешно приоткрылся, а рука с инструментом повисла в воздухе. Рон перестал поддразнивать Гермиону и уставился на кучку инея у моих ног. — Невероятно... — прошептал профессор, почти бегом устремляясь к нашей парте. — Мисс Романова, это... это была не просто щитовая чара. Вы изменили саму структуру поглощения энергии! Вместо отражения — полная деструкция заклинания через... холод? Я плавно опустила палочку, чувствуя, как камень на груди довольно пульсирует ровным, глубоким теплом. Сибирская магия всегда была грубее и мощнее британского изящества — она не играла с противником, она его подавляла. — Это... это было круто, — выдохнул Гарри, глядя на тающий снег у себя на ботинках. — Я будто в стену из алмазов врезался. Слизеринцы в конце класса хранили гробовое молчание. Малфой, всё еще бледный после нашей стычки, смотрел на меня с таким выражением, будто я только что наложила на него Непростительное. — Десять очков... нет, пятнадцать очков Слизерину за великолепную демонстрацию нетипичного наложения чар! — Филиус сиял так, будто я была его личным достижением.  Гарри, воодушевленный моим успехом, выпрямился и тряхнул головой, окончательно сбрасывая остатки оцепенения. Когда я послала в него несильное заклятие, его «Протего» вспыхнуло живым, пульсирующим золотом, мягко спружинив мою магию обратно в стену. — Отлично, Поттер! — мастер, едва не пританцовывая вокруг нас, переводил довольный взгляд с тающих на полу льдинок на золотистое марево Поттера. — Какая экспрессия! Какая разная природа одного и того же заклинания! Пять очков Гриффиндору! Остаток урока прошел под аккомпанемент лопающихся щитов и несмолкающих похвал профессора, который, кажется, готов был лично пожать руку каждому, у кого преграда продержалась дольше секунды. Гермиона за нашей спиной устроила Рону настоящий экзамен на выносливость, заставляя его раз за разом переделывать движение кисти, пока его преграда не перестала дрожать, как желе. Когда пришло время расходиться, я чувствовала приятную усталость в плече. Мы начали собирать рюкзаки под прицелом десятков глаз: «змеи» теперь подчеркнуто прижимались к противоположной стене, стараясь не пересекаться со мной путями, а гриффиндорцы, наоборот, одобрительно кивали. — Идемте, иначе на ужине нам останутся только пустые тарелки и рассказы Невилла о новых кактусах, — Рон первым выскочил в коридор, ведомый своим бессменным инстинктом голода. Мы едва успели пройти половину пути до Большого зала, как сзади раздался знакомый топот, и два одинаково рыжих вихря материализовались по обе стороны от нас. — Дорогу героям дня! — провозгласил Фред, по-хозяйски закидывая руку на плечо оторопевшего Гарри. — Поттер, говорят, ты сегодня на защите у Грюма так рвался на стол, что Макгонагалл стоило бы поучиться у тебя прыжкам в высоту? — он весело подтолкнул юношу в бок. — Но мы ещё слышали кое-что поинтереснее, — Джордж скользнул ко мне. В его глазах плясали такие чертенята, что амулет на груди мгновенно отозвался волной тепла. — Весь замок гудит, Анна. Говорят, одна сибирская принцесса у лестницы устроила Малфою такой холодный душ, что он до сих пор ищет, где в Хогвартсе включают отопление. Фред захохотал, обернувшись к младшему брату: — Ронни, скажи честно, ты в этот момент не проверял, не выросли ли у Драко сосульки на носу? Болтают, что зрелище было эпическое. — Он просто... замолчал, — Рон всё еще пребывал в легком шоке от увиденного в коридоре. — Просто взял и захлопнул рот. Я думал, такое только в сказках бывает. Джордж чуть замедлил шаг, заставляя меня немного отстать от остальных. Теперь его плечо плотно прижалось к моему. Воспользовавшись тем, что его братец увлеченно пересказывал Гарри план очередной проказы, Загонщик склонился к самому моему уху. — Знаешь, — прошептал он так тихо, что его голос пробрал меня до мурашек, — я всегда знал, что в тебе живет огонь, Анна. Но то, как ты защищаешь своих... Это выглядит чертовски привлекательно. Если Малфой еще раз рискнет вякнуть в сторону Гарри, оставь его мне — я давно хотел проверить на нем свои новые «икающие конфеты». Но твой метод...  мне нравится куда больше. Он обжег мою кожу горячим дыханием и тут же отстранился, как ни в чем не бывало подмигнув обернувшейся Гермионе. Я почувствовала, как к щекам приливает густой румянец, а внутри разливается пьянящая легкость. На ужине в Большом зале было стандартно шумно, но весь этот хаос оставался где-то за порогом нашего круга. Мы сидели так тесно, что чужие разговоры не могли пробиться сквозь наше общее напряжение. Рон, расправившись с внушительной порцией пирога, воровато оглянулся на преподавательский стол. Там Грюм подозрительно принюхивался к своему кубку. — Ну так что? — прошептал наш рыжий друг, придвинувшись к нам почти вплотную. — Что старик Альбус вам наплел? Он нашел зацепку про Крауча? Гермиона тоже отложила вилку. В её глазах вспыхнул тот самый огонек, который появлялся каждый раз, когда пахло неразрешимой задачей. Но стоило Рону произнести фамилию Крауча, как Грюм за столом замер. Его здоровый глаз всё еще был опущен к напитку, но магический, ярко-голубой, внезапно задрожал и, совершив безумный рывок, сфокусировался точно на нашей компании. — Не здесь, — негромко, но твердо отрезала я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — У стен Хогвартса иногда слишком хорошая память на лишние слова. Как насчет прогулки? Воздух сегодня обещает быть свежим. Заслышав мое предложение, Джордж едва заметно напрягся. Пока остальные были увлечены едой, он накрыл мою ладонь своей прямо на столе. Его пальцы, теплые и надежные, уверенно сплелись с моими. — О, Мерлин... — Рон, во всех подробностях наблюдавший эту сцену, нарочито вздохнул и едва не уткнулся лбом в край тарелки. — Всё никак не могу к этому привыкнуть. Может, вы еще за руки в библиотеке начнете держаться прямо над учебниками? Дайте мне знать, я заранее выберу другое место для подготовки. Джордж лишь невозмутимо ухмыльнулся, на секунду крепче сжав мою ладонь, прежде чем нехотя отпустить её. — Завидуй молча, Ронни, — бросил он, а затем повернулся ко мне. В его взгляде промелькнула та самая серьезность, которая предназначалась только мне. — Анна... Давай сегодня без приключений?  Он легонько коснулся моей спины на прощание, и пока близнецы о чем-то заспорили, мы вчетвером поднялись из-за стола. Стоило нам выйти из гулкого зала и углубиться в длинные переходы, как мы с Гарри начали вполголоса пересказывать ребятам всё. Говорили по очереди, не упуская ни единой детали: от нитей в Омуте до ярости моего отца и его странного напутствия. Гермиона слушала, закусив губу, а Рон лишь испуганно качал головой, пытаясь уложить в голове масштаб увиденного. Когда замок остался позади, густые сизые сумерки уже окутали школу. Мы спустились к полю для квиддича и замерли. За те дни, что не видели лабиринт вблизи, он превратился в настоящего монстра. Огромная живая стена полностью поглотила стадион. От густой зелени исходил тяжелый запах дикой магии, а ветви шевелились сами по себе, переплетаясь, словно змеи. — Ну и махина, — прошептал Уизли, задирая голову к темнеющему небу. — Ребят, я серьезно, он как будто наблюдает за нами. Словно у этой изгороди есть свои глаза. Наша компания обессиленно опустились на старую деревянную скамью у самой кромки поля. Гарри сидел, низко опустив голову и сцепив пальцы в замок, а Грейнджер, примостившись рядом, плотнее закуталась в мантию. — Пусть наблюдает, — тихо отозвался Поттер. — Я всё думаю о Невилле. О том, как он годами молчал об этом. Мы жалуемся на Турнир, на Снейпа, на всякие пустяки… А он каждое лето ездит в больницу к людям, которые даже не знают, как его зовут. И всё из-за тех четверых в клетке. — Мой отец… — голос прозвучал глухо. — Он видел, как на том суде ломались судьбы. И то, что он был так беспощаден... это была его форма защиты для тех, кто не мог постоять за себя. Над полем повисла тяжелое молчание, но его внезапно прервал решительный голос Гермионы: — Кстати, о тех, кто ломает судьбы... — Она выпрямилась, и в глубине её зрачков метнулась хищная искра — Я несколько недель просидела в архивах, изучая список зарегистрированных анимагов Министерства. И знаете что? Риты Скиттер там нет. Уизли на мгновение перестал жевать украденную из зала булочку. — И что это значит? Что она просто очень везучая? — Это значит, что она незарегистрированный анимаг, Рон! — Гермиона победно вскинула подбородок. — И я почти уверена, что её форма — это жук. Вот как она подслушивает разговоры там, где её быть не должно!  — Подожди... — Гарри впервые за вечер улыбнулся, и эта улыбка была предвкушающей. — Ты хочешь сказать, что мы можем... — Именно! — подруга хищно прищурилась. — Я собираюсь поймать её. В обычную стеклянную банку с заколдованной крышкой. Пусть посидит там и подумает над своим поведением, пока Турнир не закончится. Рон расхохотался так громко, что его смех эхом отразился от стен Лабиринта. — Представляю заголовки: «Величайшая журналистка Британии проводит отпуск в банке из-под маринованных огурцов»! Гермиона, ты гений! — Только дырочки для воздуха не забудь, — сквозь смех добавил Гарри. — А то Дамблдору придется объяснять, куда делась главная звезда «Пророка». Взгляд скользил по их лицам — смеющимся, живым, азартно планирующим поимку вредного насекомого. В этот миг казалось, что тугой узел в груди наконец распутывается. «Если не видишь дна, ищи факел», — снова всплыли в памяти отцовские слова. И теперь, глядя на друзей, пришло ясное понимание: мой факел — это они. Мы не знали, какие тени сгущаются над Хогвартсом и что готовит нам май, но теперь в руках был компас — наше чутье, и оружие — верность друг другу. Ладонь невольно коснулась амулета. Камень под пальцами был спокойным и теплым, словно одобрял этот безмолвный обет. Прошлое в Омуте пугало, но настоящее здесь, на этой скамье, стоило любой борьбы. Если кто-то в этом замке носит маску — способ сорвать её найдется. Но это будет завтра. А сегодня... сегодня хотелось лишь одного: как можно дольше сидеть в этой тишине, слушая родные голоса и чувствуя, что я наконец-то нашла своих.