Беглые

      Сентябрь, 2007

      — Он не ест, — сказал Тео. — Не спит, не говорит. Я не могу его поднять. Я не могу его накормить. Я не могу заставить его хотя бы посмотреть на меня. — Голос сорвался. — Я не знаю, что делать, Блейз. Я правда не знаю.       Блейз накинул мантию. Они аппарировали в Гелиополис, на окраину, где за высоким забором прятался особняк, который Драко купил на имя человека, которого не существовало.       В доме было тихо. Воздух стоял спёртый, как в склепе. Шторы задёрнуты. Только дрова в камине едва слышно трещали, догорающие угли, подёрнутые пеплом.       Драко сидел в кресле у камина. Вернее, это было похоже на то, что когда-то было Малфоем. Блейз не узнал его. Он знал этого человека с одиннадцати лет. Он видел его в ярости, в отчаянии, в бою, после пыток, после предательства, после смерти матери. Он никогда не видел его таким.       Он был пустым.       Пьяный Драко злился, или смеялся, или замыкался в холодном презрении. Это было другое. Он сидел в кресле, сгорбившись, как старик. Руки лежали на коленях и тряслись. Пальцы сжимали что-то, Блейз не сразу понял, что. Какая-то женская заколка.       На полу валялись бутылки. Пустые и полупустые, они стояли у кресла, у камина, на столе. Виски, тот, что Драко пил только в те дни, когда всё было плохо. Но никогда в таких количествах.       — Малфой.       Никакой реакции. Даже мускул не дрогнул.       Блейз подошёл ближе. Сел на корточки перед креслом. Теперь он видел его лицо вблизи, и пожалел. Кожа серая, губы потрескавшиеся, с запёкшейся кровью в уголках. Глаза открытые, но невидящие. Он смотрел на угли, и угли догорали, и он догорал вместе с ними.       — Драко. — Блейз взял его за плечо. Слегка встряхнул. — Посмотри на меня.       Медленно Драко повернул голову. Его глаза встретились с глазами Блейза, и Блейз почувствовал, как что-то внутри него сжимается в ледяной ком.       В этих глазах не было ничего.       — Она не помнит, — сказал Драко, голос казался инородным.       — Она помнит, — сказал Блейз. — Она знает, кто ты.       — Она знает моё имя. — Драко качнул головой, и это движение было таким дёрганым, таким неправильным, что Блейзу захотелось отвести взгляд. — Она знает, что я Малфой. Она помнит всё, что можно прочитать в газете. Но она не помнит…       Он осёкся. Руки задрожали снова.       — Она не помнит нас, — сказал он. — Понимаешь? Как будто мы не…       Блейз молчал. Драко продолжил, голос становился громче, слова налетали друг на друга, превращаясь в едва слышный лепет.       — Она не помнит, — повторил Драко. — Я не думал, что это будет так…       Руки упали на колени. Пальцы сжались в кулаки, разжались, снова сжались, и никак не могли остановиться. Тремор был такой силы, что костяшки побелели.       Блейз смотрел. Молчал, возможно ждал, ждал чего?       Драко заговорил снова, тише.       — Я держал её за руку, пока она пила зелье. Вот этими пальцами. — Он поднял правую руку, растопырил пальцы, и Блейз увидел, как они дрожат, как ходят ходуном, как ногти впиваются в ладонь.       Драко смотрел на свою руку так, будто она принадлежала кому-то другому.       — Я смотрел в её глаза и видел, она знает, кто я. Но она не знает кем я был для неё. И это…       Он замолчал. Плечи тряслись. Даже дыхание было рваным, как у загнанного зверя.       — Это хуже, чем если бы она забыла меня совсем. Потому что она смотрит на меня и видит врага. — Он зажмурился. Зажмурился так сильно, что на висках вздулись вены.       Драко закрыл лицо руками. Теперь тряслись плечи, спина, всё тело. Он сидел, сгорбившись, вжимая ладони в глаза, и Блейз слышал, как он дышит.       — Я любил её, — сказал Драко сквозь ладони. Голос был сдавленным.       Блейз не ответил.       Драко опустил руки. Поднял глаза. В них стояли слёзы, застрявшие где-то между веком и ресницами.       — Она будет жить.       — А мы?       Блейз посмотрел на закрытую дверь. На полоску света под ней.       — Не знаю, — сказал он. — Правда, не знаю.

***

Май, 2007

      Особняк стоял на отшибе, в двадцати минутах езды от Каира. Стены из необработанного камня, песчаные. Полы из чёрного базальта. Окно было огромным, от пола до потолка, без штор. За ним пустыня. Барханы, бесконечные, жёлтые днём, кровавые на закате, чёрные, когда луна пряталась. Он смотрел на них часами.       В доме было тихо. Только песок скребся в стёкла, когда ветер дул с востока. Драко сидел в кресле, лицом к окну. Руки на подлокотниках, голова чуть откинута назад. На столике рядом стояла бутылка виски и стакан.       Каждое утро он стоял за углом у её дома, когда она выходила на работу. Она шла по улице, жевала хлеб, не поднимала глаз. Он видел, как она исхудала, как рубашка висела мешком, как ключицы выпирали из-под ворота. Он провожал её взглядом, пока она не скрывалась за дверью хранилища. А потом стоял ещё минуту, глядя на пустую улицу, и не чувствовал ничего.       Пустота стала его телом. Она въелась в кости, растеклась по венам, заменила кровь. Когда он смотрел на неё, внутри не было ни боли, ни тоски, ни желания подойти. Только там, далеко, за пустотой, что-то сжималось.       Входная дверь хлопнула. Знакомые шаги.       — Ты должен выйти из этого склепа, — сказал Блейз.       Он остановился у кресла, положил руку на спинку. Драко молчал.       — Малфой, я с тобой говорю.       — Слышу.       Блейз сжал пальцы.       — Тео нашёл новый паб в Старом Каире. Говорят, там лучший виски в городе.       — Мне не нужен новый виски.       Блейз обошёл кресло, встал напротив.       — Полгода ты сидишь в тени и следишь. — Блейз наклонился. — Она не помнит, Драко. И не вспомнит, если ты не сделаешь первый шаг.       — Она не должна помнить.       — Это не тебе решать. Я видел её, она изменилась, из-за тебя, Драко.       Блейз выпрямился. Долго смотрел на него. Потом сел на край стола, скрестил руки.       — Ты идиот, — сказал он спокойно. — Ты всегда был идиотом, когда дело касалось её.       Драко смотрел в окно, видел пустыню. Он видел её в отражении окна. Как она вчера сидела на балконе, обхватив колени, и смотрела на пирамиды. Её лицо было бледным, осунувшимся. Она почти не спала, он знал.       Он хотел подойти. Каждую ночь он хотел подойти. Но сидел в своём пустом доме, и не двигался.       — Она вспомнит, — сказал Блейз. — Рано или поздно. И когда она вспомнит, она спросит где ты был. Почему ты не пришёл. Что ты ей ответишь?       Драко повернул голову. Посмотрел на Блейза пустыми глазами, в которых не было ничего.       — Скажу, что я был здесь. — он кивнул на окно. — Что я смотрел на пустыню и ждал, когда она вспомнит меня сама.       Блейз покачал головой. Встал, подошёл к бутылке, налил себе виски. Выпил залпом, слегка морщась.       — Ты идиот, — сказал он. — Ты хоронишь себя заживо. И если не остановишься, мы все будем рыть тебе могилу.       — Тогда копай, — сказал Драко. — Глубже.       — Хватит, блять, пускать сопли как школьник! Все мы страдаем, нам всем больно! Больно видеть тебя таким. Завтра ты, я, Тео идём в паб. И это сука не обсуждается! — Блейз ударил по столу стаканом, это была последняя капля.       Забини двинулся к выходу. Прошло полгода, Малфой так и не с двинулся с мёртвой точки.       — Она сама узнает, — сказал он на пороге. — Рано или поздно. И тогда ты будешь жалеть, что не сказал первым.       Дверь хлопнула.       — Я уже жалею, — сказал он тихо.

***

      Лавка Хасана была закрыта. В это время, в семь двенадцать утра, улица уже гудела: хлопали ставни, кричали торговцы, мальчишки-разносчики начинали свой бесконечный бег с подносами. Лавка Хасана никогда не была громкой, Хасан вообще был тихим, но от неё всегда шёл свет. Жёлтый, от масляной лампы над прилавком, которую он зажигал ровно в семь, зимой и летом, в будни и в праздники.       Сегодня света не было.       Она замедлила шаг. Остановилась у ржавой водосточной трубы, положила ладонь на шершавый, нагретый солнцем металл, просто чтобы заземлиться. Внутри, под рёбрами, уже сворачивался холодный комок, но она не позволяла ему подняться выше.       Иди, Гермиона. Иди и посмотри.       Дверь была на месте, просто закрыта. Но поперёк неё, там, где всегда висел только выцветший крючок, теперь чернел амбарный замок.       Гермиона сделала ещё шаг, и под ногой что-то хрустнуло.       Она опустила глаза. Лепёшка. Она лежала на земле, разломанная пополам, присыпанная песком, и в разломе уже копошились муравьи. Рядом валялась ещё одна, и ещё. Целая россыпь, видимо кто-то вынес поднос и швырнул его о стену.       Хлеб на земле. В Каире, где ни один нищий, ни один голодный ребёнок не пройдёт мимо лепёшки, даже если она лежит в пыли.       Гермиона наклонилась. Подняла одну, ту, что была целее других. Она сжала её в пальцах, и лепёшка раскрошилась, посыпалась на землю серой трухой. Лавка стояла закрытой не со вчерашнего вечера.       Вдох. Выдох.       Маска чуть сползла, она поправила её, пальцы сделали привычное движение, затянули завязки. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда дверь лавки напротив скрипнула.       Торговец маслом. Она не знала его имени, хотя видела каждый день. Толстый, с рыбьими глазами навыкате, с вечно сальными пальцами, которые он вытирал о замызганный фартук. Он вышел на порог, сложил руки на животе и уставился на неё.       — Хасан, — сказала Гермиона, и голос прозвучал глухо из-под маски. — Где он?       Торговец моргнул.       — Уехал. Семья, сказал, в Александрии.       И уже отвернулся к себе, в полутьму своей лавки, где на полках стояли жестянки с оливковым маслом первого отжима, которое никто в этом квартале не покупал.       — У него нет семьи.       Торговец застыл в дверном проёме, держась за косяк рукой. Она видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжались на дереве.       — Он говорил мне, — продолжала Гермиона ровно, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Год назад. Может, полтора. У него нет семьи. Нет жены, нет детей.       Тишина. Слышно было только, как где-то вдалеке кричит муэдзин.       — Уехал, — повторил торговец, не оборачиваясь. И скрылся внутри, захлопнув дверь.       Ложь. Очевидная, даже не попытавшаяся быть убедительной. Он хотел, чтобы она ушла. Потому что боялся.       Гермиона постояла ещё минуту. Потом разжала пальцы, высыпала крошки лепёшки на землю и пошла на работу. Но спиной, тем чутьём, которое выработалось за годы войны, она знала: кто-то смотрит. Грейнджер резко обернулась, посмотрела по сторонам. Никого.       Вдох. Выдох.       Она всегда чувствовала чей-то взгляд, просто не придавала этому значения. А зачем? Если кто-то смотрит, значит так надо. Только вот сейчас всё меняется, уже изменилось. Она имеет полное право задавать вопросы, ей больше не страшно.        Гермиона ещё раз оглянулась и продолжила свой путь.       Хранилище встретило её привычной тишиной. Пэнси уже сидела за своим столом, поджав под себя одну ногу, свесив другую, и ковырялась в кружке, пытаясь выловить оттуда что-то похожее на кофейную гущу. Рядом дымилась сигарета, брошенная на край пепельницы. Паркинсон перевела взгляд на вошедшую. Гермиона кинула маску на стол и рухнула в кресло, тяжело вздыхая.       — Что тебя гложет, Грейнджер? — девушка вопросительно выгнула бровь.       Гермиона не хотела ни с кем обсуждать произошедшее. Ответить ей, что не выспалась, чтобы отстала? Сказать правду, может она что-то знает? Промолчать?       — Плохо выспалась. — ложь.       Пусть так. Пусть не лезет под кожу, так проще. Два года она справлялась одна, справиться и дальше.       — Может стоит сходить куда-нибудь и развеяться? — Пэнси отодвинула пустую чашку кофе, смотрела на Гермиону в ожидании ответа.       — Я вся в работе, ты же знаешь. — Девушка смущенно опустила глаза.              — Вот именно, нужно выпить. — Пэнси щёлкнула зажигалкой, поднесла к новой сигарете. — Завтра.       Гермиона помолчала. Потом кивнула.       Они работали молча до вечера. Перевод книги не поддавался, сроки поджимали. Гермиона перевела только пророчество за все прошедшие дни. Голова совершенно не работала. Может, Паркинсон права, нужно развеяться. И только когда солнце скрылось за крышами, Гермиона подняла голову.       — Что-то мы засиделись.       — Как всегда права. — Пэнси отложила перо.       Улица встретила Гермиону сумерками. Она шла быстро, не глядя по сторонам. Палочка теплилась в кармане. Шла привычным маршрутом. Мимо лавки, где днём продают оливки, мимо дома с облупленным балконом, мимо арки, за которой начинался её переулок.       И тут она заметила её.       Женщина в чёрном стояла у стенда с газетами. Гермиона замедлила шаг. Грейнджер видела её и раньше, но сегодня она выглядела иначе. Женщина никогда ничего не просила, не протягивала руку, не смотрела в глаза. Просто существовала.       Гермиона остановилась в нескольких шагах. Положила руку в карман, на палочку. Женщина не поднимала головы. Пальцы, крупные, с обломанными ногтями, перевернули страницу. С порывом ветра ткань платка сбилась в сторону. Сквозь прорези блеснули глаза, зелёные. Очевидно не местные.       — Ты понимаешь по-арабски? — спросила Гермиона.               Молчание.       — Ты вообще понимаешь, что я говорю?       Женщина резко развернулась. Чёрная ткань взметнулась, ударила по воздуху. И она побежала, почти беззвучно.       — Стой! — крикнула Гермиона.       Она тоже побежала. Но женщина скользнула в переулок, перепрыгнула через ящики, свернула за угол. Гермиона вылетела следом, пусто. Только чёрный платок, зацепившийся за ржавую трубу. Она подняла его. Ткань была тёплой. И пахла не жасмином и табаком, как положено женщинам этого города. В тёмном углу послышалось копошение. Это вообще адекватно начинать погоню за обычным человеком? Грейнджер тронулась умом, а может и все вокруг.       — Выходи, — сказала в пустоту. — Я знаю, что ты там.       Из тени шагнула фигура. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке, закрывающем лицо. Одна из тех, что сидят на каждом углу.       — Кто ты? — спросила Гермиона, сжимая палочку.       Руки, длинные мужские пальцы с обломанными ногтями, медленно поднялись к лицу. Откинули чёрную ткань.       И она забыла, как дышать.       — Привет, Гермиона.