Русская красавица:Сердце Лютоволка

Лондонский вокзал с его въедливой копотью и суетливым шумом остался позади. Виктор — бессменный помощник отца и угрюмый хозяин родных лесов — молча закинул чемоданы в багажник черного автомобиля. Он мало походил на вышколенных британских шоферов: от него всегда пахло махоркой, терпким березовым листом и той же первобытной суровостью, что веками копилась в кронах кедров. Машина бесшумно скользила по пустой трассе, пока дорога не отозвалась мелкой, зудящей вибрацией. Впереди пространство подернулось зыбким маревом, словно само полотно реальности дало трещину. Стрелка на панели приборов бешено заплясала, подчиняясь хаосу магических потоков, а в ушах возникло давящее чувство, как при резком погружении в воду. Секунда — и воздух переродился. Он стал колючим, кристально чистым и настолько густым, что его хотелось вдыхать жадными глотками. Туман рассеялся, обнажая иной мир: до самого горизонта раскинулось бескрайнее море хвои. Деревья-исполины обступали дорогу, словно живые стражи. Они глухо шептались, едва заметно склоняя тяжелые лапы к крыше авто, будто узнавали свою. В глубоких тенях под корнями всё еще белел упрямый, нерастаявший снег, а в открытое окно ворвался резкий запах смолы и озерной стужи. Знакомый, жалящий холод обжег легкие. Вот она — Сибирь. В зеркале заднего вида я встретилась взглядом с Виктором. Он, хранивший до этого суровое молчание, теперь едва заметно качнул головой. — Анна Борисовна... — негромко произнес он. — Вы изменились. В глазах теперь иная сталь. — Это только начало, Виктор, — отозвалась я, наблюдая за тем, как замедляется бег вековой таёжной стены. Транспорт мягко замер, не доезжая до крыльца. Мужчина заглушил мотор, и в салоне воцарилось короткое затишье. — Ступайте, — он кивнул в сторону усадьбы. — С вещами разберусь сам. Снаружи безмолвие двора мгновенно приняло меня в свои объятия. Атмосфера была иной — неподвижной и плотной. Защита отца накрывала поместье прозрачным куполом, отсекая ярость ветра, бесновавшегося за периметром. Это ощущалось кожей: там, за оградой, до хруста гнулись ветки, а под этим магическим сводом даже дым из трубы поднимался к небу безупречно ровной лентой. Усадьба возвышалась впереди массивным кедровым хребтом. Сложенная из древних бревен, она не казалась делом рук человеческих — она будто сама выросла из этой земли. Я шла по дорожке, касаясь пальцами знакомых узоров на карнизах. Окна, подернутые хрупкой вязью инея — вечного спутника домашней магии — светились изнутри мягким янтарным светом. Среди высоких туй и серых валунов уже мелькали знакомые силуэты. Джек и Клим были в своей стихии: они носились по двору, взбивая лапами хвойный сор, и их радостный лай эхом разлетался по застывшему саду. Тяжелая дверь поддалась на удивление легко, и дом мгновенно окутал меня своим покоем. Внутри было тепло; само пространство, пропитанное ароматом сухого дерева и дыханием очага, согревало, словно старая шерстяная шаль. Потолки уходили в глубокую тень, а мягкий свет ламп делал комнаты вокруг уютными и бесконечными. Шаги по коврам звучали глухо, почти призрачно. Над дверными проемами едва заметно пульсировали защитные руны. Знаки не застыли на месте — они медленно переливались и шевелились, словно живые нити, сплетающие охранную сеть поместья. В гостиной у камина сидел отец. Он погрузился в чтение документов, разложенных на массивном столе. Языки пламени плясали ровно, без единого щелчка, подчиняясь магии дома. Рядом возвышались старинные напольные часы: их единственная тонкая стрелка мелко дрожала, выдавая скрытое напряжение, которое Борис Романов никогда не позволил бы себе проявить открыто. Почувствовав мое присутствие, он поднялся. Высокий, статный, в безупречном домашнем пиджаке. В его пронзительных глазах читалась усталость, а в густой бороде отчетливее проступила седина. — Аннушка, — негромко произнес отец. В этом басистом голосе было столько нежности, которая никак не сочеталась с его внешней строгостью. Я сделала шаг навстречу, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна. — Здравствуй, отец. Борис молча указал на глубокое кожаное кресло, накрытое тяжелой шкурой. Я присела, не сводя с него глаз. Полумрак гостиной и мерный треск поленьев располагали к откровениям, но папа медлил, по привычке выравнивая стопку бумаг на столе. — Ну что? — тишину нарушил мой вопрос. — Время красивых тайн закончилось? Отец тяжело вздохнул, наконец откладывая документы в сторону. — Есть вещи, о которых необходимо знать в нужное время, Анна. Не раньше. — А... — я невольно усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. — Теперь начинаю понимать. У вас с Альбусом и вправду много общего. Те же загадки, те же уклончивые ответы. Брови отца сошлись у переносицы. Он резко поднялся и зашагал по ковру, заложив руки за спину. — Грюм должен был оберегать тебя! — в его голосе послышался тяжелый, вибрирующий рокот. — Я никогда не хотел подвергать тебя опасности. Никогда! Кто мог подумать, что мальчишке удастся запереть Аластора в его же собственном сундуке на десять замков? Черт! Я резко выпрямилась, чувствуя, как обида, которую подавляла все эти дни, выплескивается наружу. — Из-за твоих секретов я едва не записала тебя в Пожиратели смерти! Как ты мог? Знаешь ли ты, что Фадж распорядился высосать душу Крауча? У нас больше нет свидетеля. Борис замер. Лицо налилось гневом, а взгляд стал пугающе острым. — Знаю, — отчеканил он. — Продажный стервятник. Министерство Британии пало уже давно, Анна. Оно прогнило насквозь. — Поэтому Сириусу удалось сбежать? — я подалась вперед, ловя каждое движение его лица. — Очередной промах Министерства? Как ты связан с ним и какую еще дверь ты ему открыл? Министр медленно опустился в кресло напротив. Он не торопился с ответом, и в возникшей паузе отчетливо слышалось лишь нервное дребезжание часовой стрелки. — Ах, это... — отец виснул глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на сомнение. — Это сложно, Анна. Слишком сложно. Я продолжала молчать, не сводя с него выжидающего взора и не давая возможности соскользнуть с темы. — Блэка предали, — наконец заговорил он, и голос его стал глубже. — Подставили свои же. Парень тринадцать лет гнил в тюрьме без права на защиту. Его закрыли без суда и следствия. Я каждый год направлял в Лондон запросы, пытался добиться пересмотра дела... Но в ответ получал лишь тишину. Борис на мгновение прикрыл глаза, а когда разомкнул веки, в них читалась холодная решимость. — Пришлось действовать иначе. — Что значит — иначе? — я вся напружинилась, пока внутри пускал корни липкий страх. — Ослабить охрану, — коротко бросил он. — Дементоров?! — по спине пробежали мурашки. — Я направил их аппетиты в иную сторону... — в тоне отца не было ни капли раскаяния Шок накрыл с головой. В этот миг передо мной сидел не тот человек, который читал сказки на ночь. — Ясно. Значит, Борис Романов пошел против закона? Отец слегка склонил голову, и на губах промелькнула тень усмешки. — Борис Романов всегда идет своим путем, Аннушка. Игорь Каркаров оставался деталью головоломки, которая никак не желала вставать на место. В памяти всплыл его затравленный вид и та подобострастная манера, с которой он держался рядом с отцом. — А Каркаров? — мой голос прозвучал тише, но требовательнее. — Он сбежал... Я видела суд в Омуте памяти. Ты был непреклонен, едва не уничтожил его своим презрением. Но как тогда он оказался в нашем доме? Как попал в твое окружение? Верховой чародей скрипнул зубами, и на его скулах заиграли желваки. — Он никогда не был моим другом, Анна. Каркаров — обычный трус, купивший свободу ценой чужих жизней. — Но ты принимал его здесь! — я вскинула подбородок. — Вы пили вино за этим столом. Лицо отца превратилось в маску холодного расчета. — Я хотел развязать ему язык. Этот слизняк знал слишком много о порядках в их кругу. О том, как они связываются, как скрываются. Пришлось втираться к нему в доверие, чтобы вытянуть информацию, которую он не рискнул бы доверить даже Дамблдору. Внутри всё перевернулось. Игры, которые вел Борис, оказались куда тоньше и грязнее, чем можно было представить. — Обманом? — выдохнула я. — Хитростью, — поправил он с той непоколебимой уверенностью, которая всегда заставляла людей подчиняться. — Допрос окончен? — Романов приподнял бровь, пытаясь вернуть беседе привычную легкость, но в голосе больше не было прежней брони. Я не позволила себе даже моргнуть,удерживая контакт. Сейчас или никогда. — Раз у нас день откровений... Как умерла мама? — мои слова заставили его вздрогнуть. — В действительности, а не очередная пыль в глаза. Отец как-то сразу сдал. Весь боевой напор, хитрость и стать мгновенно испарились, оставив лишь постаревшего человека с надломленной душой. Секунды растягивались, становясь невыносимо отяжелевшими, и лишь ровный гул пламени напоминал о том, что мир вокруг не остановился. — Её убили, — слово упало между нами, как надгробный камень. — Пожиратели…В самые темные времена.. В его глазах, прежде проницательных и твердых, проступила такая бездонная боль, что всё возмущение мгновенно стихло. Это не была тайна ради власти — Борис годами зашивал эту рану, пытаясь защитить нас обоих от этого воспоминания. Решив прекратить расспросы, я поднялась и подошла к нему. Ладонь легла на его плечо, ощущая, как напряжены мышцы под плотной тканью. Папа накрыл мою руку своей — его пальцы были холодными и слегка дрожали. Борис шумно выдохнул и вдруг коротко, надломленно хмыкнул. — Знаешь, даже смешно. Мы с Альбусом основательно… — он замялся, подбирая слово, — опростоволосились. Оба. Проглядели врага у себя под носом, поверив, что Аластора так легко заменить парой глотков зелья. Уголки губ невольно поползли вверх. Ледяное напряжение, царившее в гостиной, начало таять. — Это нормально. Вы не всемогущие, — тихо отозвалась я. — Кстати, Альбус объявил о возвращении Темного Лорда публично. Прямо в Большом зале. Борис качнул головой, наблюдая за пляшущими искрами в камине. — Вот это он зря. Слишком рано. Хотя… на его месте я поступил бы так же. Честность — единственное, что у нас осталось против этой лжи. Он замолчал, а потом вдруг хитро прищурился, и во взгляде снова вспыхнул знакомый живой блеск. — Кстати, о честности. Твой «мелодиум» проел мне всю плешь. — О нет… — я прыснула, уже понимая, что меня ждет. — Неужели всё так плохо? — Плохо? — папа развел руками. — Эти трое объявили настоящую забастовку. С самого твоего отъезда ни одной приличной мелодии — только похоронные марши и дикий скрежет медиаторов по стеклу. А вчера солист и вовсе демонстративно повернулся ко мне спиной, вывесив крошечный плакат: «Мы уходим в отставку». Весь кабинет был забит этим протестным грохотом. Мы оба рассмеялись. Тревога и недосказанность наконец отступили, оставляя место простому домашнему теплу. — Пойду к себе, — я чуть отстранилась, поправляя одежду. — Нужно проверить этих бунтарей и смыть с себя дальнюю дорогу. — Иди, Аннушка, — он ласково сжал мои пальцы, прежде чем отпустить. — Обед давно прошел, так что отдыхай. Увидимся позже. С теплой улыбкой я оставила отца и направилась наверх. Подъем по широкой лестнице возвращал ощущение покоя: рука скользила по лакированным перилам, и старое дерево отзывалось под ладонью безупречной, знакомой гладкостью. Каждый изгиб здесь был изучен еще в детстве, но теперь, ловя отражение в полировке, я понимала — дом остался прежним, а вот та, что идет по его коридорам, изменилась бесповоротно.  Дверь в комнату отворилась бесшумно. Внутри всё оставалось неизменным: стены из белесого ясеня, тонкий аромат чистого льна и цветочной воды, меховые накидки на креслах и корешки книг, выстроенные по полкам с почти маниакальной аккуратностью. Я замедлила шаг перед громоздким зеркалом. Его высокая рама, украшенная потемневшим серебром, в мягком свете дня выглядела величественно. Эта вещь видела меня разной, но сегодня встретила едко. — О боже, милочка… ну и вид, — проскрипела оправа, и поверхность стекла пошла легкой рябью. — В этой своей Англии ты совсем разучилась за собой ухаживать. Под глазами тени, губы обветрены… А прическа? Это что за мода — «взрыв в алхимической лаборатории»? — И я тебя рада видеть, — я усмехнулась, рассматривая растрепанное отражение. — Сутки в поезде никого не красят, так что моему виду есть оправдание. Но ты права, пора это исправлять. Оставив ворчливую даму за спиной, я подошла к полке с мелодиумом. Внутри стеклянного шара царил демонстративный холод. Три крошечные фигурки застыли в вызывающих позах, явно не собираясь устраивать теплый прием. — О, пацаны, посмотрите, кто вернулся! — Рейвен театрально приложил ладонь к бледному лбу, даже не взглянув в мою сторону. Его голос, усиленный стеклом, прозвучал пафосно и тягуче. — Мы уж решили, что ты нашла себе группу поприличнее в этом туманном Альбионе. — Я говорил, она про нас забыла! — вспыхнул Кросс. Беловолосый гитарист резко ударил по струнам, выбив сноп магических искр. — Сколько месяцев тишины, Анна? Мы тут мхом поросли! Нокс даже не поднял головы. Сидя за установкой в тени, он медленно, с убийственным спокойствием отбивал ритм, и этот звук отдавался в стекле язвительным пульсом. — Интересно… — негромко вставил барабанщик. — Вспомнила о нас, только когда стало скучно?  — Ну всё, хватит ворчать, — кончик пальца коснулся гладкой поверхности, заставив Рейвена картинно пошатнуться. — Ребята, весь этот год я жила в подземелье. Поверьте, вам бы там явно не понравилось. Солист брезгливо поморщился, поправляя дымящийся плащ, а Кросс перестал высекать искры и замер, недоверчиво прищурившись. — Простите, — добавила я с улыбкой, глядя на их озадаченные мины. — Обещаю, больше не оставлю вас скучать наедине с министром. А сейчас мне жизненно необходима ванна. Нокс за барабанами выдал короткую, одобрительную дробь, словно ставя точку в споре, а Рейвен вальяжно махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Я скрылась в ванной комнате, наконец-то оставаясь в тишине. Первым делом пальцы коснулись замка на шее. Щелчок — и серебряная лапа легла на край столешницы. Кофта полетела на пуф, и с тихим шорохом у моих ног оказался крохотный, сложенный в несколько раз листок. Взгляд сам собой приковался к нежданной находке, я на миг застыла, прежде чем медленно наклониться и подобрать бумажку. Знакомый почерк заставил сердце екнуть. Сомнений не было — это мог сделать только он, там, на платформе Кингс-Кросс, в ту самую секунду, когда притянул меня к себе для прощального объятия. «Принцесса, чувствую, это лето будет невыносимо долгим. Пиши мне каждую неделю, иначе придется брать папину машину и патрулировать границы твоего дома. П.С. Дж.» Представив старый дребезжащий «Форд», парящий над нашими бесконечными хвойными лесами под прицелом защитных рун Бориса, я негромко рассмеялась. Сжав клочок бумаги в ладони, я шагнула в воду. Горячая волна мгновенно смыла накопленную тяжесть, а мерцающая пена, плавно меняющая оттенки, укрыла плечи плотным облаком. Аромат дикого можжевельника и соли окончательно вытеснил дорожную пыль. Теперь, когда в руках было это послание, далёкий Лондон уже не казался таким недосягаемым. Пролежав в воде, кажется, целую вечность, я выбралась наружу, чувствуя приятную легкость. Влажный пар еще висел в воздухе, когда на плечи лег светлый трикотажный костюм — по-настоящему домашний, позволяющий наконец-то выдохнуть и забыть о строгой школьной форме. Довольная и согретая, я вернулась в комнату. Старинное зеркало, заметив преображение, лишь одобрительно хмыкнула, а музыканты в мелодиуме тут же оживились. Подойдя к столу, я бережно убрала записку вместе с амулетом в самый дальний ящик, надежно пряча секреты от любопытных глаз и пронырливой мебели. — Глядите-ка на эту улыбочку, — протянул Рейвен пафосным баритоном, отбрасывая игральные карты в сторону. — Детка, ты сияешь так, будто только что сорвала джекпот в подпольном казино Лондона. Неужели британские джентльмены наконец-то научились делать комплименты, от которых не клонит в сон? — Я говорил — она что-то скрывает! — Кросс вскочил, рассыпав по полу колоду. — Это всё та бумажка? Дай почитать, нам нужны идеи для текстов! Рама жеманно звякнула, ловя мой взгляд и подчеркивая румянец на щеках. — Дорогуша, не томите, — проскрипела невидимая дама с нескрываемым любопытством. — У вас в этой чопорной Британии появился кавалер? Судя по виду, это явно не библиотекарь. Рассмеявшись, я задвинула панель. — Знаете что? Мне кажется, в этой комнате слишком много голосов для одного человека. Пойду найду кого-нибудь более молчаливого. Например, волков. Бросив последний взгляд на протестующе зашумевший шар, я вышла в коридор. Ощущение безмятежности всё еще согревало изнутри, пока я спускалась вниз. В гостиной никого не было. Тишина огромного дома, прерываемая лишь мерным тиканьем напольных часов, казалась оберегающей. Я вышла на крыльцо, щурясь от яркого света: солнце уже медленно клонилось к горизонту, окрашивая верхушки деревьев в густое золото. Где-то со стороны леса послышался четкий стук топора. Ноги сами повели по тропинке к домику Виктора. Джек и Клим обнаружились там же: они лениво развалились на куче свежих опилок. Увидев меня, звери вскинулись, и я с удовольствием запустила пальцы в их густую, пахнущую хвоей шерсть. Виктор, методично превращавший массивный ствол в аккуратные поленья, отложил топор и выпрямился. — Анна Борисовна? Вы посвежели, — заметил он, вытирая пот со лба. — Горячая ванна творит чудеса, Виктор, — улыбнулась я, не переставая поглаживать своих парней. — А где отец? — Отбыл ненадолго. Дела, — коротко отозвался он и кивнул в сторону порога. — Чая? — Не откажусь. Мы направились к его жилищу. Приземистое здание из почерневшего дерева внутри напоминало кабинет джентльмена-охотника. Пахло старой кожей и сушеными ягодами. На стенах — идеальные трофеи, на полу — тяжелые ворсистые шкуры. В углу на массивной присаде дремала таежная сова; она лишь приоткрыла глаз, приветствуя нас коротким щелчком клюва. Из-под тополевого стола, хитро поблескивая глазами-бусинками, выскользнула ручная лисица и принялась обнюхивать мои ботинки. На каминной полке в строгом порядке стояли начищенные ружья, а рядом — коллекция хрустальных стаканов. Я опустилась на диван, укрытый мягким клетчатым пледом. У охотника всё дышало основательностью и порядком: каждый предмет — от старых книжных переплетов до начищенных медных чайников — внушал чувство безопасности. Хозяин возился у плиты. Вскоре на столе появились кружки, над которыми поднимался аромат чабреца и лесных ягод. Рядом Виктор пристроил пиалу с медом, в котором золотились крошечные молодые шишки, и блюдце с очищенными орехами. Разливая чай, он вдруг замер. Взгляд зацепился за мою шею. — Мисс... — Виктор нахмурился, и в его голосе прорезалась тревога. — Ваш амулет. Где он? — Сняла, — легко отозвалась я, поднося чашку к губам. — Зачем он мне здесь? В этом доме я под защитой. Виктор не спешил садиться. Он внимательно смотрел на меня, и его суровое лицо стало еще мрачнее. — Лучше наденьте, Анна Борисовна. Ваш отец отдал четкое распоряжение: не снимать. Ни при каких обстоятельствах. По телу пробежал холодок, мгновенно разрушивший очарование момента. — Что значит «не снимать»? Виктор, если здесь небезопасно, то где тогда? Или отцовский щит дает сбои? — Здесь безопасно, — отрезал он, наконец присаживаясь напротив. — Но осторожность сейчас важнее комфорта. Наденьте, мисс. Ради моего спокойствия. Я молча кивнула, решив не спорить, но внутри заворочалось нехорошее предчувствие. Чтобы сменить тему, я кивнула в сторону окна, за которым стремительно сгущались тени. — Что заставило отца уехать так спешно, Виктор? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Все это кажется слишком внезапным. Лесничий пригубил горячий напиток и покачал головой. — Анна Борисовна, честное слово, не знаю. Это не в моей компетенции. Мое дело — лес и порядок в поместье. Борис Романов не из тех, кто докладывает о своих маршрутах. Мы замолчали. Ручная лиса запрыгнула на диван и положила морду мне на колено, словно пытаясь отвлечь от тяжелых мыслей. Птица в углу глухо ухнула, расправляя огромные крылья. Виктор разглядывал пляшущие блики огня в стакане, а затем уже мягче добавил: — Расскажите лучше, как прошла учеба? Школа, друзья... Всё-таки целый год на чужбине. — О, Виктор… — в памяти мгновенно всплыли события Турнира, бесконечные подозрения подземелий и всё то, что пришлось пережить. — Знаешь, за один этот год впечатлений набралось больше, чем за три предыдущих в Колдовстворце. Если начну рассказывать всё — до рассвета не успеем. Собеседник хмыкнул, и в его глазах промелькнуло понимание. Он знал цену событиям, которые оставляют такой след во взгляде. — Значит, Англия оказалась не такой уж чопорной и скучной? — Она оказалась... живой, — отозвалась я, поглаживая лисицу. — Но здесь мне определенно нравится больше. Тут хотя бы понятно, откуда ждать опасности. Я покосилась на стену за спиной Виктора, где на изогнутых клыках висела голова бурого медведя. Стеклянные глаза зверя тускло поблескивали. — Хотя... — плечо неопределенно дернулось, — кажется, этот приятель смотрит мне прямо в душу. И, судя по выражению морды, он явно не в восторге от моих рассказов. Мужчина коротко хохотнул — редкий звук для этого человека. — Это старый Потапыч. Он ни в чьем восторге не нуждается, Анна. Но вы правы, глаз у него недобрый. Мы просидели за чаем, пока сумерки за окном не превратились в густую сибирскую ночь. Пора было возвращаться. Я поднялась, неохотно потревожив свернувшийся рыжий комочек шерсти, и уже на пороге обернулась к лесничему: — Спасибо за чай, Виктор. И... я надену амулет. Раз уж вы с отцом так спелись в своей подозрительности. — Вот и славно, — кивнул он, провожая меня до двери. — Спокойной ночи, мисс. Дорожка к поместью теперь едва угадывалась. Воздух стал еще холоднее, и пришлось ускорить шаг, чувствуя, как под ногами хрустит замерзшая трава. Защитный купол над поместьем гудел — едва слышно, на самой грани восприятия, словно плотная магическая мембрана натянулась до предела. Сибирская усадьба застыла в странном оцепенении. Добравшись до комнаты, я едва нашла силы переодеться. Ребята в шаре наконец угомонились: Рейвен заснул, прислонившись лбом к стеклу, а Кросс и Нокс устроились прямо на полу, вповалку среди разбросанных карт. Вспомнив наказ Виктора, я достала амулет из ящика. Стоило камню коснуться кожи, как по телу разлилось привычное, спокойное тепло. Щелкнул замок цепочки, и я буквально рухнула в постель, зарываясь в меховые одеяла. Сон пришел быстро — вязкий, тревожный, пропитанный запахом гари и сырой земли. Реликвия на груди внезапно ожила, начиная вибрировать зло и требовательно. Я резко распахнула глаза, садясь в кровати. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. За окном творилось что-то невообразимое. Сквозь темень Джек и Клим метались у кромки леса, заходясь в надрывном вое. Деревья бились в панике: ветви хлестали воздух, а шелест превратился в испуганный гул. Вдалеке, на самой границе света и тьмы, мелькнули рваные силуэты и тут же растворились в чаще, словно их и не было… Дверь распахнулась с глухим ударом. На пороге стоял отец — всё еще в дорожном плаще, с палочкой в руке. Я перевела взгляд на косяк и похолодела: охранная руна, обычно мерцавшая синим, теперь полыхала кровавым цветом. — Отец?.. Что происходит?! — я вскочила, путаясь в одеяле. Холод от камня жёг кожу, подтверждая худшие опасения. Борис не шелохнулся. Он стоял у окна, за которым лес продолжал бесноваться в паническом смятении. Свет красного глифа выхватывал резкие тени на его лице, делая отца похожим на древний менгир. — Ты больше не в стороне, Анна, — произнёс он низко, и в этом голосе не осталось и следа от недавней мягкости. — Дома больше небезопасно… Романов наконец обернулся ко мне, всем своим видом воплощая беспощадный расчет. Пальцы до белизны сжали черное дерево — в этот миг мореный дуб в его руке перестал быть инструментом мага и превратился в оружие. — Кто это? Тени в лесу... — выдохнула я, не сводя глаз с свечения над дверью. — Призраки прошлого, которые так и не захотели нас отпускать, — отрезал Борис. — Это поместье больше не крепость. Есть место… где ты будешь в безопасности.