Беглые

Пролог

      Воняло гнилью и сыростью, особено в нос бил морской запах. Корабль шёл в Александрию.       Он узнал, где она, через три недели после того, как её имя вычеркнули из всех списков. Три недели он неприрывно искал её след. Её продали, как ненужного свидетеля, как товар, который можно обменять на золото. Торг был коротким. Он назвал цену, от которой у торговца перехватило дыхание.       Она лежала на грязном тюфяке, связанная, с пустыми глазами. Зелья, которыми её накачали, стёрли не только память, но и силу воли. Она даже не пыталась освободиться, не пыталась сражаться как делала это всегда. Она до последнего не сдавалась, всегда имела план и выбиралась из любой задницы. Но, видимо, сейчас она потеряла смысл бороться, она потеряла тех, за кого могла бороться.       Он стоял над ней, сжимая палочку так, что костяшки побелели. Девушка была оглушена, очевидно ничего не видела. Её мутный взгляд продолжал бегать, пытаясь увидеть, услышать хоть что-то сквозь эту пелену. Ему было тяжело смотреть на неё такую, уязвимую. Она дрожала, её потряхивало от избиений, пыток на протяжении месяца. Он винил себя, что не нашёл её раньше.       Лицо заплыло синяками, ему было страшно даже смотреть на её тело, он не опускал глаза ниже её лица. Несмотря на то, что она была полностью нагая. Он молча снял с себя рубаху и накинул ей на плечи, закрывая от других глаз. Он увидел достаточно, чтобы осверепеть, чтобы возжелать поотрывать головы каждому причастному.       — Я убью каждого, кто к ней прикасался, — сказал он тихо.       Тот, кто стоял за спиной, не ответил. Он знал, что это не пустая угроза. Мужчина опустился на корточки. Как только руки были развязаны девушка начала мотать головой в попытках разглядеть хоть что-то, жалкое зрелище. Она не смотрела на него, не узнавала, да о чём речь, не видела. На лице не было и тени страха. Она приняла это, приняла свою судьбу, какой бы она ни была.       — Сделай ей документы. Новое имя, работу, чтобы никто никогда её не нашёл.       — А память? — спросил тот.       Он посмотрел на неё. На её пустые глаза. На то, как вздымалась её грудь от каждого судорожного вдоха, она ощущала, что не одна здесь.       — Пусть не помнит. Пусть не помнит ничего. Даже меня.       Он вышел, не оборачиваясь. Потому что если бы он обернулся, то не смог бы уйти. А остаться значило бы уничтожить её своей близостью, сделать её слабой.

***

      Каир, 2009

      Лавка Хасана находится на углу, в двух шагах от её дома. Маленькая, с облупленной жёлтой краской на ставнях и вывеской, которую никто не читает, все и так знают, что здесь продают хлеб.       Гермиона подходит ровно в семь двенадцать, каждое утро. Хасан уже открыл лавку, он всегда открывает в семь. За два года она ни разу не видела, чтобы он опоздал. Или чтобы лавка была закрыта.       Она останавливается у порога. Воздух тёплый, с привкусом песка и жареного масла. Она почти забыла, как это чувствовать ветер на коже.       Хасан видит её из глубины лавки, кивает, не снимая маски, улыбается глазами. Он вообще редко улыбается, но его лицо морщинистое, с глубокими складками у глаз, не кажется ей злым. Просто усталым. Как у всех здесь в этом проклятом Богами месте.       — Миона, — говорит он и ничего больше.       Гермиона проходит внутрь. В лавке пахнет тмином и дрожжами. На прилавке стопка лепёшек, накрытых тканью, чтобы не остыли. Хасан берёт три, заворачивает в бумагу. Три, она всегда берёт три. Одну съест по дороге в хранилище. Одну оставит на обед. Одну на ужин, если не уснёт раньше.       Грейнджер лезет в сумку, висящую на талии. Так ближе к телу. Так надёжнее. Монеты тяжёлые, с шершавыми краями, лежат там с вечера. Она пересчитала их перед сном. Ровно на три лепёшки.       Гермиона вынимает их по одной. Кладёт на прилавок. Хасан смотрит на монеты, потом на неё. Он берёт монеты, ссыпает в деревянную коробку под прилавком, не пересчитывая. Уже два года он берёт у неё деньги, и ни разу не ошибся.       Гермиона забирает хлеб. Снова натягивает маску, привычное движение, отточенное до автоматизма. Пальцы нащупывают завязки, затягивают. Лицо снова скрыто.       — Спасибо, — говорит она.       Хасан не отвечает. Он уже повернулся к следующему покупателю.       Грейнджер идёт по улице, разворачивает лепёшку. Горячая. Она берёт её голыми руками, чувствует жар через бумагу. Гермиона ест и идёт, не смотря по сторонам. В Каире не смотрят по сторонам. Смотрят под ноги. На песок. На свои ботинки. Куда угодно, но не в глаза прохожим. Грейнджер попала из одного ада в другой. Вопрос в том, что хуже, но тут она хотя бы жива.       На углу женщина в чёрном.       Гермиона замечает её за двадцать метров. Чёрная абайя, чёрный платок, лицо закрыто, привычный вид для женщин здесь. Сидит на корточках у стены, вытянув пустую руку. Попрошайка, не дай Бог попадётся на глаза Скарабеям. Гермиона проходит мимо, не сбавляя шага. Не поворачивая головы.       Не смотри. Не останавливайся. Не думай.       Как мантра каждый чёртов день в этом аду. Она знает это правило. Она выучила его в первый месяц.       В Каире нищие часто работают на Гиен. Их ставят на углах, в переулках, у хранилищ. Они смотрят, запоминают, передают. Кто останавливается, кто даёт деньги, кто говорит. Всё идёт в отчёты. Скарабеи, копошатся в чужом дерьме, но считают себя священными, так называемая местная полиция.       Может быть, эта женщина просто нищая. Может быть, она потеряла мужа в революции. Может быть, её дети голодают. Может быть, она спит в подворотне, заворачиваясь в ту же чёрную ткань, что и днём.       Может быть.       Но может быть, она следит. Гермиона проходит мимо. Рука в кармане сжимает оставшиеся монеты, которые она отложила прозапас. Она могла бы бросить их, не останавливаясь. Просто бросить.       Она не бросает.       Она уже за углом, когда дыхание выравнивается. Сердце стучит в висках, хотя она не бежала. Она никогда не бежит. Бежать значит показывать страх, а страх это слабость, а слабость это смерть. Гермиона была слабой, она бежала. Бежала из Британии как предатель ордена, как недостаточно сделавший герой войны. Что о войне? Она никогда не заканчивалась, ни в голове, ни в мире. Была слабой, но не мёртвой.       Она доедает лепёшку. Песок скрипит на зубах, он всегда здесь. Гермиона уже не выплёвывает, жуёт вместе с хлебом.       На следующем углу ещё одна женщина, уже в сером. С ребёнком на руках. Гермиона смотрит на ребёнка. Маленький, закутанный в ткань. Спит или мёртв не разобрать, она и не пытается. Проходит мимо.       Рука в кармане сжимает монеты. Она могла бы бросить.       Не стала.       Наконец, дойдя до архива, Гермиона выдыхает. Мерзкие люди, мерзкое всё здесь. Она склоняет голову перед шефом, делая лёгкий реверанс. Что, если в следующий раз не поклониться, не опустить глаза, плюнуть ублюдку в лицо?       — Кланяйся ниже. Здесь это единственное, что ты можешь сделать верно. — Скривив губы, на ломаном английском, сказал мужчина с рассечённой щекой.       Ублюдок.       Надеюсь этот шрам он получил за длинный язык.       Зайдя в кабинет, Гермиона плюхается в кресло. Всё отвратительное позади. Единственный хороший человек здесь Тодд, он ввёл её в курс дела и периодически помогает ей в работе. Они часто засиживаются допоздна за разговорами.       Ирония в том, что она не видела его лица, как и он её. Чем ближе крах Империи, тем безумнее её законы, так ведь говорят? После Второй Магической войны местные власти ввели закон о ношении масок. Они искажают голос, меняют лицо. Так безопаснее для беженцев, для всех.       Да, Гермионе было проще, находясь в маске, примеряя другую личность. Она наконец жила, если это вообще можно назвать жизнью.       Они работают молча.       Это уже вошло в привычку, сидеть друг напротив друга в тесной комнате без окон, где воздух пахнет папирусной пылью. Гермиона перебирает хозяйственные списки, Тодд разбирает погребальный текст. Их разделяет угол стола, но она чувствует его присутствие даже не поднимая головы.       Она протягивает ему чашку с остывшим кофе, не глядя. Он забирает, так же не глядя, почти автоматически.       Иногда он поправляет маску, ткань сползает, когда он низко наклоняется. Она замечает, что он постоянно трёт переносицу, когда задумывается. Гермиона ловит себя на том, что знает, когда он собирается встать, за секунду до того. Или когда ему нужен новый свиток. Или когда он смотрит на неё. И это начинает раздражать. Она не хочет ни к кому привыкать.       Книгу приносят после полудня. Курьер, мальчишка из хранилища, оставляет её на краю стола, говорит что-то про срочный заказ и исчезает. Она разворачивает папирус машинально, ожидая очередного скучного отчёта.       Но это не отчёт.       Края обуглены, но содержимое сохранилось. И оно не похоже на то, что она видела раньше. Иероглифы пляшут, перетекают друг в друга, будто живые. И ровно по центру написано:       Смерть, что пьёт свет.              Гермиона поднимает голову, смотрит на Тодда, хмыкает. Он переписывает свой текст, не замечает. Она возвращается к книге. Что за детское название?       Через час она понимает, что это не обычный текст. И он написан так, что его нельзя прочитать один раз, каждый знак меняет значение в зависимости от того, что рядом.       Она не отрывается до вечера. Тодд встаёт, собирает свои свитки. Она слышит шорох, но не поднимает головы.       — Миона, — говорит он.       Она не отвечает.       — Миона. — Он подходит ближе. — Что это?       Она поднимает голову. Смотрит на него. На его лице что-то, чего она не может прочитать. Беспокойство? Любопытство?       — Не знаю, — говорит она. — Но это… это не должно быть здесь.       Грейнджер отодвигает свой стул, жестом зовёт его. Он обходит стол, садится рядом. Их плечи почти касаются. Она чувствует, как он напрягается. Как перестаёт дышать на мгновение. Глаза бегают по строчкам книги, быстро изучая. Затем его внимание привлёк черновик Гермионы, на котором ключевые моменты были уже переведены.       — Это пророчество? — говорит он.       — Похоже на то.              Тодд продолжает бегать глазами по её рукописям, делая свои правки, помечая что-то, видимо, важное. Хмурится, чешет затылок. И думает. Думает так, что даже Гермиона слышит как шевелится его мозг.       Он не отвечает. Перечитывает снова, будто убеждается в адекватности написанного. Потом говорит. Грейнджер смотрит на переведённый свиток. Слова складываются в строки, которые она уже запомнила наизусть, но сейчас, произнесённые вслух, они звучат иначе.

      Та, что бежала из страны, где не стало солнца, примет того, кто носит смерть на плечах. Они сойдутся там, где воют псы, под луной, что помнит каждую смерть. Один зароет другого.

Или случится должное. То, чего нельзя избежать — Мир.

      Тишина.       Гермиона перечитывает пророчество снова. Мысли закручиваются в вихрь из догадок. Чего нельзя избежать? Мир это покой? Или Мир должен быть уничтожен? А кем? Конечно, первым делом она подумала о себе. Как и любой здравомыслящий человек. Наконец, вынырнув из круговорота мыслей, она вернулась в реальность.       — Мне нужно перевести это полностью, — говорит она, не отрываясь от книги.       — Я помогу.

***

Эль-Гиза, 2009

      Он ждал этого два года.       Тео положил свиток, исписанный чернилами, на алтарь и отступил на шаг. В храме было тихо, свечи горели ровно, не колеблясь, заливая стены жёлтым светом, который делал древний камень подобно живому. Только шелест мантий нарушал тишину.       Драхман стоял у алтаря. Без верхней одежды. Свечи выхватывали из темноты широкие плечи, массивную грудь, руки, которые когда-то были тонкими, как у мальчишки, а теперь напоминали корни старого дерева, узловатые, переплетённые мышцами, покрытые шрамами и чернилами. Левая рука от запястья до плеча была залита чёрным. Шакалья голова смотрела вверх, туда, где в глубине храма, в полной темноте, угадывался свод, которого никто никогда не видел.       Правая рука была чище. Только шрамы. Тонкие белые линии, которые тянулись от локтя к плечу, пересекались на груди, уходили на спину. Каждую он помнил. Длинные светлые волосы падали на плечи, закрывали лицо, слишком выбивались из темноты. Он не обернулся, когда Тео вошёл. Не обернулся, когда тот положил листы. Только спросил:       — Всё?       — Да, Господин Малфой, — Тео стоял у алтаря, не приближаясь. — Пророчество полностью переведено, осталась книга.       Тео хотел сказать что-то ещё. О ней, о том, как она смотрела на последние строки. О том, что она поняла. Но Малфой не оборачивался, и воздух в храме был тяжёлым, как перед самой ужасной песчанной бурей. Зачем же ему лишний раз напоминать о ней?       Тео поклонился и направился к выходу, оставаясь там, охраняя. Драхман остался наедине со своими мыслями. Ему нужна она.       Он взял папирус. Читал медленно, переворачивая страницы с тем спокойствием, которое пугало больше, чем ярость. Татуировка на его руке шевелилась при каждом движении, или это только казалось в зыбком свете свечей.

      Та, что бежала из страны, где не стало солнца, примет того, кто носит смерть на плечах.

      Он знал, кто она. Знал с того дня, когда Блейз принёс ему документы на имя Миона Джейн. Знал, когда присылал ей шифры, которые никто, кроме неё, не мог взломать. Знал, когда сидел в темноте и слушал, как Тео рассказывает о ней, о том, как она работает, как морщится, когда кофе слишком горячий, как поправляет маску, когда устаёт.       Он не видел её два года. Не позволял себе.

      Они сойдутся там, где воют псы, под луной, что помнит каждую смерть.

      Храм. Его храм. Место, где он строил власть, когда у него не было ничего, кроме ненависти и голых рук.       Он посмотрел на свои руки. На левую с Анубисом, который держал весы. На правую с тонкими белыми шрамами, которые он получил, когда был грузчиком на чёрном рынке, когда таскал ящики под солнцем, которое плавило мозг, когда доказывал Гиенам, что он не сломается.       Они не знали, что он уже сломан. Давно. Ещё в Англии. Ещё в башне.

Один зароет другого. Или случится должное. То, чего нельзя избежать — Мир.

      Драхман поднял голову. В полумраке храма его глаза горели отсветом, который бывает у хищников, когда они смотрят из темноты. Свечи стояли за его спиной, и пламя отражалось в зрачках, делая их тёмно-алами, почти чёрными.       Он сжал листы. Медленно, с силой, от которой бумага могла бы порваться, но не рвалась.       — Скажите ей, что заказчик доволен, — голос шёл из глубины.       Тени в углах храма шевельнулись. Кто-то склонил голову. Драхман смотрел на перевод, который держал в руках. На строчки, которые теперь нельзя было забыть. На слова, которые связали его с ней крепче, чем любая клятва.       Примет.       Он провёл пальцем по последней строке. Правая рука. Та, что была чище. Та, что вытащила Поттера из пыточной. Та, которая подписывала приказы и казни. Та, которая не дрогнула, когда он смотрел на тело Дамблдора.       — Мир, — сказал он тихо. Слово повисло в воздухе, не находя ответа.       Он убрал листы во внутренний карман. Выпрямился во весь рост. Он вышел из-за алтаря, и фигуры в капюшонах, стоявшие вдоль стен, склонились ниже. Красные мантии выбивались из темноты. Его шаги были тяжёлыми, но не слышными, песок под ногами не скрипел, словно подчинялся ему.       В проёме входа висела луна. Та самая, что помнит каждую смерть. Она заливала ступени серебром, и песок на пороге, казалось, ждал. Он остановился. Посмотрел на город, который ненавидел, который хотел сжечь, который держал его в плену шесть лет.       — Значит, Гермиона… — И растягивает каждую букву.