Пациент?

Темнота не была пустой. Она была плотной, как застывшая смола, и в ней что-то жило. Сначала — только звук: низкий, влажный, ритмичный. Чвак. Чвак. Будто кто-то месил грязь. Или нож входил в переспелый фрукт. Или что-то похуже. Боль пришла второй. Не острая — тупая, разлитая, как будто всё тело от макушки до пяток выжали и бросили сушиться на солнце. Особенно ныла правая рука: плечо горело огнём, а пальцы онемели и не слушались. Он попробовал пошевелить ими — и наткнулся на что-то мокрое, скользкое, тёплое. Пальцы сами сжались. Сквозь онемение пробилось ощущение гладкой, липкой поверхности — может быть, кожи. Чужой кожи. — М-м-м, — вырвалось из горла. Не слово. Стон. Он попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, будто к ним привязали грузила. Первое, что он увидел, — пол. Крупные доски паркета, тёмные от времени, с выщербленными углами. И на них — пятна. Тёмные, блестящие, растекающиеся неправильными картами. Одно из них начиналось прямо под его щекой и уходило куда-то в сторону, к силуэту. Он медленно поднял голову. Шея хрустнула, как сухая ветка. Перед глазами всё плыло — сказывалась долгая неподвижность или удар по голове, он не знал. Но он смог разглядеть это. Рядом с ним лежало тело. Человек. Небольшого роста. Одетая в светлую ткань — хлопок, может быть, или лён, теперь пропитанный чем-то бордовым, почти чёрным в тусклом свете. Грудь. Живот. Ткань была разорвана и прилипла к коже, и там, где она отходила, виднелась рваная рана — не одна, несколько. Три. Или четыре. Он сбился со счёта. Тело затрясло, а зрение начало расплываться. Что за чертовщина происходит?! Я должен посмотреть на лицо, — подумал он. Я должен узнать, кто это. Но тело лежало лицом вниз. Голова была повёрнута в другую сторону, и он видел только макушку — тёмные волосы, спутанные, с засохшими корками. Одна рука была выброшена в сторону, пальцы растопырены, будто человек пытался ухватиться за воздух. Другая — та, на которую он наткнулся, — лежала под ним. Он всё ещё сжимал её. Он отдёрнул ладонь, как от огня. И тогда увидел нож. Тот лежал на полу в нескольких сантиметрах от его правой руки. Клинок был узкий, длиной с ладонь, с желтоватой костяной рукоятью. На лезвии — тёмные потёки, уже подсохшие, с рваными краями. Рукоять была чистой. Слишком чистой. Будто кто-то вытер её. Он посмотрел на свою руку. Пальцы — все пять — были в красном. Ладонь — в красном. Запястье, рукав — всё было в красном, и это красное уже начинало липнуть и подсыхать, стягивая кожу. — Нет, — сказал он вслух. Голос сел, прохрипел, как у старого двигателя. — Нет, нет, нет. Он попытался встать. Опираясь на левую руку, подтянул колени к груди. Паркет был скользким — там, где пятна были ещё свежими, нога съезжала, и он чуть не упал лицом обратно в лужу. Силой удержал равновесие. Встал на четвереньки. Потом, тяжело дыша, выпрямился. Комната качнулась перед глазами. Небольшая гостиная. Старая люстра на потолке с одним уцелевшим плафоном — остальные разбиты, и осколки стекла валяются на полу, смешиваясь с тем, что он не хотел называть. Стены оклеены обоями в цветочек, выцветшими, с разводами. Диван, сдвинутый к стене. Журнальный столик на гнутых ножках. И на столике — фотография в рамке. Два лица. Одно из них смотрит прямо на него. Он сделал шаг к фотографии — и наступил босой ногой во что-то мягкое. Подошву обожгло холодом и слизью. Он опустил взгляд. Осколок стекла? Нет. Зубы. Выбитые зубы, лежащие в маленькой лужице. Три штуки. Коренные. Его вырвало. Он согнулся пополам, хватаясь за стену, и его вывернуло наизнанку — жёлчью, кислым, тем, чего не было в желудке. Когда спазмы прекратились, он вытер рот тыльной стороной ладони и замер. Надо звонить. В полицию. В скорую. Надо… Мысль оборвалась. Потому что он вдруг понял, что не помнит, как здесь оказался. Не помнит, чей это дом. Не помнит, который час. Не помнит даже, как его зовут.Паника накрыла с головой. Он заметался по комнате — споткнулся о ножку дивана, ударился бедром об угол столика, уронил рамку. Стекло разбилось. Он наступил на него, порезал пятку, но боли не почувствовал — только горячую струйку, стекающую по щиколотке. — Кто ты? — спросил он у тела, но тело молчало. Он опустился на колени рядом с ним. Руки тряслись. Он протянул их, чтобы перевернуть человека, посмотреть в лицо, — и в тот же миг свет в люстре моргнул. Раз. Два. И погас. Наступила полная темнота. Он замер, прислушиваясь к собственному дыханию — хриплому, рваному. Тишина была такой густой, что в ней можно было утонуть. И в этой тишине он услышал голос. Свой собственный. Но говорил не он. — Вспомнишь. Не сейчас. Потом. Ты не готов. — Кто здесь? — крикнул он в темноту. Никто не ответил. А потом свет зажёгся снова. Но комната была другой. Чистой. Сухой. Ни крови, ни тела, ни зубов, ни ножа. Только старый диван, целая люстра и фотография на столике — два улыбающихся лица. Он подошёл ближе. Мужчина и женщина. Женщину он не узнал. Мужчину — да. Это был он сам. Только моложе. И счастливее. Он посмотрел на свои руки. Чистые. Ни капли крови. Рубашка — белая, накрахмаленная — тоже была безупречна, если не считать того, что на животе расплылось тёмное влажное пятно, похожее на след от пролитого кофе. Но он знал, что это не кофе. Он провёл по пятну пальцем, поднёс к носу. Железо. Часы на стене показывали половину четвёртого утра. Или дня? За окном серело бесцветное, ни рассветное, ни закатное небо. На журнальном столике, там, где раньше стояла фотография, теперь лежал блокнот. Открытый. С одной записью: Элиас Верн, доктор. Приём в 10:00. Пациент: Адриан. Он не помнил, чтобы писал это. Но почерк был его. Он сел на диван, уронив голову в ладони. Пальцы наткнулись на что-то холодное за ухом — маленькая засохшая капля, приставшая к коже. Он стряхнул её на пол. Она упала на паркет и оставила крошечное красное пятнышко. — Элиас, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. — Меня зовут Элиас. Это не звучало как правда. Это звучало как роль, которую ему предстоит сыграть. Он закрыл глаза на секунду. А когда открыл — уже сидел в своём кабинете. Мягкое кресло. Запах кофе и бумаги. В углу — фикус в горшке. На стене — диплом. Всё на своих местах. Он даже не помнил, как добрался сюда. Не помнил, как переоделся в чистую рубашку. Не помнил, как заварил чай, который остыл и стоял на столе нетронутым. Напротив него, в кресле для пациентов, сидел мужчина. Тихий. Спокойный. В сером свитере, с аккуратным пробором в тёмных волосах. Он не стучался. Он просто был здесь, и Элиас почему-то не удивился. — Доктор Верн? — Голос у мужчины был низким, чуть хрипловатым, с ноткой тепла. — Вы сказали, что у вас есть для меня время. Я звоню уже третью неделю. Элиас моргнул. Он не помнил никаких звонков. Но кивнул — автоматически, профессионально, как учили. — Конечно. Простите, я… задумался. С чего начнём? Мужчина в сером свитере сложил руки на коленях. Длинные пальцы, чистые ногти. Никаких следов. Ничего, что могло бы выдать. — Меня зовут Адриан, — сказал он. И улыбнулся — той улыбкой, от которой по спине бегут мурашки, потому что она слишком правильная. Слишком спокойная. — Я убил человека. Точно не помню когда. И не помню кого. Но это было. Я чувствую это здесь. Он коснулся пальцем виска. — Вы поможете мне вспомнить, доктор? Элиас открыл рот, чтобы ответить — и вдруг почувствовал, как за ухом снова что-то кольнуло. Он провёл рукой. Пусто. Только крошечный рубец — откуда? — под пальцем. — Помогу, — услышал он собственный голос, словно со стороны. — Расскажите мне всё с самого начала. А за его спиной, на белом паркете кабинета, там, куда не падал свет, медленно проступало маленькое бурое пятно. Формой напоминающее отпечаток босой ступни. В комнате резко похолодало, атмосфера сгустилась и стало тяжело дышать. На небе сгустились тучи. Было странное ощущение чего-то неправильного во всей ситуации, но как профессионал своей сферы Элиас был обязан помочь. Тем более когда перед тобой такой интересный кейс.