Под тяжестью старых теней

      Римус уже не помнил, когда спал по-настоящему. Казалось, это было в другой жизни.       Они с Тэдом уже сделали столько, что просто не укладывалось в голове. Они выбрали цветы: белые лилии, которые Лили обожала, и простые одуванчики для Джеймса, потому что он на дух не переносил пафос. Гробы. Даже произнести это слово вслух казалось Римусу неправильным. А потом и само место – тихое кладбище в Годриковой Впадине, под сенью старого дуба.       Он организует похороны собственных друзей. Эта мысль билась в голове, как заклинание, которое невозможно отменить. Каждый громкий звук отдавался в висках, каждая секунда тишины казалась затишьем перед бурей. Всё казалось неправильным. Не настоящим.       Тэд шёл чуть впереди, не оборачиваясь, не торопя, и Римус был ему за это безмерно благодарен. Как бы Римус не хотел это признавать, но он бы не справился один. Не сегодня. Слишком много воспоминаний, слишком много эмоций. Слишком.       Когда впереди показался дом, сердце пропустило удар.       Со стороны было не видно, что прошлой ночью здесь что-то случилось. Но Римус знал. Он смотрел на дом, и тот смотрел на него в ответ: разбитое окно второго этажа чёрной пустотой напоминало о том ужасе. Входная дверь, распахнутая настежь, всё ещё ждала тех, кто никогда больше не вернётся.       Он остановился у калитки и вцепился в холодный металл так, что побелели костяшки. Ноги стали ватными. На секунду он снова увидел Джеймса, на пороге, с открытыми глазами, с очками, треснувшими прямо посередине, будто кто-то хотел разломить мир пополам.       Римус сглотнул, но ком в горле не ушёл. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, готовый лопнуть в любой момент. Через мгновение видение рассеялось. На пороге никого не было.       Как у него получилось тогда? Как заставил себя войти в этот дом? Как поднялся по лестнице? Как он сумел забрать Гарри, тёплого, живого, захлёбывающегося плачем, и Сириуса, почти невесомого, с потухшим взглядом и в чужой мантии, которая была ему так велика? Сейчас это казалось невозможным. Сейчас он стоял у калитки и дрожал – от холода, от усталости, от всего сразу. И не мог заставить себя сделать шаг.       – Римус, – тихо позвал Тэд.       Он не спрашивал «ты в порядке», не спрашивал «может, я сам». Просто напомнил, что он здесь и Римус не один.       Римус заставил себя разжать пальцы, отпустить калитку и шагнуть вперёд. Потом ещё раз. И ещё. Ноги несли его через двор, по дорожке, к крыльцу, а внутри всё звенело от напряжения, как натянутая до предела струна.       Они почти дошли до двери, когда из темноты дома послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице, медленно, тяжело, явно не заботясь о том, чтобы остаться незамеченным. Через несколько секунд в проёме двери появилась фигура.       Снейп.       Рука Римуса дёрнулась к палочке быстрее, чем он успел подумать. Снейп. Здесь. В доме Джеймса и Лили. Его лицо было бледным до синевы, а глаза – красные, воспалённые, с влажными дорожками на щеках. Он замер на секунду, встретившись взглядом с Римусом, и что-то дрогнуло в его лице, что-то, чего Римус никогда раньше не видел. Но уже в следующее мгновение это исчезло, сменившись привычной маской ледяного презрения.       Ни слова. Ни звука. Только этот взгляд, острый, как лезвие, полный такого неприкрытого отвращения, что Римус почувствовал, как внутри закипает ярость.       Что он здесь делает? Что этот Пожиратель, этот предатель, мог искать в доме, где только что убили Лили и Джеймса?       Снейп шагнул с крыльца, обходя Римуса, как обходят грязь на дороге, и через секунду с тихим хлопком аппарировал, оставив после себя только холодный воздух.       – Какого чёрта… – голос Римуса сорвался на рычание. Он резко обернулся к Тэду. – Что он здесь делал?! Ты видел? Он был внутри, ходил там, где…       – Римус, – спокойно сказал Тэд, подняв руку. – Он с нами. Снейп – шпион Дамблдора. Он был в рядах Пожирателей, но работал на Орден.       Римус моргнул. Слова Тэда не укладывались в голове.       – Что?.. Откуда ты…       – Собрание, – коротко ответил Тэд. – Пока вы с Сириусом были в лесу. Нас собрали, всех. Дамблдор рассказал. Снейп – двойной агент. Он передавал нам информацию всё это время.       Кровь стучала в висках Римуса. Он хотел что-то сказать, что угодно, но слова застревали в горле. Ярость всё ещё кипела в груди, но теперь она смешивалась с чем-то другим, горьким и тяжёлым, чему он не мог подобрать названия. Слишком много всего.       Он резко зажмурился, отсекая образ Снейпа, отсекая дрожь в пальцах и холод, ползущий по позвоночнику. Потом открыл глаза и, не оборачиваясь, шагнул в дом.       Тишина ударила по ушам. Так тихо здесь никогда не было. Их дом всегда был полон звуков: смеха, споров, музыки, детского лепета, шипения чайника, шагов. Теперь здесь стояла только тишина, глубокая, мёртвая, и каждый его шаг отдавался от стен гулким эхом.       Римус остановился посреди прихожей и медленно выдохнул. Ему показалось, что он слышит голос Лили где-то наверху – «Римус, ты как раз вовремя, я только что заварила чай». Но наверху было темно. И тихо.       Он стиснул зубы и заставил себя двигаться дальше.       На кухне всё ещё стояла пара кружек с недопитым чаем. Римус остановился на пороге, увидев их, и почувствовал, как внутри что-то болезненно дёрнулось.       Он подошёл ближе. Чай давно остыл, на поверхности плавала тонкая плёнка заварки. Одна из кружек, та, что с потёртым львом, стояла на самом краю стола. Кружка Джеймса. Он всегда пил из неё, всегда оставлял на самом краю, и Лили вечно ругалась, что он её разобьёт. Не разбил. Не успел.       Римус протянул руку и коснулся ободка. Холодный. Он поднёс кружку к лицу. Запах был слабым, почти выветрившимся, но ещё можно было различить нотки того самого чая, который Джеймс заваривал каждое утро: крепкий, с яблоком и шиповником, который Лили называла «стариковским», а он только смеялся и пил его литрами. Римусу показалось, что он вновь слышит эту улыбку в его голосе, этот заразительный смех, будто Джеймс сейчас стоит у него за спиной.       Он поставил кружку на стол. Движение вышло слишком резким и чай выплеснулся через край, и тонкая струйка потекла по столу. Римус посмотрел на неё, но теперь это был просто чай, просто кружка. Всё, что осталось от человека, которого он знал с одиннадцати лет.       В раковине сиротливо лежали тарелки с их последнего ужина. Лили так и не успела их помыть. Она, наверное, собиралась сделать это после того, как уложит Гарри. Или попросить Джеймса. Они всегда спорили, чья очередь мыть посуду, и Лили всегда побеждала, потому что Джеймс не мог ей отказать. Никогда не мог.       Римус смотрел на эти тарелки, на засохшие остатки еды, и вдруг поймал себя на мысли: они так и останутся здесь. Никто не придёт и не вымоет их. Никто не скажет: «Джеймс, твоя очередь». Потому что Джеймса больше нет. И Лили больше нет. И этот дом теперь – музей их последнего дня.       Он зажмурился и заставил себя дышать. Медленно. Размеренно. Как учил его когда-то отец, когда после полнолуний ему хотелось выть от боли и бессилия.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Не помогало. Ком в горле никуда не делся, только стал ещё тяжелее.       На тумбочке у края стола стояла детская бутылочка. Маленькая, с выцветшим рисунком, кажется, оленёнок. На донышке ещё оставалось несколько капель молочной смеси. Римус взял её в руки, осторожно, как берут хрупкую реликвию, и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Лили держала эту бутылочку в последний раз, быть может, за час до того, как… Она кормила Гарри, прижимала его к себе, не зная, что он её больше никогда не увидит. И вот теперь эта бутылочка лежит у него в руке, холодная, пустая, почти невесомая. Последнее, что осталось от её заботы о сыне. Последнее, что она дала ему перед тем, как уйти навсегда.       Он опустил бутылочку в сумку. Она легла на дно с тихим стеклянным звоном, и этот звук показался ему оглушительным.       Горло сдавило, и он зажмурился, пытаясь удержать слёзы. Сейчас не время.       Он глубоко вздохнул, открыл глаза и направился к лестнице. Он поднимался медленно, ступенька за ступенькой, и каждая отдавалась глухой болью в груди.       Стена вдоль лестницы была увешана фотографиями. Их фотографиями. Римус останавливал взгляд на каждой и не мог заставить себя идти дальше. Но и не смотреть не мог. Это было похоже на добровольную пытку.       Вот радостный Джеймс машет рукой, запрокидывая голову в своём вечном беззвучном смехе. Вот фотография со свадьбы, Лили в белом платье, сияющая, с букетом лилий и одуванчиков в руках. Римус вспомнил, как она волновалась перед церемонией, как поправляла причёску дрожащими пальцами.       Вот Гарри, только-только родившийся, крошечный свёрток на руках у Лили, и она смотрит на сына с такой нежностью, что у Римуса перехватило дыхание. Он помнил тот день. Помнил, как Джеймс не мог усидеть на месте, как он бегал от камина к окну и обратно. Помнил, как Лили плакала, не от боли, не от усталости, а от счастья.       А вот Сириус с Джеймсом, оба в парадных мантиях, тоже в день свадьбы, Джеймс что-то шепчет ему на ухо, и Сириус смеётся. Живой, с искрами в серых глазах, которые сейчас казались такими далёкими.       Римус задержался на этой фотографии дольше, чем на остальных. Он смотрел на Сириуса и чувствовал, как в груди что-то медленно, мучительно ноет. Сириус выжил. Но тот смех, те искры в глазах, та лёгкость – где они теперь? Вернутся ли когда-нибудь?       Римус провёл пальцами по стеклу, за которым смеялся Сириус. Стекло было холодным. И этот холод, казалось, пробирался прямо под кожу, в самое сердце.       А потом он увидел её. Ту самую фотографию, где они были вчетвером. Джеймс, он сам, Сириус. И Питер. Маленький, круглолицый Питер стоял рядом с ними и улыбался, беззаботно, почти счастливо, как будто он был одним из них. Как будто он был их другом. Римус почувствовал, как челюсть сжимается сама собой. Он хотел отвести взгляд – и не мог.       Крыса. Предатель.       Он смотрел в это улыбающееся лицо и чувствовал, как внутри поднимается звериная ярость. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Горечь. Потому что когда-то, много лет назад, он стоял рядом с этим человеком, считал его другом и не знал, чем всё закончится.       Он осторожно снял рамки одну за другой, достал фотографии и сложил их в сумку, туда же, где уже лежала детская бутылочка. Фотографию с Питером он убрал под остальные, лицом вниз. Гарри не обязательно знать. Пока что. Может быть, никогда.       Он постоял ещё несколько секунд, глядя на опустевшие рамки на стене, и двинулся дальше. В детскую. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего.       Римус перешагнул через порог детской.       На мгновение, всего на одно короткое, обманчивое мгновение, ему показалось, что он снова видит Лили. Она стояла у двери, раскинув руки, заслоняя собой кроватку. Рыжие волосы рассыпались по плечам. Зелёные глаза смотрели прямо перед собой, но не с мольбой, не со страхом, а с той отчаянной, несокрушимой решимостью. Она не отступила. Она стояла здесь, на этом самом месте, и не сдвинулась. Даже когда было уже поздно. Даже когда уже ничего нельзя было изменить.       Видение рассеялось. У двери никого не было. Только тёмное пятно на полу, там, где она упала.       Римус опустился на корточки рядом с этим пятном. Протянул руку, но не коснулся. Просто провёл ладонью над ним, чувствуя холод, который до сих пор исходил от этого места. Магический холод, неестественный, не исчезающий даже спустя время.       Она умерла здесь. В этой комнате. В нескольких футах от кроватки сына. И Сириус видел это. Стоял в той же комнате, смотрел, как она падает, как зелёный свет заливает детскую, и всё равно остался жив. Всё равно нашёл в себе силы связаться с Римусом по зеркалу. Всё равно держится сейчас.       Как? Как он всё ещё держится?       Римус не переставал восхищаться им. Не переставал спрашивать себя – смог бы он сам пройти через такое и не рассыпаться? Сириус прошёл через ад, плен, пытки, Метку, смерть друзей, и всё равно взял Гарри на руки. Всё равно улыбнулся, когда малыш назвал его «Сиу». Всё равно продолжал держаться.       Римус заставил себя подняться и оглядеть комнату. Взрывная волна выбила часть стены у кроватки, разбросала игрушки по полу, расколола оконное стекло. Чёрное, обугленное пятно на полу – там, где стоял Волдеморт, – до сих пор напоминало о случившемся. Римус посмотрел на него и на секунду снова увидел Сириуса. Бледного как смерть, с пустыми глазами, в чужой чёрной мантии с меткой на руке.       Он выглядел таким беззащитным. Таким сломленным. Римус тогда на мгновение испугался: это конец. Он больше никогда не услышит его смех. Никогда не увидит искру в его серых глазах. Никогда не почувствует его пальцев на своей ладони.       Но искра вернулась. И смех тоже. И пальцы, дрожащие, забинтованные, всё ещё касались его руки. И сейчас, стоя в разрушенной детской, Римус вдруг почувствовал что-то помимо боли. Благодарность. За то, что Сириус жив. За то, что он всё ещё здесь. За то, что он продолжает держаться, несмотря ни на что.       Римус опустился на корточки и подобрал с пола игрушечного гиппогрифа. Маленького, с серой шёрсткой и оранжевыми глазами-бусинами. Сириус выбирал его целую вечность, они тогда обошли весь «Гэмбл и Джейпс», и Сириус отверг, кажется, десяток игрушек, прежде чем его взгляд упал на этого гиппогрифа. «Смотри, Муни, – сказал он тогда, и его глаза горели тем самым, прежним озорным огнём, – у него крылья, как у настоящего. Представляешь, как Гарри будет с ним играть?». А потом всё равно взял ещё с десяток других игрушек, потому что не мог остановиться. Но гиппогрифа Гарри любил больше всего.       Сейчас у игрушки было отломано крыло. Оно валялось чуть поодаль, среди обломков штукатурки и осколков стекла. Римус подобрал и его. Повертел в пальцах, чувствуя, как шершавая ткань царапает подушечки.       Римус достал палочку и с невербальным Репаро починил игрушку.       Он аккуратно положил её в сумку, к бутылочке и фотографиям.       Потом подошёл к кроватке. Маленькой, деревянной, с резными бортиками. Джеймс вырезал их сам, потому что хотел, чтобы у сына была «кроватка, как у будущего игрока сборной» с крошечными снитчами на углах. Получилось кривовато, но Лили сказала, что это лучшая кроватка в мире. Римус провёл ладонью по дереву. Оно было холодным, но хранило тепло их рук, он чувствовал это почти физически. Каждую царапину, каждый неровный срез, каждую каплю лака, которую Джеймс пролил и потом ругался, а Лили смеялась.       Он достал палочку и коснулся её кончиком бортика. «Редуцио». Кроватка дрогнула и сжалась до размера небольшой коробки. Римус осторожно поднял её и убрал в сумку.       Затем повернулся к комоду. В нижнем ящике Лили хранила детские вещи. Он выдвинул его и замер. Аккуратно сложенные распашонки, крошечные носочки, несколько ползунков. Римус поднёс одну из распашонок к лицу и вдохнул. Запах ударил в нос, и перед глазами на секунду вспыхнуло: Гарри на руках у Лили, крошечные пальчики цепляются за её воротник, она смеётся чему-то, что сказал Джеймс. Живые. Все они были живы.       Он резко опустил распашонку. Не сейчас. Он заставил себя дышать. Медленно. Размеренно. Вдох. Выдох.       Потом он увидел плед. Маленький, вязаный, с узором из оленей. Лили вязала его сама, ещё до родов, и писала Римусу, что боится не успеть. Успела.       Римус провёл пальцами по шерстяным петлям, неровным, где-то слишком тугим, где-то слишком свободным. Лили не была мастерицей, но она старалась. Она всегда старалась.       Он бережно сложил плед, добавил несколько распашонок, носочки и ползунки. Потом заметил на полке над комодом стопку детских книг. «Сказки барда Бидля» с загнутым уголком на любимой сказке Джеймса. Несколько маггловских книжек, которые Лили привезла из своего дома, с картинками зверей и простыми стишками. Римус взял их все.       Он обвёл взглядом комнату в последний раз. Разбитое окно. Чёрное пятно на полу. И больше ничего. Всё, что осталось от этой комнаты, теперь лежало в его сумке.       – Я позабочусь о нём, – прошептал он в пустоту. – Обещаю.       И, не оборачиваясь, направился к лестнице. Римус спускался медленно, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся глухой болью в груди. В сумке лежали вещи Гарри. Кроватка, уменьшенная заклинанием. Плед с оленями. Бутылочка с каплями смеси. Фотографии, на которых они все ещё были живы. Каждая вещь тянула вниз, как камень.       Тэд ждал его внизу, у двери. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел куда-то в сторону, то ли давая Римусу пространство, то ли просто не зная, что сказать. Когда Римус спустился, Тэд повернулся к нему и тихо произнёс:       – Ты справился, Римус. Это было тяжело, но ты справился. Я знаю, это нелегко – потерять друзей, но ты делаешь всё, что нужно. Ты молодец.       Что-то в этих словах ударило Римуса сильнее, чем любое заклятие.       – Молодец? – голос прозвучал глухо, но в нём уже дрожала та самая струна, готовая лопнуть. – Ты думаешь, я молодец?!       Он резко взмахнул рукой, и сумка с глухим стуком упала на пол.       – Я собираю вещи, будто это хотя бы что-то значит. Я хожу по их дому. Чувствую их запах, будто они просто в соседней комнате. Но их больше нет. Джеймс умер. Лили мертва. И всё, что осталось – это Гарри. А я даже не знаю, как быть родителем. Я не готов, Тэд! Я не хотел этого!       Он тяжело дышал, плечи вздымались, а пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, не находя себе места.       – Я не представляю, как Сириус держится. Тэд, я так хочу к нему прикоснуться, поцеловать его, но не могу! Ты знаешь, что с ним делали? Это… Это не должен был пережить никто. Его пытали. Кто-то взял моё лицо, и он… – голос сорвался, но Римус заставил себя закончить, – он изнасиловал его, Тэд. И Сириус… Он выжил после этого. Он всё ещё держится.       По его щекам текли слёзы, но он не замечал их. Он смотрел на Тэда и не видел его – перед глазами стояли лица тех, кого он потерял, и тех, кого боялся потерять.       – Тэд, я не знаю, как я буду жить дальше. Я стараюсь, ради него, ради Гарри. Но я не могу видеть его таким. Он боится меня, дрожит. Иногда мне кажется, что он смотрит на меня и видит только того насильника.       Тэд молчал. Он не отшатнулся, не обиделся, не стал оправдываться. Просто стоял и смотрел на Римуса, спокойно, без страха, без осуждения.       А потом Тэд медленно подошёл к нему, положил руку на плечо и чуть сжал, по-дружески, без лишних слов.       – Полегчало? – спросил он негромко.       И, не дожидаясь ответа, притянул Римуса к себе и коротко, по-мужски, обнял, хлопнул ладонью по спине и отпустил.       Римус стоял, оглушённый. Колени дрожали так, что он едва не осел на пол. Он вцепился в дверной косяк, чувствуя, как шершавое дерево царапает ладонь. Он всё ещё дрожал. Всё ещё чувствовал, как внутри всё кипит и саднит. Но теперь он хотя бы мог дышать       – Прости, – выдавил он наконец. – Я сорвался. Это не твоя вина. Ты просто… ты сказал именно то, что сказал бы мой отец. И я не смог сдержаться.       – Ничего, – тихо ответил Тэд. – Я понимаю. Правда понимаю. И я не уйду, Римус. Никто из нас не уйдёт.       Римус закрыл глаза и прижался лбом к холодному дверному косяку. Перед глазами всё ещё стояли лица – Джеймс, Лили, Сириус в ту ночь. Но ярость ушла, и на её место пришла глухая, ноющая усталость. Он должен был закончить. Должен был вернуться. К Сириусу. К Гарри. К тем, кто его ждал.       – Идём, – сказал он хрипло. – Нужно ещё заехать в нашу квартиру. Мне нужен костюм. На завтра.       Тэд молча кивнул.       ***       В их лондонскую квартиру они заглянули ненадолго. Но уже с порога, вдохнув спёртый воздух, Римус понял, что это будет труднее, чем он ожидал.       Здесь всё ещё пахло Сириусом. Прежним Сириусом: теплым, чуть пряным, с едва уловимой ноткой табака и того самого чая с бергамотом, который Сириус пил по утрам, пока Римус варил себе крепкий кофе. Запах держался в шторах, впитался в старый плед на диване, в свитер, оставленный Сириусом на спинке стула, который был велик ему на несколько размеров и в который он так любил кутаться, как в одеяло. Римус втянул воздух и на мгновение прикрыл глаза. Ему показалось, что вот сейчас хлопнет дверь ванной, и Сириус выйдет оттуда, ворча, что горячая вода опять закончилась, хотя сам проторчал там час, наводя свой утренний марафет.       Но дверь не хлопнула. В гостиной царил идеальный порядок – Сириус, с его маниакальным перфекционизмом, никогда не разбрасывал вещи. Только на журнальном столике всё еще стояли четыре кружки с кофе, оставшиеся с того самого дня, когда этот кошмар начался. На полу валялась раскрытая книга, которую он так и не дочитал. Подумав, он взял с собой и ее тоже. Ни смеха, ни шипения чайника, ни шуршания пластинки, которую Сириус вечно забывал выключить. Только тишина, глубокая и мёртвая, и его собственные шаги, отдающиеся от стен гулким эхом.       Римус заставил себя двигаться. Прошёл в спальню, где кровать была застелена с армейской аккуратностью, достал из шкафа свой парадный костюм, тёмно-серый, строгий, с чуть вытертыми манжетами. Тот самый, в котором он был на свадьбе Джеймса и Лили, который они с Сириусом выбирали специально для этого случая. Он не променял бы его ни на какой другой.       Потом взгляд упал на костюм Сириуса, висящий на соседней вешалке. Чёрный, с серебристыми запонками в виде звёзд и небольшой вышивкой на воротнике – подарок Римуса на один из дней рождений. Сириус доставал его редко, только по особым случаям. Римус помнил, как Сириус стоял в этом костюме у алтаря, когда Джеймс и Лили произносили клятвы.       Он не знал, захочет ли Сириус прийти завтра. Не знал, сможет ли. Но всё равно снял с вешалки костюм, аккуратно, стараясь не помять, сложил и убрал в сумку рядом со своим. Пусть будет. Пусть у него будет выбор.       Они аппарировали обратно в лес, когда небо уже начало темнеть. После аппарации Римуса повело, и он чуть не упал, но Тэд придержал его за локоть. Тело налилось свинцовой усталостью. Каждая мышца ныла, рана под бинтами глухо пульсировала.       Он поправил сумку на плече и медленно, шаг за шагом, пошёл по знакомой тропе к охотничьему домику. В окне горел свет. Из трубы поднимался дым, и ветер доносил слабый запах хвои и чего-то еще. Где-то там, внутри, его ждали. Сириус. Гарри. Жизнь, которую они почти потеряли, и за которую он теперь будет держаться обеими руками.       Римус толкнул дверь и замер на пороге, настолько резко, что Тэд, шедший следом, едва не врезался ему в спину и тихо, извиняясь, придержал его за плечо. Но Римус этого почти не заметил. Потому что запах ударил в нос.       Жареные грибы, лесные травы. Этот запах пропитал весь дом, смешался с дымом из камина, с горьковатым ароматом сушёных трав, развешанных над плитой ещё его матерью, и превратился во что-то совершенно новое. В запах дома. Не просто здания, не просто укрытия от дождя, а дома, где его ждали. Римус вдохнул глубже и почувствовал, как что-то внутри чуть ослабило хватку.       Сириус стоял у стола. Он не бросился навстречу, не кинулся обнимать, а просто стоял в отцовском фиолетовом свитере с высоким горлом, и его забинтованные руки чуть дрожали, но он всё равно держался прямо.       Римус видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки на пальцах, вцепившихся в край стола, и понял: Сириус ждал. Весь этот долгий, мучительный день он ждал, и теперь просто стоял и смотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором читались тревога и облегчение.       И Римус тоже молчал. Слова казались слишком громкими для этой хрупкой тишины, которая повисла между ними.       Тишину нарушил Тэд, который, наконец протиснувшись к порогу, стянул с себя промокший плащ и с облегчением выдохнул, вешая его на крючок у двери. И почти сразу из глубины дома, радостно взвизгнув, выбежала Нимфадора. Она бросилась к отцу с такой скоростью, что её волосы, сейчас ярко-жёлтые, как одуванчик, взметнулись в воздух.       – Папа! Папа, ты вернулся! – она повисла у него на шее, и Тэд, крякнув, подхватил её на руки. – Ты не представляешь, что у нас было! Мы собирали грибы, настоящие грибы, прямо в лесу, и я нашла самый большой, вот такущий! – она развела руки в стороны, едва не заехав Тэду по носу, и он тихо рассмеялся, уворачиваясь. – А потом я несла корзину, почти не уронила, а мама сказала, что я молодец, а дядя Сириус научил меня резать грибы, они такие скользкие, но я справилась! И ещё я случайно разбила кружку, но мама её починила, а дядя Сириус сказал, что это не страшно, потому что я не нарочно. А Гарри такой смешной, он всё время говорит «Сиу» и «ням», и он почти уснул, но я его разбудила, потому что хотела показать ему гриб, а мама сказала, чтобы я дала ему поспать, а я…       – Дора, – Тэд мягко перебил её, улыбаясь, – дай мне хотя бы ботинки снять.       – Ой, точно! – она спрыгнула с его рук, но тут же схватила за рукав и потянула в сторону кухни. – Пойдём, я тебе всё покажу! Мама такое приготовила, ты только понюхай! И дядя Сириус так старался, он целый час резал грибы, а они всё время разбегались! – она обернулась через плечо и добавила шёпотом, который был громче её обычного голоса: – У него так руки дрожат, но он всё равно резал. Он очень храбрый.       Римус услышал эти слова и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.       Следом из кухни вышла Андромеда. Она вытирала руки о полотенце, и движения её были медленнее обычного. Она окинула всю компанию внимательным, оценивающим взглядом. Но её ресницы едва дрогнули, когда она посмотрела на Тэда, живого, невредимого, с дочерью на руках. Её губы на секунду сжались, удерживая что-то, что рвалось наружу. Она тоже ждала. Весь этот день, весь этот бесконечный день, пока они с Тэдом были там, в Годриковой Впадине, она ждала и не знала, чем всё закончится.       – Ну наконец-то! – произнесла она, и её голос прозвучал почти сердито, но за этим тоном было спрятано облегчение. – Я уж думала, вы решили заночевать прямо там. Раздевайтесь, мойте руки и за стол, пока грибы не остыли! Я, между прочим, полдня тут крутилась.       Она говорила это своим обычным, чуть ворчливым тоном, но в её глазах плескалась такая неподдельная теплота, что Римус невольно почувствовал, как напряжение начинает понемногу отступать. Андромеда перехватила его взгляд и на секунду замерла. Она ничего не сказала, только едва заметно кивнула, будто подтверждая то, о чём они оба молчали: все вернулись. Все живы.       Римус перевёл взгляд на стол, на тарелки с едой. Грибы были нарезаны неровно – одни ломтики тоньше, другие толще, и в этой неровности было что-то до боли трогательное. Он поднял глаза на Сириуса. Тот, заметив его взгляд, тут же отвёл свой, и на бледных щеках проступил слабый румянец.       – Ты приготовил для меня ужин? – спросил он. Голос прозвучал хрипло, но в нём было столько нежности, что Сириус смутился ещё больше и опустил голову.       – Я почти ничего не делал, – быстро ответил он, глядя куда-то в сторону. – Только грибы порезал. И чай заварил. И… это всё. Андромеда почти всё…       – Он очень помогал, – перебила его Андромеда, и в её голосе зазвенела сталь. Она встала рядом с Сириусом, уперев руки в бока, и в этом жесте было что-то до того материнское, что Римус на секунду увидел не строгую кузину, а женщину, которая решительно встала на защиту того, кого считает семьёй. – И грибы собирал, и резал их, и Гарри с рук не отпускал. Так что не слушай его, Римус. Он весь день на ногах.       Сириус открыл рот, чтобы возразить, но Римус его опередил. Осторожно взяв его забинтованную руку, он поднёс её к губам и поцеловал костяшки пальцев, аккуратно касаясь губами открытой кожи.       – Спасибо, – шёпот Римуса был полон нежности. Благодарность переполняла его, нестерпимо тянула к Сириусу. Хотелось поцеловать его, прижаться, передать всё без слов. Но Римус видел, что Сириус ещё не готов, и сдерживал себя.       Сириус не ответил. Но его пальцы, дрожащие, забинтованные, чуть сжались вокруг ладони Римуса.       – Так, всё, хватит! – скомандовала Андромеда, хотя её голос чуть дрогнул. Она быстро отвернулась, сделала вид, что поправляет полотенце, и добавила уже строже: – За стол, пока всё не остыло! Тэд, усади Дору. Римус – мыть руки, и немедленно.       Римус медленно, нехотя выпустил руку Сириуса и пошёл к умывальнику. Усталость всё ещё давила на плечи свинцовой тяжестью. Рана под бинтами глухо ныла. Но внутри, в самой глубине, разливалось что-то тёплое, то, чему он ещё не мог подобрать названия. Может быть, надежда. Может быть, просто благодарность. Может быть, любовь.       Римус вернулся, вытирая руки стареньким полотенцем, которое тоже пахло лавандой. Он повесил полотенце на спинку стула и остановился на мгновение, просто глядя на стол.       Тарелки дымились. Грибы, тушённые с какими-то травами, которые Андромеда, видимо, нашла в старых отцовских запасах, источали тот самый густой, домашний аромат, что встретил его на пороге. В центре стола возвышался чайник.       – Садись, – тихо сказал Сириус. Он уже сидел за столом и теперь смотрел на Римуса выжидающе, чуть склонив голову к плечу. – Ты еле стоишь.       Римус хотел возразить, сказать, что всё в порядке, что он держится, но слова застряли где-то в горле. Потому что Сириус был прав. Он действительно еле стоял. Ноги гудели, спина ныла. Он опустился на стул рядом с Сириусом, и тот едва заметно подвинулся ближе, не касаясь, но сокращая расстояние ровно настолько, чтобы Римус чувствовал тепло его плеча.       Тэд усадил Нимфадору, которая всё ещё что-то увлечённо рассказывала, размахивая вилкой, и сел рядом с Андромедой.       – Мам, а можно мне самой наложить? – Нимфадора уже тянулась к тарелке с грибами, и её волосы снова сменили цвет на этот раз на жизнерадостно-голубой.       – Можно, – кивнула Андромеда, пододвигая к ней ложку. – Только аккуратно, не как в прошлый раз.       – В прошлый раз это была случайность! – возмутилась Нимфадора.       – У тебя всегда всё случайно, – усмехнулся Тэд и потрепал дочь по голове.       Римус слушал их перепалку, и что-то в груди медленно, осторожно отпускало.       – Позволь, я сам положу тебе, – тихо, едва слышно сказал Сириус и протянул дрожащие руки к тарелке.       Римус хотел ответить, что справится сам, но, заглянув в глаза Сириуса, полные неуверенности и заботы, просто кивнул и улыбнулся.       Сириус положил ему большущую порцию, словно знал, как сильно Римус голоден.       Римус поднёс первую ложку к губам и на мгновение замер. Вкус был простым. Домашним. Так готовила его мать, когда он был ещё ребёнком и они приезжали сюда на лето. Те же травы, тот же лесной привкус. Римус сглотнул и почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не знал, от чего именно: от этого вкуса, от усталости, от того, что Сириус сидел рядом, смотрел, как он ест, и почти незаметно касался его колена своим под столом. Наверное, от всего сразу.       – Вкусно? – спросил Сириус. Голос его прозвучал почти робко.       – Очень, – ответил Римус. – Правда очень.       Сириус не сказал ни слова, но в уголке его губ мелькнула тень улыбки.       Гарри, сидевший на кровати в окружении подушек, тихо, почти сонно, что-то лепетал, перебирая край пледа.       – Иди сюда, оленёнок, – позвал Римус, поворачиваясь к ребенку и протягивая руки.       Гарри тут же оживился. Он отбросил плед, встал на четвереньки и пополз к краю кровати. Римус наклонился, подхватил Гарри под мышки – и тут же замер, закусив губу: плечо прострелило болью. Старая, знакомая боль, что напоминала о себе после каждого полнолуния, теперь отозвалась на тяжесть ребёнка. Он пережидал всего секунду, но за эту секунду Сириус уже оказался рядом, но не чтобы перехватить Гарри. Он просто положил ладонь на предплечье Римуса, готовый поддержать, если понадобится. Римус выдохнул, выпрямился, прижимая Гарри к груди, и боль отступила, сменившись теплом маленького тельца       – Лим, – довольно произнёс Гарри и зевнул.       Римус прижал его крепче. Плечо ныло, ноги гудели, усталость наливала тело свинцом, но всё это ощущалось будто сквозь толщу воды, на самом краю сознания. Здесь и сейчас существовали только тёплый, сонный Гарри, Сириус рядом, запах грибов и негромкий треск огня в камине.       – Похоже, кто-то скоро уснёт, – заметил Тэд.       – Пусть сначала поест как следует, – вставила Андромеда. – Римус, ты тоже. У тебя такой вид, будто ты неделю не ел.       – Я ел, – слабо запротестовал Римус, но Андромеда уже пододвигала к нему тарелку с грибами.       – Ел он. Как же. Тэд, скажи ему.       – Лучше не спорить, – Тэд поднял руки в шутливом жесте капитуляции. – Она всё равно победит. Десять лет опыта.       Андромеда фыркнула, но в её глазах мелькнула улыбка, и Римус вдруг подумал: они тоже прошли через многое. Она сбежала из семьи и выбрала его, магглорождённого, который никогда не был своим в её мире. И всё же они здесь. Сидят за столом, спорят о еде, слушают рассказы дочери. Живут.       Римус взял ещё одну ложку грибов, потом ещё. Ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, смешиваясь с теплом от камина, с теплом Гарри на его руках, с теплом Сириуса рядом.       Завтра будут похороны. Завтра он наденет костюм, будет стоять под старым дубом и смотреть, как два гроба опускают в землю. Завтра он скажет последнее «прости» людям, которых любил. Но сегодня – сегодня он здесь, в старом охотничьем домике, где пахнет грибами и дымом. И его семья рядом с ним.