Quod non videtur

Сиркеджи всегда встречал пассажировпромозглым декабрьским утром, и этот день не был исключением. Воздух над платформой дрожал от пара, вырывающегося из пасти локомотива, а свет только начинал пробиваться сквозь высокие арочные окна вокзала — жидкий, разбавленный Босфором, он ложился на мокрый перрон длинными голубоватыми полосами и не давал почти никакого тепла. Пахло угольной гарью, машинным маслом и солью, которую ветер приносил со стороны Золотого Рога. Этот запах смешивался с ароматом горячего хлеба, доносившимся из привокзальной пекарни, и горьковатым дымом чьей-то трубки. Одри Катарина Уолдорф стояла почти у края платформы и смотрела на состав «Восточного экспресса» с тем спокойствием, которое выработалось у неё за годы путешествий в одиночку: поезда не вызывали в ней трепета, они были лишь средством перемещения из точки А в точку Б, и она относилась к ним так же, как к любому другому инструменту: с уважением, но без романтики. Её саквояж, добротный, коричневой кожи, с латунными застёжками, которые она машинально проверяла большим пальцем, оттягивал руку, но она не перекладывала его в другую, потому что не хотела мять билет, зажатый в правой ладони. Пальто песочного цвета сидело на ней безупречно, подчёркивая стройную фигуру и прямую спину, и даже в этой утренней суете она выглядела так, будто сошла со страниц модного журнала, сама того не замечая. Платье под пальто, строгое, тёмно-зелёного оттенка, которое она выбирала накануне вечером с той тщательностью, которую посторонний мог бы принять за тщеславие, на самом деле было лишь привычкой к порядку — единственному, что оставалось незыблемым в мире, где всё остальное имело обыкновение рушиться в самый неподходящий момент. Она не была взволнована поездкой, но где-то под диафрагмой, глубоко и почти незаметно, шевелилось странное предчувствие — не тревога, нет, скорее ощущение того, что этот день запомнится ей надолго, что он выпадает из череды обычных дней, как выпадает из колоды карта, которую не ожидаешь вытянуть. Она не стала придавать этому значения, списав на усталость после трёх, почти бессонных ночей. Слева от неё, ярдах  в двадцати, двое мужчин остановились возле багажной тележки, и один из них — высокий, с копной чёрных кудрей, которые в этом утреннем свете отливали синевой, — запрокинул голову и рассмеялся над чем-то так искренне и громко, что несколько пассажиров, сновавших мимо с чемоданами, невольно обернулись.  Давид Марк Блэквуд привык смеяться так. Он смеялся, запуская пальцы в свою шевелюру, и кудри, пружиня, падали обратно на лоб, придавая ему вид человека, который только что проснулся и ещё не смотрелся в зеркало, хотя на самом деле он проснулся два часа назад и уже успел выпить две чашки турецкого кофе в буфете вокзала. Его тёмно-синие брюки, широкие, в духе времени, но скроенные явно у хорошего портного, и рубашка того же оттенка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, выдавали в нём человека со вкусом, но без чопорности — он одевался так, чтобы чувствовать себя удобно, а не чтобы производить впечатление, хотя впечатление производил неизбежно. Он был красив той особенной мужской красотой, которая не бросается в глаза сразу, но, однажды замеченная, уже не отпускает: правильные черты, тёмные глаза, спокойное выражение лица, которое контрастировало с его манерой говорить много и охотно, и эта лёгкая небрежность в одежде и причёске, которая не портила, а лишь добавляла шарма и делала его похожим на человека, которому всё даётся без усилий. Рядом с ним стоял брюнет, в котором чувствовалась внутренняя сила, которая не нуждалась в демонстрации: он стоял, слегка расставив ноги, засунув одну руку в карман безупречного пиджака, и в этом жесте не было ни вызова, ни позёрства, только спокойная уверенность человека, который привык полагаться на себя. Мальбонте Асан Хатаев — тот, кого Одри знала заочно по рассказам Вики, но никогда не видела воочию, и теперь, рассматривая его искоса, она отметила про себя, что описания подруги были на удивление точны, хотя Вики обычно склонна к преувеличениям. Его костюм, тёмно-серый, с тонкой светлой полоской, сидел идеально, но верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, и это была единственная уступка неформальности, которую он себе позволял. Черты лица — прямые, правильные, с небольшой горбинкой на носу, придававшей облику характер, — казались высеченными из тёмного мрамора, но в уголках губ таилась полуулыбка, адресованная Давиду, и эта полуулыбка делала его живым, почти тёплым. Он слушал друга, склонив голову чуть набок, и время от времени качал головой, но ничего не говорил, и в этом молчании было больше участия, чем в иных словах. Одри перевела взгляд на часы, висевшие над расписанием, и в этот момент услышала своё имя, произнесённое знакомым голосом, который она узнала бы из тысячи. — Одри! Одри, я здесь! Виктория Мелания Уокер — Вики — пробиралась сквозь толпу с грацией, которой невозможно научиться, с ней можно только родиться, и её пепельные волосы, сегодня распущенные мягкими волнами по плечам, развевались на ходу, хотя ветра на платформе почти не было. Она была в дорожном костюме цвета слоновой кости, который подчёркивал её худощавую фигуру, и её серо-голубые глаза сияли так, словно она только что узнала какую-то невероятно хорошую новость и ещё не успела никому её рассказать. Они обнялись крепко, по-настоящему, и от Вики пахло жасмином и чем-то ещё, едва уловимым, что Одри всегда ассоциировала с беззаботностью — с теми временами, когда они были младше и проводили долгие вечера в кофейнях Лондона, споря о литературе и о том, стоит ли Вики принимать предложение того рыжего адвоката, которое она в итоге, конечно, не приняла. — Ты не представляешь, кого я встретила пять минут назад, — заговорила Вики, отстраняясь и поправляя прядь, выбившуюся из причёски, но делая это так, словно поправлять было нечего, просто ей нужно было занять руки. — Вернее, представляешь. Вернее, нет, не представляешь, потому что я сама не ожидала. Мальбонте! Мальбонте собственной персоной, стоит на этом самом перроне, и я чуть не сбила его с ног, когда увидела. Она говорила быстро и чуть громче, чем требовалось, и Одри узнавала в этом свою подругу прежних лет: ту Вики, которая всегда была чуть громче, чуть быстрее, чуть ярче, чем того требовали приличия, но именно за это её и любили. — Тот самый? — уточнила Одри, хотя уже догадалась, что речь идёт именно о нём, и бросила взгляд в сторону двух мужчин, которые теперь, заметив Вики, двинулись к ним. — Он самый, — подтвердила Вики, и в её голосе прозвучала нотка, которую Одри не могла не заметить: лёгкая, почти игривая, но под ней пряталось что-то ещё, что-то более глубокое. — Он меня бесит. Он совершенно невыносим. Ты знаешь, что он ни разу не согласился со мной по делу Эшфорда, хотя я была права с самого начала? Ни разу, Одри. Я говорила ему: «Маль, улики указывают на сообщника, а не на дворецкого», а он смотрел на меня своим этим взглядом и молчал. Просто молчал, представляешь? — Ты назвала его Маль? — спросила Одри, приподнимая одну бровь ровно настолько, чтобы это можно было счесть за удивление, но не настолько, чтобы это выглядело как осуждение. — Он сам попросил, — отмахнулась Вики, и в этом жесте было ровно столько же смущения, сколько бравады. — Сказал, что его полное имя — это слишком долго для человека, который “спорит со мной по два часа без перерыва”. Мне так удобнее. К тому моменту, как она закончила фразу, Мальбонте и Давид подошли достаточно близко, чтобы Вики могла представить их, и она сделала это с той непосредственностью, которая была её визитной карточкой. — Маль, это Одри Уолдорф, мой самый близкий друг, так что будь с ней повежливее, чем со мной, хотя бы для разнообразия. Одри, это Мальбонте Хатаев, мой невыносимый оппонент по уголовному праву и, по совместительству, человек, который считает, что молчание — лучший аргумент в споре. Мальбонте перевёл взгляд на Одри, и она почувствовала, как этот взгляд скользнул по её лицу — быстро, оценивающе, но без назойливости, как у человека, который привык составлять мнение о людях за первые несколько секунд и редко ошибался. Его глаза, тёмные и глубокие, задержались на ней ровно на мгновение дольше, чем того требовала простая вежливость, и Одри не отвела взгляд, потому что не привыкла отводить взгляд первой. Он кивнул — сдержанно, но не холодно, и в этом кивке было что-то, что она не смогла расшифровать сразу, но что оставило ощущение интереса, приглушённого, как звук шагов по ковру. — Мисс Уолдорф, — произнёс он негромко, и его голос оказался именно таким, каким она его представляла по рассказам Вики: низким, с лёгкой хрипотцой, как будто он только что проснулся или долго молчал. — Вики говорила о вас. Приятно наконец познакомиться с вами лично. В его тоне не было ни лести, ни излишней теплоты, но именно это отсутствие старания понравиться почему-то расположило Одри больше, чем любые комплименты. Она ответила ему лёгкой улыбкой — вежливой, но не натянутой, — и перевела взгляд на его спутника, который к тому моменту уже успел перекинуться с Вики парой фраз и теперь смотрел прямо на неё. Давид Блэквуд стоял, сунув руки в карманы брюк, и на его губах играла та же лёгкая улыбка, с которой он смеялся несколькими минутами ранее, но теперь в ней появилось что-то новое: любопытство, смешанное с удивлением, как будто он не ожидал увидеть на этом перроне никого, кто мог бы привлечь его внимание, и вдруг обнаружил, что ошибся. Их взгляды пересеклись, и это длилось долю секунды, но за эту долю секунды Одри успела заметить, что его тёмные глаза не просто смотрят на неё: они её изучают, быстро и цепко, и в них мелькает что-то, что она не могла назвать, но что заставило её на мгновение забыть про саквояж, оттягивающий руку. — Мой лучший друг, которому я бы доверил свою жизнь, Давид Марк Блэквуд, — представил его Мальбонте, и в его голосе, обычно ровном, проскользнула тёплая нотка, которую Одри отметила про себя как свидетельство того, что эти двое действительно близки, а не просто путешествуют вместе. — Давид, это Виктория Уокер и Одри Уолдорф. Давид вынул руку из кармана и протянул её сначала Вики — та пожала её быстро и энергично, что-то сказав про общих знакомых, о которых Одри не знала, а затем — Одри. Его ладонь оказалась тёплой и сухой, а рукопожатие — крепким, но не нарочитым, таким, каким обмениваются люди, которые не пытаются ничего доказать друг другу. Он задержал её руку в своей на долю секунды дольше, чем было принято, и Одри почувствовала, как кончики его пальцев слегка скользнули по её запястью, прежде чем он отпустил её. Она не была уверена, было это случайностью или нет, но что-то в выражении его глаз — спокойном, но слишком внимательном для случайного знакомства — подсказывало ей, что нет, не было. — Мисс Уолдорф, — сказал он, и в его голосе, низком и слегка насмешливом, прозвучала интонация, которая ей не понравилась и понравилась одновременно. — Вы едете в Париж или дальше? — В Париж, — ответила она ровно, поправляя ремешок саквояжа на плече. — А вы, мистер Блэквуд? — Тоже Париж, — он снова улыбнулся, на этот раз шире, и его кудри качнулись, когда он слегка наклонил голову. — А оттуда — в Лондон, по делам. Мальбонте пытался убедить меня, что Стамбул — это город, где можно забыть о работе, но, кажется, забыть о ней невозможно нигде, если ты адвокат. — Вы адвокат? — спросила Одри, и в её вопросе прозвучало что-то среднее между вежливым интересом и искренним удивлением, потому что Давид Блэквуд не производил впечатления человека, который проводит дни в судах и библиотеках. — Барристер , — уточнил он с той лёгкостью, с которой говорят о вещах, не имеющих особого значения, и снова провёл рукой по волосам, отбрасывая кудри со лба, которые тут же вернулись на место. — Уголовные дела, как и Маль, но специализируюсь на преступлениях, связанных с наследством и имуществом. Скучно, знаю. Зато есть повод читать завещания покойных аристократов и находить там строчки, от которых наследники бледнеют. — Это звучит не так уж скучно, — заметила Одри, и в её голосе проскользнула искра сарказма, тонкая, как лезвие. — Бледнеющие наследники — это, должно быть, зрелище, которое стоит увидеть хотя бы раз. Он рассмеялся — коротко и искренне, и его смех эхом отразился от сводов вокзала, смешиваясь с гудком локомотива, который как раз в этот момент возвестил о начале посадки. Пассажиры вокруг засуетились, подхватывая чемоданы, и носильщики в униформе засновали между ними, предлагая помощь, от которой никто не отказывался. Одри заметила, как пожилая дама в элегантном, но явно поношенном пальто с меховым воротником прошла мимо них, прижимая к груди потёртый кожаный портфель с такой осторожностью, словно внутри находилось что-то невероятно ценное, и на мгновение их взгляды встретились — дама посмотрела на неё, и в её глазах, бледно-голубых, выцветших от возраста, промелькнуло что-то похожее на узнавание, хотя они никогда не встречались раньше. — Похоже, нам пора, — сказала Вики, беря Одри под руку. — Мы с Одри едем вместе, Маль, так что не скучай. Утебя есть Давид, с которым можно обсуждать параграфы и прецеденты до самого Парижа. — Мы обсуждаем не только параграфы, — отозвался Мальбонте, и в его голосе, по-прежнему негромком, мелькнуло что-то, что заставило Вики на мгновение замолчать, а затем улыбнуться: не той бойкой улыбкой, которой она встречала их на перроне, а другой, более мягкой. — Иногда мы говорим о литературе. Давид, например, считает, что «Улисс» Джойса — это величайший роман столетия, а я полагаю, что он просто боится признаться, что не дочитал его до конца. — Я дочитал, — возразил Давид с притворным возмущением, прижимая руку к сердцу. — Просто некоторые главы я читал по диагонали. — Это называется «не дочитал», — резюмировала Вики и, подмигнув Одри, потянула её в сторону вагона. Посадка прошла быстро и организованно, как всегда на «Восточном экспрессе», где персонал был вышколен до такой степени, что, казалось, мог бы обслуживать саму королеву, если бы та вдруг решила прокатиться из Стамбула в Париж. Проводник в ярко-синей униформе с золотыми пуговицами проверил их билеты и указал на вагон первого класса — предпоследний в составе, — и Одри, поднимаясь по ступенькам в тамбур, бросила взгляд назад, на перрон, где остались носильщики, провожающие и стамбульское утро. Давид и Мальбонте шли следом, и она слышала их голоса, доносившиеся из-за спины. Вагон первого класса встретил их запахом полированного дерева, кожи и едва уловимого аромата лаванды, который исходил от маленьких саше, развешанных по стенам коридора. Узкий проход вёл мимо купе, каждое из которых было обозначено медной табличкой с номером, и свет, проникавший сквозь окна с тяжёлыми бархатными портьерами, ложился на ковровую дорожку бордового цвета длинными прямоугольниками. Одри нашла своё купе — номер семь, — открыла дверь и вошла внутрь. Оно было небольшим, но уютным: диван, обитый тёмно-зелёным бархатом, столик у окна, на котором стояла лампа с абажуром из слоновой кости, и небольшой шкаф для багажа. Она поставила саквояж на пол, сняла пальто и повесила его на крючок у двери, а затем села на диван и посмотрела в окно — на перроне всё ещё толпились люди, но локомотив уже дал второй гудок, и где-то в глубине состава послышался скрежет металла, означавший, что колёса скоро придут в движение. В дверь постучали — негромко, но настойчиво, — и, прежде чем Одри успела ответить, дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Вики. — Я в восьмом купе, прямо рядом с тобой, — сообщила она, просовывая голову внутрь. — Маль и Давид — в девятом и десятом, так что весь конец вагона наш. Ты представляешь? Мы будем сидеть в вагоне-ресторане до полуночи и я наконец утру нос Малю! Я уже договорилась с проводником, он сказал, что сегодня мало пассажиров и столик у окна наш. — Ты договорилась с проводником? — переспросила Одри, и в её голосе прозвучало веселье, смешанное с укоризной. — Мы в поезде пять минут, а ты уже всех организовала. — Я не организовывала, я просто спросила, — Вики пожала плечами и улыбнулась своей заразительной улыбкой, от которой невозможно было не улыбнуться в ответ. — Ладно, я организовывала. Но это же хорошо, правда? Ты, я и два скучающих адвоката, которые будут спорить о Джойсе и прецедентах. Что может быть веселее? — Я бы предпочла почитать, — сказала Одри, но в её голосе не было убеждённости, и Вики это знала. — Почитаешь позже, — отмахнулась подруга. — Сейчас идём. Поезд отправляется через пять минут, я хочу увидеть, как Босфор исчезает за окном. Это, знаешь ли, одна из тех вещей, которые нужно увидеть хотя бы раз. Одри вздохнула, но встала и последовала за Вики в коридор, где они остановились у окна, выходящего на восток, туда, где за городом угадывалась тёмная полоса пролива. Через минуту к ним присоединились Мальбонте и Давид — Маль встал рядом с Вики, и та что-то тихо сказала ему, на что он ответил коротко и тоже тихо, так что слов было не разобрать, а Давид остановился по другую сторону от Одри, достаточно близко, чтобы она чувствовала исходящий от него запах — сандал и что-то ещё, цитрусовое, как будто он пользовался одеколоном, но совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это было заметно, но не навязчиво. — Вы часто путешествуете поездом, мисс Уолдорф? — спросил он, глядя в окно, но чуть повернув голову в её сторону. — Достаточно часто, — ответила она, не отрывая взгляда от перрона, где последние пассажиры поднимались в вагоны. — Но «Восточным экспрессом» еду впервые. — Значит, это особенное путешествие, — он произнёс это не как вопрос, а как утверждение, и в его голосе прозвучала та же лёгкая насмешка, которую она уже слышала на перроне. — Первый раз на легендарном поезде — это почти как первый раз в опере или первый раз на скачках. Нужно запомнить каждую деталь. — Я не уверена, что запоминание деталей делает путешествие особенным, — возразила она, поворачиваясь к нему и встречая его взгляд. — Иногда именно забытые детали и создают то впечатление, которое остаётся надолго. Когда не помнишь, какого цвета были занавески или что подавали на ужин, но помнишь, как пахло в коридоре и как стучали колёса на стыках рельсов. Он посмотрел на неё с интересом, и его улыбка, до этого момента лёгкая и рассеянная, стала чуть более сосредоточенной, как будто она сказала что-то, что он не ожидал услышать. — Это очень точное наблюдение, — сказал он медленно, словно пробуя её слова на вкус. — Вы по профессии писательница или философ? — Ни то, ни другое, — она позволила себе лёгкую улыбку. — Я преподаю историю искусства в Лондонском университете. Там не учат философии, но учат смотреть на вещи под разными углами. — История искусства? — он приподнял бровь, и в этом жесте было что-то мальчишеское, что не вязалось с его взрослой, уверенной внешностью. — Это многое объясняет. — Что именно? — То, как вы стоите, — ответил он просто, и его взгляд скользнул по её осанке, по тому, как прямо она держала спину, по тому, как её пальцы лежали на поручне у окна — легко, но с той точностью, которая выдавала привычку к контролю. — У вас осанка человека, который провёл много часов в музеях, разглядывая картины. Это заметно. Она не нашлась, что ответить — не потому, что была смущена, а потому, что он был прав, и эта правота, высказанная так просто и без попытки польстить, застала её врасплох. К счастью, в этот момент поезд дёрнулся и медленно, с протяжным скрежетом, начал движение, и все четверо замолчали, глядя, как перрон начинает уплывать назад, как фигуры провожающих становятся меньше и меньше, пока не исчезают совсем, уступая место серым окраинам Стамбула, а затем — холмам, покрытым жухлой декабрьской травой. Поезд набирал скорость, и стук колёс становился всё более ритмичным, убаюкивающим, и Одри, прислонившись лбом к холодному стеклу, думала о том, что её предчувствие, то самое, которое шевельнулось под диафрагмой на перроне, не исчезло, а только усилилось, и теперь к нему примешалось что-то новое: любопытство, острое и неожиданное, как запах сандала, который всё ещё витал в воздухе рядом с ней.