Тайны императорского дворца

. --- Говорят, что стены Императорского дворца помнят всё. Каждое слово, каждый вздох, каждую каплю пролитой крови. Люмин знала это лучше других, ведь теперь она была не просто гостьей или случайной прохожей — она стала частью этого лабиринта из шёлка, интриг и лжи. С того дня, как она переступила порог гарема в качестве служанки одной из четырёх высших наложниц, её мир сузился до блеска парчовых одежд и острейших лезвий, спрятанных за вежливыми улыбками. Она и раньше питала слабость к историям о дворе. Но сейчас, оказавшись внутри самого механизма, где сплетни рождались быстрее, чем утренний туман над озером, она жадно впитывала каждую крупицу знаний. Здесь, среди шёпота служанок и тяжёлых взглядов евнухов, легенды обретали плоть и кровь. Ей рассказывали о заговорах, которые плелись под звон кубков; о внезапных смертях, которые списывали на «слабое здоровье»; о стремительных взлётах и ещё более стремительных падениях. Особенно её задела история императрицы Гуй Чжун. Она вздохнула, перебирая в руках потрёпанный свиток, и на мгновение её взгляд затуманился. Шесть лет правления. Для простой женщины — целая жизнь. Но для императрицы... это лишь миг. И всё же её прозвали самой доброй. Странно, не правда ли? В этом логове змей, где доброта была редчайшей валютой, она умудрилась заслужить любовь даже у тех, кто стоял ниже её по статусу. Гуй Чжун была мягка со слугами, предана императору, но самое удивительное — она была умна. Именно её руке приписывали создание знаменитых баллист. Говорят, они существовали и раньше, но лишь под её чутким руководством механизмы обрели ту совершенную форму, что теперь носила её имя. Люмин нахмурилась. Тридцать пять лет. Смехотворно мало для той, кто могла бы править долгие десятилетия. Она стала наложницей в девятнадцать, не будучи ни самой выдающейся красавицей, ни обладательницей соблазнительных форм. Но в ней была та самая искра — спокойная уверенность, которая заставляла других умолкнуть. Она не была первой, но стала одной из тех, кто поднялся из средних в старшие наложницы, не оставляя за собой кровавого следа. Её не смели задеть или завидовать ей в открытую, и в этом сквозило нечто почти мистическое. В двадцать шесть она подарила императору наследника — принца Алатуса, мальчика, которому судьба уготовила стать тенью своего великого отца. «Она умерла, — подумала Люмин. — И вместе с ней умерла тайна». Теорий о её кончине ходило ровно четыре, как четыре стороны света. Первая — болезнь. Неизлечимая, молниеносная, которая превратила цветущую женщину в тень за считанные недели. Вторая — самоубийство. Но что могло толкнуть её на этот шаг? Неужели даже в позолоченной клетке императорской семьи было слишком темно? Смерть близких? Предательство? Третья — несчастный случай. Нелепый, глупый, случайный. Таких в истории двора было предостаточно. И четвёртая... четвёртая была самой любимой среди шептунов: убийство. Но кто? Завистники? Каэнри'ах? Тогда, на момент её смерти, империя Ли Юэ всё ещё находилась в состоянии конфликта с этой загадочной страной на границе мира. Но Люмин не хотела об этом думать. Она отгоняла эти мысли, как назойливых мух, потому что они вели в слишком опасные дебри. — Люмин! Голос прозвучал резко, как удар хлыста. Она вздрогнула и подняла голову. Прямо перед ней стояла Янь Фэй — старшая служанка её госпожи. В её взгляде не было злобы, но была та самая ледяная строгость, которая заставляла младших слуг съёживаться. — Сколько раз ещё тебя звать? — спросила она, сложив руки на груди. — Ты так работу всю не сделаешь, пока будешь витать в облаках. Люмин моргнула, возвращаясь в реальность. Точно. Она должна была перебирать книги. Госпожа ждала их разложенными по порядку, а она, как дура, уставилась в одну точку, размышляя о женщине, умершей больше десяти лет назад. — Простите, — выдохнула она, опуская голову. — Сейчас вернусь к обязанностям. Янь Фэй фыркнула, но не стала больше пилить её. Она развернулась и ушла, оставляя Люмин наедине с тишиной и стопками фолиантов. Девушка принялась за работу, но пальцы её двигались механически, пока мысли снова ускользали в прошлое. Гуй Чжун родила наследника. Алатус. Мальчик, который пропал из виду сразу после её смерти. Говорят, его перестали показывать народу, будто он растворился в воздухе, превратился в призрак. Люмин замерла, прикусив губу. Странное чувство шевельнулось в груди. Она вспомнила, как давно, ещё до того, как её похитили, в шумных портах Инадзумы она мельком видела юношу, чем-то неуловимо похожего на принца Алатуса. Или это была лишь игра воображения? Тени воспоминаний слишком расплывчаты, будто смотришь на них сквозь мутную воду. — Люмин, о чём ты таком думаешь? Она вздрогнула. Янь Фэй стояла в дверях, скрестив руки на груди. Но в этот раз в её голосе было меньше строгости и больше любопытства. — А... — Люмин запнулась, не находя подходящего ответа. — Да так... о семье. Янь Фэй прищурилась, но ничего не сказала. Вместо этого она лишь вздохнула, махнула рукой и, бросив короткое «Понятно», исчезла за дверью. Люмин осталась одна. Её пальцы сжали край стола. Семья. Что сейчас в Каэнри'ах? Слышала ли она хоть слово о брате? Жив ли Итэр? Что с матерью и отцом? — Нет, — прошептала она. — Нет, не сейчас. Она тряхнула головой, прогоняя видения, и решительно взялась за книги. Работа — единственное спасение от мыслей, которые могли её погубить. Когда она закончила, за окнами уже сгущались сумерки. Люмин разгладила складки на одежде и направилась к покоям госпожи. Где-то в глубине души она уже знала, что сегодняшний день не окончится просто. — Госпожа, я пришла... Она поклонилась, войдя в комнату, и краем глаза заметила фигуру у окна. Чужую фигуру. Сердце кольнуло предчувствие. Девушка обернулась — и Люмин замерла, пытаясь удержать лицо ровным. Незнакомка была прекрасна той опасной красотой, что напоминает о скрытых кинжалах. Её каштановые волосы плавно переходили в алый на кончиках, словно осенние листья, что касаются огня. Две пряди обрамляли лицо, а глаза... алые, пронзительные, с зрачками в форме лепестков — словно цветы сакуры, распустившиеся в адском пламени. Её ханьфу, светло-красное, перехваченное золотым поясом, струилось при каждом движении. Это была принцесса. Люмин читала описания. Но видела вживую — впервые. Нин Гуан, её госпожа, отложила свиток и взглянула на Люмин поверх изящного веера. — Люмин, — произнесла она с лёгкой усмешкой, — я звала тебя не по своей прихоти. Госпожа Ху Тао хочет, чтобы ты помогла ей. На сегодня ты свободна от моих поручений. Ху Тао. Так вот как зовут принцессу. — Как скажете, госпожа, — выдохнула Люмин, низко кланяясь, чтобы скрыть мелькнувшую в глазах панику. Принцесса поднялась с места, легко, как перышко, и, сделав едва заметный поклон в сторону Нин Гуан, скользнула к выходу. Люмин, не смея ослушаться, последовала за ней. Коридоры дворца тянулись бесконечной чередой. Где-то вдалеке слышались шаги стражников, где-то — приглушённый смех, но здесь, в этом проходе, их окружала тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд. Ху Тао заговорила первой, не оборачиваясь. Её голос был звонким, почти игривым, но в нём чувствовалась сталь. — Я Ху Тао. Если ты меня не знаешь — теперь знаешь. Я принцесса. Мне известно, что ты перевелась в услужение к госпоже Нин Гуан совсем недавно. И мне также известно, — она на мгновение приостановилась и бросила взгляд через плечо, пронзительный и цепкий, — что госпожа Нин Гуан не нанимает слуг, не проверив их досконально. Ты, видимо, стала исключением. Люмин промолчала, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Ей не позволено было отвечать, её не просили. И всё же в голосе принцессы было что-то, что заставляло чувствовать себя бабочкой, наколотой на булавку. «Она слишком много знает, — подумала Люмин. — Или хочет, чтобы я так думала». Они продолжили путь, и впереди замаячили очертания небольшого здания, утопающего в зелени. Люмин сжала зубы, чувствуя, как начинается новая игра, в которой ставки выше, чем она могла себе представить. Они вошли внутрь, и Люмин показалось, что она ступила в иной мир. Здесь, за стенами, увитыми плющом, воздух был гуще, пропитанный запахом старой бумаги, чернил и чего-то ещё — едва уловимого, горьковатого, похожего на полынь. Вместо привычной дворцовой роскоши — позолоты, лака и шёлка — здесь царил строгий порядок канцелярии. Стеллажи уходили под самый потолок, заваленные свитками и папками, и Люмин на мгновение почувствовала себя песчинкой, затерянной в море чужих судеб. Ху Тао прошла вглубь комнаты, не оборачиваясь, и её голос разнёсся под сводами, звонкий, но с лёгкой хрипотцой: — Ты, наверное, гадаешь, зачем я выдернула тебя из-под крыла Нин Гуан. Не стану томить — мне нужна помощь. Я помогаю семьям, которые потеряли своих родных в войнах и прочих бедах, что сыплются на наши головы, словно камни с небес. Люмин моргнула, удивлённая. Она ожидала чего угодно — капризов, испытания, даже скрытой угрозы, — но не этого. — Работа принцессы — помогать чужим людям? — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. Ху Тао усмехнулась, и в этой усмешке не было обиды — скорее, тень усталой мудрости. — Не все принцессы проживают свои дни в танцах и примерке нарядов, — ответила она, и впервые в её голосе проскользнула нотка горечи. — У каждой из нас есть своё призвание, Люмин. Моё — быть голосом тех, кого забыли. Тех, чьи имена не войдут в летописи, но чьи слёзы продолжают капать на камни, даже когда все уже отвернулись. Люмин почувствовала, как внутри неё что-то ёкнуло. Слишком знакомыми были эти слова. Слишком похожими на те, что когда-то шептала ей в детстве мать, сидя у ночного костра в Каэнри'ах. Она не ответила, лишь молча кивнула, и Ху Тао, видимо, сочла это согласием. Повернувшись, принцесса жестом подозвала к себе девушку, стоявшую в тени стеллажа. Та выступила вперёд — невысокая, с тёмно-зелёными волосами, стянутыми в тугой узел на затылке. Её одежда была лишена украшений, но держалась она с той спокойной грацией, какая бывает лишь у тех, кто привык работать больше, чем говорить. — Это Лин Инь, — представила Ху Тао. — Моя правая рука в этом деле. Она введёт тебя в курс. Лин Инь поклонилась Люмин, и в её взгляде мелькнула тень любопытства, смешанного с настороженностью. — Прошу, — сказала она, указывая на стол, заваленный бумагами. — Ты будешь под началом госпожи, а не моим. Но вкратце: мы помогаем тем, кто потерял кормильца, жильё или надежду. Собираем небольшое пожертвование, находим работу, даём кров. Но это неофициально. Император дал своё благословение, но не сделал это государственным указом. — Почему? — спросила Люмин, чувствуя, как внутри разгорается искра интереса. Лин Инь замялась, бросив быстрый взгляд на Ху Тао, но та лишь кивнула, позволяя ответить. — Это было желание одной женщины, — тихо сказала Лин Инь. — Императрицы Гуй Чжун. Воздух в комнате будто сгустился. Люмин почувствовала, как по коже пробегают мурашки. Имя, которое она слышала всего несколько часов назад в своём воображении, снова прозвучало, но теперь — в реальности. — Гуй Чжун, — повторила она шёпотом, и имя это обожгло ей губы. — Ты знаешь о ней? — спросила Ху Тао, и в её тоне послышался внезапный интерес. — Слышала... чуть-чуть, — ответила Люмин осторожно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Её называли доброй императрицей. — Доброй, — усмехнулась Ху Тао, и в этой усмешке было столько боли, что Люмин невольно отшатнулась. — Да, она была доброй. Но в этом дворце доброта — дар, за который платят жизнью. — Она подошла к окну и уставилась в темнеющее небо. — Гуй Чжун мечтала создать систему помощи, подобную той, что существует в Фонтейне. Чтобы каждый потерянный человек мог найти руку, которая вытащит его из тьмы. Но она знала, что если попытается сделать это официально, то те, кто живёт за счёт чужого горя, раздавят её. Они бы превратили её благородный порыв в поле для битвы. — И она не успела, — закончила за неё Люмин, чувствуя, как в груди разрастается холодная пустота. — Она не успела, — эхом отозвалась Ху Тао. — Поэтому я делаю это за неё. В её честь. И пока это не официально, у меня есть свобода. Свобода выбирать, кого спасать, и свобода быть той, кого не видно. Люмин опустила взгляд на бумаги, разложенные перед ней. Дрожащие строки, кляксы от слёз, имена, выведенные неловкой рукой. Столько судеб, столько надежд, уместившихся на пожелтевших листах. Она медленно провела пальцем по одному из писем и почувствовала, как внутри неё прорастает семя восхищения. Перед ней стояла принцесса, которая могла бы проводить дни в безделье, но выбрала хранить память о павшей императрице через дела. — Что мне делать? — спросила она, поднимая глаза на Ху Тао. — Сейчас мы просто разбираем письма, — ответила та, возвращаясь к столу и садясь напротив. — Я читаю, ты сортируешь. Зелёные коробки — тем, кому мы поможем прямо сейчас. Красные — тем, кому пока не можем, но сохраняем надежду. Синие — те, кого нужно проверить. Они начали работать. Ху Тао читала быстро, почти не глядя, но каждое её решение было взвешенным, словно на чаше весов лежала не просто судьба одного человека, а целая вселенная. — Вдова, двое детей, муж погиб у границы, — прочитала она и без колебаний отправила письмо в зелёную папку. — Трое сирот, старшему одиннадцать, живут с больной бабушкой... тоже зелёный. — А почему этим помогаем, а другим — нет? — спросила Люмин, хотя догадывалась об ответе. — Всё зависит от степени отчаяния, — пояснила Ху Тао, не отрываясь от свитка. — Если у человека остались силы бороться, если есть шанс встать на ноги самому — мы даём им совет, направление. Это красный. Но если человек сломлен, если его мир рухнул окончательно — мы протягиваем руку. Это зелёный. Люмин кивнула, продолжая работать, и пальцы её сами собой сортировали бумаги, пока мысли бродили в другом месте. Она не могла перестать думать о Гуй Чжун. О женщине, которая была слишком доброй для этого мира и умерла в тридцать пять — в том же возрасте, в каком её собственная мать навсегда закрыла глаза. Тишину нарушил голос Ху Тао — негромкий, почти небрежный, но от него по спине Люмин пробежал холодок. — Люмин, — сказала принцесса, не поднимая головы. — Ты давно живёшь в чайном доме? Люмин замерла на мгновение, прежде чем ответить. Она знала, что этот вопрос не случаен. Ху Тао не из тех, кто задаёт вопросы просто так. — С детства, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Меня там нашли. — Нашли? — переспросила Ху Тао, и в голосе её зазвучал интерес, похожий на кошачий. — Интересно. Тебя кто-то потерял? Люмин помедлила, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Врать принцессе — всё равно что играть в кости с дьяволом. Но и правду сказать — значит подписать себе приговор. — Не знаю, — выдохнула она. — Мне не рассказывали. Ху Тао подняла глаза и посмотрела на неё. Взгляд был долгим, пронзительным, изучающим. Таким, каким смотрят на древнюю рукопись, пытаясь прочесть между строк. Люмин выдержала его, хотя внутри всё сжималось от страха. Ху Тао улыбнулась — тонко, почти незаметно — и опустила глаза обратно. — Хорошо, — сказала она, и в этом слове было что-то, что нельзя было понять до конца. — Продолжим. Работа пошла быстрее. Люмин почти забыла о странном разговоре, погрузившись в поток имён и судеб, когда Ху Тао вдруг отложила очередное письмо и поднялась. — Думаю, на сегодня хватит, — объявила она, потянувшись, как кошка. — Надо отвезти эти коробки к выходу из дворца. Слуги уже ждут. Люмин тоже поднялась, чувствуя, как затекли плечи. Она помогла принцессе перенести готовые коробки на повозку, которая должна была отвезти их в город. Сумерки уже полностью окутали двор, и где-то вдалеке зажглись первые фонари, похожие на светлячков в предрассветном тумане. Но вместо того чтобы вернуться во дворец, Ху Тао приказала вознице остановиться у небольших садовых ворот. — Прошу, — сказала она, и в голосе её внезапно появилась твёрдость, не терпящая возражений. — Мы прогуляемся перед тем, как я отпущу тебя к Нин Гуан. Люмин не стала спорить. Она просто пошла за принцессой вглубь сада, где старые ивы склоняли свои ветви к воде, и воздух был наполнен ароматом ночного жасмина. Они дошли до беседки, увитой плющом, где уже стояли чайный столик и две чашки. Откуда Ху Тао знала, что они окажутся здесь? Люмин не задавалась этим вопросом. Ответы в этом дворце всегда приходили позже, чем нужно. — Садись, — сказала Ху Тао, первой опускаясь на скамью и разливая чай. Золотистая жидкость тонкой струйкой наполнила фарфоровые чашки, и пар поднялся в вечерний воздух, причудливо изгибаясь в свете луны. — Вижу, у тебя много вопросов. Спрашивай. Люмин села напротив, взяла чашку в руки и почувствовала, как тепло разливается по пальцам. Она смотрела на отражение луны в зелёном чае и не решалась поднять глаза на принцессу. — Вы уверены, что хотите этого? — спросила она, и голос её прозвучал глухо. — Вопросы могут быть опасными. — В этом дворце всё опасно, — усмехнулась Ху Тао, и в её смехе послышалась сталь. — Но иногда опасность — единственное, что стоит того, чтобы рискнуть. Люмин подняла глаза. Их взгляды встретились, и на мгновение ей показалось, что она видит отражение собственной души в алых зрачках принцессы. — Почему вы помогаете людям? — спросила она, решившись. — И почему это не стало официальным? Ху Тао отпила чай, помолчала, собираясь с мыслями. Когда она заговорила, голос её звучал мягко, но с той особенной грустью, которая бывает только у тех, кто помнит слишком много. — Я помогаю, потому что не могу смотреть на чужое горе, — сказала она. — Потому что когда я вижу эти письма, я вижу их лица. Я слышу их голоса. И я понимаю, что если не я, то никто. Она поставила чашку и посмотрела вдаль, на тени, танцующие в луной. — А почему это неофициально? Всё упирается в Гуй Чжун, — сказала она, и имя снова повисло в воздухе. — Это была её мечта. Я делаю это в память о ней. Люмин сжала чашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Вы знали её? Ху Тао улыбнулась — странно, печально, почти прощально. — Она относилась ко мне как к дочери. Да, я знала её. И я видела, как она гасла. — Она повернулась к Люмин, и глаза её внезапно вспыхнули, как два алых угля. — Ты ведь тоже много о ней знаешь, правда? Люмин замерла. — Я... я слышала истории... — Ты слышала больше, чем обычная служанка, — мягко сказала Ху Тао. — Я наблюдала за тобой весь день. Твои руки, твоя осанка, то, как ты держишь чайную чашку. Твоя речь, твой взгляд. Всё это выдаёт кровь благороднее, чем ты пытаешься казаться. — Она наклонилась вперёд, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — У тебя черты, похожие на черты беглой принцессы из Каэнри'ах. Той, что пропала много лет назад. Я не стану спрашивать — сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне, Люмин. Что бы ты ни скрывала, что бы ты ни боялась сказать... я не враг тебе. В груди Люмин всё оборвалось. Мир сузился до горячих алых глаз напротив и до стука собственного сердца, разрывающегося в груди. — Я... — начала она, но слова застряли в горле, превратившись в сухой пепел. — Ты не обязана отвечать сейчас, — прервала её Ху Тао. — Просто запомни, что у тебя есть друг. Если ты позволишь. Люмин не знала, что сказать. Она лишь кивнула, чувствуя, как внутри что-то необратимо меняется. Как старая рана, которую она прятала долгие годы, начинает пульсировать, напоминая о себе. Вернувшись в Нефритовый дворец, Люмин чувствовала тяжесть во всём теле — не физическую, а ту, что оседает в душе, словно толстый слой пыли. Она прошла к покоям Нин Гуан, чтобы доложиться, и та встретила её с веером в руках, полулежа на канапе. Свет масляных ламп играл на тонком фарфоре её лица. — Вернулась? — спросила Нин Гуан, не глядя на Люмин, разглядывая свой веер. — Ху Тао уже прислала записку. Похоже, ты произвела на неё впечатление. Она похвалила твой ум и сноровку. — Я рада, что смогла быть полезной, — поклонилась Люмин, пряча глаза. Нин Гуан на мгновение подняла взгляд, и в нём мелькнула тень любопытства. — Принцесса редко кого хвалит, — заметила она. — Ты явно необычная девица, Люмин. Люмин не ответила. Она лишь низко поклонилась, чувствуя, как на спину давит тяжесть чужого внимания. — Иди отдыхай, — сказала Нин Гуан, и её голос был подобен шуршанию шёлка. — Завтра будет новый день. Люмин покинула покои и дошла до своей комнаты — небольшой клетушки с циновкой на полу и узким окном, сквозь которое пробивался лунный свет. Она упала на циновку и закрыла глаза. Но сон не шёл. Мысли метались, как ночные мотыльки вокруг пламени. Ху Тао знает. Она знает, кто она на самом деле. И она предложила дружбу. Но доверять ли? Доверие в этом дворце — роскошь, которую не могут себе позволить даже императоры. «А что, если это ловушка?» — пронеслось в голове. — «Что, если она хочет использовать меня?» Но почему тогда она оставила её в покое? Почему не потребовала ответа, не пригрозила? Люмин перевернулась на бок, глядя на лунный свет, разбивающийся о решётку окна тонкими серебряными прутьями. — Всё слишком сложно, — прошептала она. — Почему я не могу быть просто служанкой? Но ответа не было. Лишь тишина и далёкий бой дворцового колокола, отсчитывающий ночные часы. Имя Гуй Чжун снова всплыло в её сознании, и она почувствовала, что эта история, эта мёртвая императрица и её неосуществлённая мечта — всё это каким-то неведомым образом связано с ней. Она не знала как. Но чувствовала это всем нутром. И это чувство было хуже любого страха.