Его Самая Большая Слабость.

      Карлайл Каллен не повышал голоса.       Это было его главное оружие — тишина, в которой слышался приговор. За триста лет он выучил: крик унижает, молчание — подчиняет. И его семья, его идеальное создание, подчинялась беспрекословно. Все, кроме одного человека. Вернее, одной.       Он сидел во главе стола в дорогом ресторане Сиэтла. Свечи мерцали в высоких стаканах, официанты скользили бесшумно, как призраки. Запах трюфеля и дорогого вина смешивался с духами Беллы — слишком резкими, слишком дешёвыми для этого места. Карлайл заметил это сразу. Он замечал всё.       Эсми сидела справа. Её лицо было спокойным, как зеркальная гладь. Она давно перестала задавать вопросы. Знала, что ответы ей не понравятся. Элис и Диана — слева, ближе к нему. Розали и Эмметт — напротив. Эдвард — рядом с Беллой, и его взгляд был полон той слепой преданности, которую Карлайл презирал в других и боялся в себе.       Белла сегодня перестаралась.       Карлайл поднёс бокал к губам и замер. Её блузка — просвечивающая, почти прозрачная — была вульгарна. Юбка — слишком коротка. Духи били в нос, как пощёчина. Она сидела рядом с Эдвардом, но смотрела на Карлайла. Смотрела открыто, жадно, нагло.       «Ты глупа, — подумал он, ставя бокал на стол. — Думаешь, я не вижу? Ты не первая и не последняя. Но ты — самая бездарная».       Он повернулся к ней. Голос его был тих, но в этом шепоте слышался холодный металл.       — Белла, — сказал он, и она вздрогнула, услышав своё имя. — Твой наряд сегодня… неуместен. И парфюм тоже. В следующий раз, пожалуйста, выбирай одежду соответственно.       Она пунцовела. От унижения, от злости, от бессилия. Эдвард попытался что-то сказать — какую-то неловкую защиту — но Карлайл уже отвернулся.       Всё за столом замерло.       Розали усмехнулась в бокал. Эмметт качнул головой. Элис нахмурилась, но промолчала. Эсми смотрела на мужа с той же маской спокойствия, но в глубине её глаз мелькнуло что-то похожее на понимание. Она видела всё. Всегда.       Диана не поднимала глаз.       Карлайл чувствовал её присутствие острее, чем запах трюфеля. Тонкая, хрупкая, закутанная в тёмно-зелёное платье, скрывающее руки, с кремовым платком на голове и шее. Она была как живой антипод Беллы — скромность, достоинство, тихая красота. И это терзало его сильнее, чем любая вульгарность.       «А если бы так оделась она? — мелькнула мысль, и он тут же захлопнул её, как ящик с ядом. — Что бы я сделал? Отчитал бы? Отправил переодеваться?»       Второй голос, тихий и язвительный, зазвучал в его голове. Он ненавидел этот голос. Но тот был честнее его самого.       «Ты желаешь её, — шептал голос. — Ты смотришь на неё, как старый пёс на молодую кость. Ты старше её на триста лет, а хочешь, чтобы она обвила твою шею руками. Ты — чудовище. Ты — извращенец. Оставь её. Она заслуживает героя. Не такого, как ты».       Карлайл сжал вилку так, что металл чуть не погнулся.       Диана подняла глаза. Встретилась с ним взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, от чего его каменное сердце дрогнуло. Она первая отвела взгляд. Вся заалела. Карлайл почувствовал, как его внутренности сжались в тугой узел.       А потом случился суп.       Официант, молодой парень, слишком явно отвлёкшийся на декольте Беллы, споткнулся. Полная чашка горячего супа полетела в сторону стола.       Карлайл не думал.       Он двигался быстрее, чем вампирская скорость, быстрее, чем мог уследить человеческий глаз. В одно мгновение он оказался рядом с Дианой. Пиджак — его безупречный, дорогой пиджак — уже укрывал её плечи, скрывая мокрое пятно на платье.       — Всё в порядке, дорогая? — спросил он.       Его голос изменился. Исчез холод, ушла сталь. Осталась только мягкая, почти отчаянная нежность, которую он не мог — и не хотел — контролировать.       Диана кивнула. Она вжалась в его пиджак, вдыхая его запах. Старая бумага. Древесина. И что-то ещё, чему нет названия. Карлайл видел, как её пальцы сжимают ткань пиджака, и чувствовал, что тонет.       Он усадил её обратно. Официант, бледный, как полотно, рассыпался в извинениях. Карлайл не слушал. Он смотрел на Диану, и весь мир сузился до неё одной.       Когда они выходили из ресторана, каблук её туфли сломался. Она пошатнулась.       Карлайл не колебался ни секунды.       — Так не годится, — тихо сказал он.       И подхватил её на руки, как самое хрупкое сокровище. Она обвила его шею руками. Прижалась к его груди.       Он нёс её до самой машины. Усадил на заднее сиденье. Всё это время он не смотрел на остальных. Не видел их лиц. Не слышал их мыслей. Он слышал только её дыхание. Только её сердце. Только свой собственный грех, разрастающийся в груди, как чёрное пламя.       Дома он снова поднял её на руки и отнёс в комнату. Положил на кровать. Поправил подушку.       — Спи, — сказал он. — Всё будет хорошо.       И вышел, не оглядываясь.       Он не спал всю ночь. Сидел в своём кабинете, глядя на огонь в камине, и слушал, как голос в его голове шепчет: «Ты чудовище. Ты извращенец. Ты не имеешь права».       А утром он поехал в бутик.       Он выбрал белые туфли-лодочки на удобном каблуке — чтобы ей было легко ходить. Белое платье — простое, изящное, без рукавов. И соломенную шляпу с синей шёлковой ленточкой. Он не знал, зачем выбрал шляпу. Просто вспомнил, как она смотрелась с платком на голове, и понял: она будет красива в шляпе.       Он оставил подарки на её туалетном столике. Без записки. Без объяснений. Просто — тихая забота.       «Это всё, что я могу тебе дать, — подумал он, закрывая дверь её комнаты. — Это всё, что я смею».       В коридоре он встретил Эсми. Она смотрела на него с той же спокойной маской.       — Ты знаешь, что делаешь? — тихо спросила она.       Карлайл не ответил. Он прошёл мимо, не оборачиваясь.       Потому что ответа у него не было.