Один плохой день

Кейтлин вошла в главный холл Академии, и её сразу накрыла привычная утренняя волна — голоса, шаги, запахи, смесь духов, чернил, горячего воска от пломб на лабораторных дверях и лёгкой горечи машинного масла из инженерных мастерских. Холл жил своей жизнью, и Кейтлин была частью этого ритма. Она знала расписание наизусть — этика прогресса, свободное окно, прикладная оптика, — но всё равно подошла к доске: проверить, не изменилось ли что-то, и заодно оглядеться, кто сегодня пришёл. Взгляд скользнул по фигурам у расписания и остановился на знакомом силуэте — высокий, подтянутый, с лёгкой небрежностью в осанке, он стоял чуть в стороне, засунув одну руку в карман брюк, а другой перебирал что-то в сумке. Тёмная форма Академии сидела на нём естественно, как будто он носил её всю жизнь. Кейтлин улыбнулась и подошла ближе. — Ни минутой позже, ни минутой раньше, — сказала она, останавливаясь рядом. — И ты всё на том же месте. Привет, Джейс. Он обернулся, и лицо озарилось тёплой, почти мальчишеской улыбкой. Прядь тёмных волос упала на лоб — он машинально отбросил её привычным жестом, протянул руку, и Кейтлин пожала её без колебаний. Ладонь была тёплой, с лёгкой мозолью на внутренней стороне большого пальца — от долгой работы с инструментами. — А я как раз проверял, не перепутал ли аудиторию, — сказал он. — Вчера вечером мне показалось, что я записал не ту. — Ты всегда так говоришь, — Кейтлин отпустила его руку и поправила лямку сумки. — И всегда оказываешься прав. Это у тебя талант — сомневаться в правильности того, что уже проверил три раза. — Это не сомнение, это перестраховка, — возразил он с улыбкой в голосе. — Родители называют это ответственностью. — А я называю это тем, что ты не даёшь себе передохнуть. Джейс усмехнулся, не споря, захлопнул сумку и повернулся к ней, прислонившись плечом к стене. Его взгляд был живым, чуть насмешливым, но без той колючести, которая иногда проскальзывала на семейных приёмах. — Видела, что у главного входа сегодня было столпотворение? — спросил он, кивая в сторону ворот. — Говорят, какая-то девушка спасала кота с дерева. Книгой, представляешь? Бросила и попала. — Ну, если книга достаточно тяжёлая, а цель достаточно близко, то почему нет? — Кейтлин приподняла бровь, сохраняя невозмутимость. — Это же баллистика. Ты должен понимать. — Понимаю, — он хмыкнул, скрещивая руки на груди. — Просто не знал, что ты теперь ещё и ветеринар-спасатель в свободное время. — Я не ветеринар, — поправила она. — Я просто не люблю, когда кто-то беспомощно стоит и смотрит, если можно что-то сделать. — Звучит как ты, — кивнул Джейс без тени насмешки. — Я ещё помню, как ты на первом курсе полезла на крышу за чьей-то шляпой. — Это была не шляпа, это был чей-то дипломный проект, — она закатила глаза. — И он улетел, потому что кто-то неудачно поставил штатив. — Кто-то из твоей группы. — Не важно. Диплом вернули, штатив закрепили, история закончилась. Они стояли друг напротив друга, и Кейтлин чувствовала его взгляд — тёплый, с лёгкой искоркой любопытства. Они знали друг друга достаточно долго, чтобы не тратить время на пустые слова, но и достаточно мало, чтобы ещё не устать друг от друга. — Ты уже готов к этике прогресса? — спросила она, меняя тему. — Слышала, сегодня профессор будет говорить о границах вмешательства в природные процессы. Будет весело. — Для тебя — да, — он усмехнулся. — Ты обожаешь эти споры. А я буду сидеть и делать вид, что мне интересно. — Ты просто ленивый, — заметила она, — или притворяешься, чтобы я тебя не дёргала. — И то, и другое. Кто-то из проходящих мимо студентов задел Кейтлин плечом, она качнулась, и Джейс автоматически коснулся её локтя, придерживая. — Осторожно, — сказал он, убирая руку. — Здесь как на базаре. — Ты предлагаешь сделать холл шире? — она подняла бровь. — Или просто хочешь, чтобы все ходили строем? — Я предлагаю тебе не стоять на проходе, — парировал он. — Но ты всегда любишь стоять там, где сложнее всего пройти. — Это потому что я не боюсь сложностей, — ответила Кейтлин, и в голосе её прозвучала та лёгкая, почти дерзкая нотка, которую она позволяла себе только с ним. — Или потому что тебе нравится, когда кто-то тебя толкает. Она фыркнула, качая головой. Они стояли у расписания, глядя на доску, хотя оба уже знали, что там написано. Джейс покосился на неё — на лёгкий румянец на щеках после утреннего воздуха. — Ты сегодня в хорошем настроении, — заметил он. — А разве я обычно в плохом? — она повернулась к нему. — Нет, — его голос стал чуть мягче. — Просто сегодня ты какая-то... более живая, что ли. Кейтлин приподняла бровь, и он быстро добавил: — В хорошем смысле. — Я знаю, — она улыбнулась уголками губ. — Пойдём, а то опоздаем, и профессор скажет, что это я тебя отвлекаю. — А разве нет? — он оттолкнулся от стены, закидывая сумку на плечо. — Я просто стояла и смотрела на расписание, — ответила она, шагая к лестнице. — Это ты меня отвлекал разговорами о котах и дипломных проектах. — Справедливо, — согласился он, догоняя её. Они пошли вверх по лестнице, и Кейтлин чувствовала, как утренний холод всё ещё держался в лёгких. Она не оглядывалась, но знала, что он идёт рядом — чуть сзади, чуть сбоку, в своей привычной, расслабленной манере. Его дыхание было ровным и спокойным, и это помогало ей дышать в том же ритме. — Кстати, — сказал он, когда они поднялись на второй этаж, — ты так и не вернула мне тот чертёж стабилизатора, что я дал тебе на прошлой неделе. Он пригодился? Кейтлин не сбавила шага, хотя внутри что-то дрогнуло — не от страха, от того, что он помнит. Что он вообще обращает внимание на то, что она берёт. — А ты всё ещё пытаешься отследить, куда уходят твои чертежи? — в её голосе проскользнула та лёгкая, почти мальчишеская усмешка, которую она позволяла себе только с ним. — Я просто проявляю интерес, — ответил он, и в его голосе было только спокойное, тёплое любопытство. — Ты всегда берёшь что-то странное. Стабилизаторы, балансиры, схемы распределения нагрузки... Я уже начинаю подозревать, что ты собираешь что-то грандиозное. — Может быть, — её голос стал чуть мягче. — Или может быть, я просто хочу понять, как это работает. — И как успехи? Кейтлин остановилась на пороге аудитории, обернулась к нему, и на секунду её лицо стало серьёзным. — Иногда я вижу закономерности там, где другие видят просто набор деталей. Я не могу собрать механизм, Джейс, я не инженер. Но я могу понять, почему он работает. Могу найти слабое место, просчитать, что будет, если одну деталь заменить на другую. Это как читать чужой язык — я не говорю на нём, но начинаю его понимать. Иногда получается, иногда нет. Но это не главное. — А что главное? — спросил он, и в его голосе было только тихое внимание, которое она редко встречала. Кейтлин посмотрела на него — на его глаза, в которых не было осуждения, только вопрос, только желание понять. — Что я пытаюсь. Что я не стою на месте. Что я ищу способ сделать что-то полезное, даже если пока не знаю как. Она помолчала, чувствуя, как воздух между ними становится чуть плотнее. — Твой чертёж помог, но не так, как ты думаешь. Я не собираюсь строить стабилизатор. Я увидела в нём принцип распределения энергии, как нагрузка ложится на разные узлы. Это дало мне другую мысль. Не про механику. Она хотела сказать «про кристаллы», но не сказала. Не здесь. Не сейчас. — Я верну его тебе сегодня вечером или завтра. Я просто хочу переписать кое-что на полях. Свои заметки. — Оставляй у себя, — сказал он с той лёгкой, почти небрежной щедростью, которая появлялась у него, когда он говорил о вещах, которые ему не жалко отдавать. — Мне не нужен этот чертёж. Я помню его наизусть. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда, — ответил он. — Я не заучиваю чертежи. Я их понимаю. Она хотела сказать что-то колкое, но осеклась. — Это у тебя от семьи, — сказала она мягче. — Понимать механизмы. — А у тебя — видеть закономерности, — в его голосе не было того напряжения, которое обычно появлялось, когда речь заходила о семьях. — Мы неплохая команда, Кейтлин. Она посмотрела на него — на его лицо, на его руки, на его глаза, в которых не было ни тени войны, что шла между их домами. Он был здесь, рядом, другой — не Талис, просто Джейс. — Да, — сказала она тихо. — Неплохая. Она шагнула в аудиторию, и он пошёл следом. Она не сказала ему спасибо — не сказала, как много значит то, что он продолжает давать ей чертежи, несмотря на войну их семей в Совете. Она просто знала, что он понимает. И этого было достаточно. Аудитория этики прогресса была одной из самых старых в Академии — высокие окна с витражами, тяжёлые дубовые парты, протёртые до блеска локтями поколений студентов. Свет падал косыми лучами, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе, и ложился тёплыми пятнами на полированное дерево. Кейтлин села на своё обычное место у окна, откуда был виден внутренний двор, Джейс опустился рядом, откинулся на спинку стула и положил сумку на пол, явно готовясь к тому, что следующие полтора часа будут долгими. — Ты хоть конспектировать будешь? — спросила Кейтлин, открывая тетрадь. — Это этика, — ответил он, не меняя позы. — Там нечего конспектировать, там только спорить. — Вот поэтому ты и не понимаешь этику. Она оглядела аудиторию — студенты входили парами и группами, рассаживаясь по местам, кто-то торопливо открывал книги, кто-то перешёптывался, кто-то смотрел в окно, — и в этот момент заметила её. Девушка вошла одна, и от этого простого действия, казалось, в аудитории что-то изменилось. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в аккуратный, но без лишней строгости пучок, одетая просто, но не бедно: тёмная юбка до колена, светлая блузка, лёгкий жакет. Всё сидело на ней так, будто она выбирала эти вещи не для того, чтобы выглядеть, а чтобы её не трогали — или чтобы она могла раствориться в толпе, если понадобится. Кейтлин видела её раньше — несколько раз в коридорах, один раз в библиотеке. Она знала, что эту девушку зовут Мел и что она с Нижнего города, что она попала в Академию по одной из тех редких инициатив, которые Кирамманы продавили несколько лет назад. Мать говорила о программе с гордостью и одновременно с горечью: «мы сделали это, но их всё равно слишком мало». Мел села в дальнем углу, на последнюю парту, спиной к стене — не рядом с кем-то, не так, чтобы её заметили, просто — есть. Кейтлин не знала, что Мел чувствует, что она пережила, чтобы получить место в Академии. Она знала только, что эта девушка всегда была одна, всегда чуть в стороне, и что её взгляд был не испуганным, а настороженным — как у человека, который привык, что его могут ударить в любой момент. Кейтлин хотела подойти, сказать что-то простое, обычное, но не успела — профессор вошёл в аудиторию, и разговоры стихли. Тема была простой и сложной одновременно: «Ответственность за последствия». Профессор начал с того, что прогресс — это не только движение вперёд, но и выбор, и каждый выбор оставляет след, и вопрос в том, чей долг оценивать этот след — того, кто создаёт новое, или тех, кто живёт с последствиями. Дискуссия началась быстро: кто-то говорил об учёных, кто-то о Совете, кто-то о законах. Голоса звучали уверенно, чуть самоуверенно — как у людей, которые ещё не сталкивались с последствиями своих решений по-настоящему. — Наука не должна ограничиваться страхами, — сказал студент с первого ряда, высокий, светловолосый, с накрахмаленным воротником. Кейтлин знала его фамилию — Лоуренс, из семьи, владеющей тремя текстильными фабриками в Верхнем городе. — Если бы мы всегда боялись последствий, мы бы до сих пор сидели в пещерах. Прогресс требует смелости. — А если последствия — это чьи-то смерти? — спросил кто-то сзади. — Тогда те, кто создаёт, должны быть готовы отвечать, — парировал Лоуренс с той особенной уверенностью, которая бывает у людей, никогда не сталкивавшихся с последствиями своих решений. — Но отвечать — не значит останавливаться. Это значит учиться и идти дальше. Кейтлин смотрела на него. Он говорил так, будто никогда не ошибался. — А если ты не готов отвечать? — спросила она, и в голосе прозвучала та стальная нотка, которая иногда прорывалась у неё на спорах. — Если ты создаёшь что-то, что выходит из-под контроля, а потом говоришь: «Я не знал»? Это освобождает от ответственности? Лоуренс повернулся к ней, лицо оставалось вежливым, но в глазах мелькнуло раздражение. — Если ты не знаешь, ты не должен браться за это, — сказал он. — Но те, кто знает, не должны останавливаться из-за страха. Страх — это не аргумент, а препятствие. — Но как ты узнаешь, что ты «знаешь», если ты никогда не ошибался? — Кейтлин качнула головой. — Ты говоришь о тех, кто «знает». Но знание приходит через ошибки, а ошибки — через риск. Ты предлагаешь рисковать чужими жизнями, чтобы доказать, что ты прав? Если ты ошибаешься — ты должен исправлять, но если ты ошибся, и кто-то пострадал, ты уже не можешь это исправить. Ты можешь только жить с этим и знать, что это твоя вина. Она замолчала, и в аудитории стало тише. Она не ожидала, что скажет это, но слова уже были сказаны. — Страх — не аргумент, — раздался голос с последней парты. Тихо, но отчётливо. Мел. Она не поднимала головы, просто смотрела на профессора, на доску, на что угодно, кроме выступающих. — Но опыт — аргумент. Кейтлин обернулась. Мел подняла глаза на секунду — не больше. Взгляд спокойный, почти безразличный, но в нём было что-то, что заставило Кейтлин задержаться. — Что ты имеешь в виду? — спросил профессор, и в его голосе послышалось любопытство. Мел чуть выпрямилась, положив руки на стол. Она не выглядела смущённой — только собранной, как человек, который заранее знает, что его не будут слушать, но всё равно скажет. — Если ты живёшь в Нижнем городе, ты знаешь, что значит «последствия», — сказала она ровно, без надрыва. — Не потому что ты читал о них в книгах. Потому что ты видишь их каждый день. В аудитории стало тихо. Кто-то кашлянул, кто-то перелистнул страницу. — Там не говорят об «ответственности учёных», — продолжает Мел. — Там говорят о том, выживешь ли ты завтра. И когда кто-то сверху решает, что его эксперимент стоит того, чтобы рискнуть — он рискует не своей жизнью. А нашей. Несколько студентов переглянулись, кто-то хмыкнул, кто-то скрестил руки на груди, но Мел смотрела на профессора — спокойно, не вызывающе. — Но разве прогресс не стоит того, чтобы рисковать? — Лоуренс повернулся к ней, его голос стал чуть громче. — Если мы не будем пробовать, мы никогда не узнаем, что работает, что может спасти жизни. — «Пробовать», — повторила Мел с лёгкой, почти незаметной иронией. — В Зауне есть поговорка: «Если хочешь попробовать — попробуй на себе». У нас не любят, когда кто-то пробует за наш счёт. Ты говоришь о прогрессе. Но кто платит за этот прогресс? Ты? Твоя семья? Или те, кто живёт внизу, дышит твоим дымом и пьёт твою грязь? Лоуренс качнул головой. — Тогда мы никогда не сдвинемся с места. Если будем бояться каждого шага, останемся там, где есть. — Мы сдвинемся, — ответила Мел твёрже. — Но медленнее. И с меньшими потерями. Я знаю, что такое терять. И знаю, что такое быть тем, кого теряют. Она замолчала, и Кейтлин заметила, как пальцы Мел чуть сжались на столе — белые костяшки, тонкие линии напряжения. — Потери неизбежны, — заметил профессор, глядя на неё с интересом. — Разве не так? — Конечно, неизбежны, — ответила Мел, и в её взгляде что-то дрогнуло, но не слабость. — Вопрос не в том, будут ли потери. Вопрос в том — чьи. Кейтлин смотрела на Мел. Джейс заговорил первым. — Но есть и другой взгляд, — его голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Если те, кто понимает риски, не будут их принимать, кто-то другой примет их за них. И сделает это хуже. Кейтлин повернулась к нему. Он встретил её взгляд спокойно, не вызывающе. — Ты предлагаешь доверять тем, кто «понимает»? — спросил Лоуренс, заинтересовавшись. — Я предлагаю не останавливаться из-за страха, — ответил Джейс с той лёгкой, почти ленивой уверенностью, которая иногда проскальзывала у него. — Но и не делать вид, что последствий не будет. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока кто-то другой решит за нас. Мы должны пытаться. И если ошибаемся — исправлять. — А если не исправишь? — спросил кто-то сзади. Джейс пожал плечами. — Тогда ты проиграл. Но лучше проиграть, пытаясь что-то изменить, чем сидеть и не пробовать вообще. Он сделал паузу, и голос его стал тише, серьёзнее. — Моя семья верит в контроль — в то, что если держать всё под жёстким контролем, ошибок не будет. Но я видел, что происходит, когда контроль становится важнее людей. Когда ты боишься сделать шаг, потому что кто-то может сказать «нет». Это не жизнь. Это выжидание. Кейтлин чувствовала, как внутри что-то дрожит. Она знала, о ком он говорит — о своей матери, о том, как Химена Талис душит его своим контролем, — и понимала, что он говорит не только о семье, но и о себе. Мел смотрела на Джейса, и в её взгляде появилось не враждебность и не насмешка, а скорее любопытство. — И кто, по-твоему, должен «пробовать»? — спросила Мел. — Те, у кого есть выбор? Или те, у кого его нет? Джейс повернулся к ней, лицо стало серьёзнее. — Те, кто может. И если ты можешь — ты должен. Не потому что это легко, а потому что никто другой не сделает это за тебя. — А если кто-то другой думает, что ты не должен? Если система говорит тебе «нет»? — Тогда я докажу ему, что он не прав, — в его голосе проскользнула та твёрдая нотка, которую Кейтлин слышала редко, но всегда узнавала. — Не словами. Делами. Мел чуть прищурилась — короткий, почти неуловимый жест, будто она что-то поняла. — И как ты собираешься это доказывать? — Как всегда, — Джейс чуть усмехнулся. — Делать. И когда я сделаю — они увидят, что были неправы. Кейтлин смотрела на них обоих — на Мел, которая сидела в углу и говорила о том, что знала на своей шкуре, на Джейса, который отвечал ей спокойно и без страха, — и чувствовала, что слова, которые она хотела сказать, уже не нужны. Они не спорили, они искали, каждый из своего опыта, каждый о том, что знал, и в этом было что-то правильное. Профессор взглянул на часы. — На сегодня достаточно, — сказал он, и голос его прозвучал в тишине как мягкий удар. — Подумайте над тем, что было сказано. Следующая тема — «Эволюция как столкновение несовместимых систем». Будет интересно. Кейтлин не сразу встала. Она смотрела на Мел, которая уже поднималась, закидывая сумку на плечо одним быстрым, привычным движением — как человек, который не привык задерживаться. — Эй, — тихо сказала Кейтлин, и Мел повернулась. Их взгляды встретились — Мел не улыбалась, но и не отводила глаз. — Ты сегодня говорила громко. — Я говорю, когда есть что сказать, — ответила Мел спокойно. — Я заметила, — Кейтлин улыбнулась уголками губ. — И это правильно. Она не стала продолжать — просто кивнула и развернулась к выходу. Джейс уже стоял у двери, закинув сумку на плечо, и смотрел на неё с лёгкой усмешкой. — Ну что, уже нашла себе нового человека для споров? — спросил он, когда она подошла. Кейтлин приподняла бровь. — Я не ищу людей для споров, Джейс. Просто иногда они сами находятся. — Она интересная, — сказал он без осуждения. — Да, — согласилась Кейтлин, шагая к двери. — Она говорит то, что действительно знает. Это редкость. — А ты? Ты говоришь то, что знаешь? Кейтлин на секунду обернулась, глядя на Мел, которая уже выходила из аудитории, почти растворившись в потоке студентов. — Я говорю то, что считаю правильным. И иногда это одно и то же. А иногда нет. Она шагнула в коридор, оставляя за спиной аудиторию, полную запахов старого дерева, чернил и споров, которые ещё не кончились. Столовая Академии была шумным, огромным залом с высокими сводчатыми потолками, где голоса сталкивались и разбивались о камень, создавая тот особенный гул, который Кейтлин знала с первого курса. Длинные деревянные столы стояли рядами, и каждый студент уже знал своё место — не по расписанию, а по привычке, по компании, по тому, с кем он говорил вчера. Кейтлин взяла поднос с едой — тарелку супа, хлеб, яблоко — и оглядела зал. Джейс сидел с группой инженеров, махая ей рукой, но она покачала головой — не сегодня, у неё было другое дело. Она заметила Мел за дальним столом у самого окна — одну, с маленькой тарелкой супа и куском хлеба. Мел ела медленно, без видимого удовольствия, как человек, который ест, потому что надо, а не потому что хочется. Кейтлин направилась к ней, не раздумывая, не спрашивая разрешения, просто подошла и села напротив. — Место свободно? — спросила она, и голос её был обычным. Мел подняла глаза — ни удивления, ни радости, только оценка. — Ты уже села. — Значит, свободно, — Кейтлин усмехнулась, ставя поднос на стол, отломила хлеб и макнула в суп. — Ты всегда садишься к незнакомым людям? — спросила Мел. — Только если они кажутся интересными. Мел не отвела взгляда — смотрела ровно, без вызова, но и без той вежливой уступчивости, которую Кейтлин видела у большинства студентов. — Ты говорила на паре, — сказала Кейтлин, откусывая хлеб. — Сказала то, что многие думают, но не говорят. Это редкость. — Я говорю, когда есть что сказать, — ответила Мел. — Или когда кто-то говорит то, с чем я не согласна. — Твой друг, например, — добавила Мел. — Он Талис. А ты Кирамман. Ваши семьи воюют в Совете. А вы сидите на одной парте и спорите об этике. — Он не мой друг, — голос Кейтлин стал чуть тише. — Он просто Джейс. — «Просто», — в голосе Мел скользнула лёгкая ирония. — Удобное слово для тех, кто не хочет выбирать сторону. Кейтлин хотела возразить, но осеклась. Она смотрела на Мел — на её спокойное лицо, на руки, лежащие на столе, — и понимала, что та говорит не для того, чтобы задеть, а просто говорит то, что видит. — Я не хочу выбирать сторону, — сказала Кейтлин наконец. — Я хочу понимать. — Понимать что? — Как всё устроено. Почему одни решают, а другие страдают. Как сделать так, чтобы это изменить. Мел смотрела на неё долго, потом её взгляд скользнул вниз, на руки Кейтлин, лежащие на столе. Кейтлин машинально поправила рукав рубашки, и Мел заметила мозоли на её пальцах — тонкие, но отчётливые. — У тебя мозоли, — сказала Мел без насмешки, просто констатируя. — Я работаю с инструментами, — ответила Кейтлин, и голос её стал чуть осторожнее. — И с книгами. Тяжёлыми. — Я думала, Кирамманы не пачкают руки, — в голосе Мел появилось что-то — любопытство или уважение. — Твоя мать выглядит так, будто никогда не прикасалась ни к чему грубее шёлка. — Моя мать — это моя мать, — Кейтлин посмотрела на свои руки, на мозоли, на тонкие царапины на пальцах, и не стала их прятать. — А я — это я. — Я не хочу быть тем, кто только говорит, — сказала Кейтлин. — Я хочу делать. Даже если это трудно. Даже если это оставляет следы. Мел молчала, глядя на неё — не на фамилию, не на одежду, а на неё, на ту, кто сидела напротив и не отводила взгляд. — Слушай, — Кейтлин вернулась к разговору. — Я знаю, что ты пришла по программе, которую Кирамманы пробивали несколько лет назад. Моя мать тогда чуть не сломала себе шею, доказывая, что это нужно. Мел смотрела на неё, лицо не изменилось, но пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Я знаю, кто продавил эту программу. — Ты должна быть благодарна, — сказала Кейтлин и тут же поняла, что слова прозвучали не так, как она хотела, — с той уверенностью, которая иногда проскальзывала, когда она говорила о том, что для неё было очевидным. — Мы пытались сделать что-то хорошее. Для таких, как ты. — Я благодарна, — голос Мел был ровным, но в нём слышалась та стальная нотка, что была в аудитории. — Правда. Эта программа — единственная причина, почему я могу здесь сидеть. Но знаешь, что ещё я знаю? Возможность — это не всё. Ты можешь дать человеку ключ от двери, но если он не знает, как им пользоваться, он всё равно останется снаружи. Кейтлин молчала. Мел замолчала, посмотрела в окно. — И что ты делаешь с этой возможностью? — спросила Кейтлин тише. Мел повернулась к ней, глаза спокойные, почти холодные, но за этим спокойствием чувствовалась решимость. — Я пользуюсь ей. Каждый день. Каждую лекцию. Каждый раз, когда сижу в библиотеке до закрытия. Я здесь не для того, чтобы быть благодарной. Я здесь, чтобы доказать, что меня не зря взяли. Кейтлин видела — Мел говорила это не для впечатления, а потому что это было правдой. — Это тяжело, — сказала Кейтлин, не спрашивая. — Я привыкла, — Мел пожала плечом, но в жесте не было лёгкости. — Это не самое тяжёлое, что было в моей жизни. — Твоя программа, — сказала Мел, и голос её стал чуть мягче, но не потерял твёрдости. — Она хорошая. Она сделала многое. Но она не сделала так, чтобы я чувствовала себя здесь своей. Я здесь, но я всё ещё чужая. И чтобы это изменить, мне нужно не просто быть благодарной за то, что меня впустили. Мне нужно доказать, что я могу стоять наравне с теми, кто родился с этим правом. Кейтлин смотрела на неё. Она привыкла, что люди говорят о справедливости, когда это удобно. Мел говорила о том, что справедливость — это работа. И она была готова её делать. — Ты не обязана доказывать, что ты лучше, — сказала Кейтлин, но в голосе не было уверенности. — Нет, — согласилась Мел. — Но если я не докажу, они будут думать, что я здесь случайно. А я не случайно. Я здесь потому, что я умнее, упрямее и голоднее большинства из них. И я не дам им забыть об этом. Кейтлин усмехнулась. — Ты странная. — Это комплимент? — Мел приподняла бровь. — Не знаю, — честно ответила Кейтлин. — Но это лучше, чем быть как все. Мел чуть улыбнулась — едва заметно, но достаточно, чтобы Кейтлин заметила. — Ты тоже странная, Кирамман. Но, возможно, в хорошем смысле. Кейтлин взяла яблоко, откусила, прожевала. — Скажи, — начала она. — Ты всегда так говоришь, как будто знаешь, что тебя никто не слушает, но всё равно говоришь? Мел чуть наклонила голову. — А ты всегда задаёшь вопросы, которые могут обидеть? Кейтлин усмехнулась. Она собиралась ответить что-то простое, но слова застряли. Мел ждала. — Не всегда, — сказала Кейтлин наконец. — Просто я не знаю, как говорить с теми, кто не врёт. — Это плохо? — Нет, — честно ответила Кейтлин. — Просто непривычно. Мел откусила кусочек хлеба, прожевала. — Я тоже не знаю, как говорить с людьми, которые привыкли, что их слова имеют вес. Но мы можем научиться. — Ты предлагаешь мне учиться? — Кейтлин посмотрела на неё. — Я предлагаю тебе говорить так, чтобы тебя слушали, — ответила Мел. — А не так, чтобы тебя боялись. Кейтлин сжала яблоко в руке. — Я не хочу, чтобы меня боялись. — Я знаю, — ответила Мел. — Но ты — Кирамман. Это уже делает тебя опасной для некоторых. Научись управлять этим. Кейтлин молчала, глядя на Мел — на её спокойное лицо, на руки, лежащие на столе, на взгляд, который не отводила. Она видела человека, который не боялся говорить правду, даже если это было неудобно. — Ты научилась этому? — спросила Кейтлин. — Чему? — Управлять тем, что ты — другая. Мел посмотрела на неё долго, взгляд стал чуть мягче, но не потерял остроты. — Я учусь. Каждый день. Кейтлин кивнула. — Тогда, возможно, у нас обеих это получится. Мел чуть улыбнулась — на этот раз теплее. — Посмотрим. Кейтлин доела яблоко, положила огрызок на край тарелки и встала. Мел подняла на неё взгляд. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, — сказала Кейтлин, голос стал тише, почти осторожным, — я не знаю, с чем. Но я могу попытаться. Мел смотрела на неё, лицо стало серьёзным. — Почему ты предлагаешь? Мы знакомы меньше часа. Кейтлин пожала плечами. — Потому что кто-то должен. И я умею замечать тех, кто говорит правду. Это редкость. Она не стала ждать ответа — просто кивнула и пошла к выходу. Но на полпути услышала голос за спиной — тихий, ровный, без удивления: — Кейтлин. Она обернулась. Мел смотрела на неё — в глазах не было благодарности, не было удивления, только что-то твёрдое, почти спокойное. — Спасибо, — сказала Мел. — За то, что подсела. Кейтлин на секунду замерла, потом улыбнулась — коротко, почти незаметно. — Всегда пожалуйста. Она шагнула в коридор, оставляя за спиной шум столовой и человека, с которым разговаривала всего час, но который уже успел стать чем-то большим, чем просто незнакомка. Библиотека в восточном крыле встретила Кейтлин особым, густым запахом — так пахнут старое дерево, вековая пыль и пожелтевшие страницы, которые никто не открывал годами. Здесь время словно замирало, и этот давящий, но уютный покой был именно тем, что ей сейчас требовалось. После изнурительных трех часов баллистики и тяжелой физической подготовки виски ломило от глухой боли, а ноги приятно поднывали. Она сознательно сбежала сюда пораньше, пока огромные залы не заполнились шумящими студентами. Спрятавшись в самом дальнем, тускло освещенном секторе истории, Кейтлин медленно вела кончиками пальцев по шершавым корешкам. Официальные хроники Пилтовера и скучные отчеты о торговых путях её не интересовали — она искала нечто совсем другое, глубоко личное. Ей было всего семь или восемь, когда они застряли в заснеженных горах. Тот жуткий, пробирающий до костей холод она помнила до сих пор. И человека, возникшего буквально из ниоткуда, она тоже помнила. В его руке сиял пронзительно-синий кристалл. Незнакомец сотворил настоящее чудо — Кейтлин совершенно не понимала, как устроена магия, но этот внезапный вспыхнувший свет подарил ей такое ошеломляющее, спасительное тепло, что страх отступил мгновенно. С тех пор она отчаянно пыталась отыскать этот синий свет на бумаге. Кейтлин не была инженером и уж точно не владела магией, но это не мешало ей упрямо искать, надеяться и мечтать. Она верила, что сможет прикоснуться к тайне, даже не имея таланта к созиданию механизмов. На самой нижней, запыленной полке её взгляд зацепился за тонкую, невзрачную брошюру с выцветшей обложкой. Страницы отозвались едва уловимым хрустом и запахом чужих чернильных пометок на полях. Вчитываясь в витиеватые строчки, Кейтлин бережно водила пальцем по тексту, пытаясь разглядеть среди незнакомых символов хотя бы намек на те самые узоры из детства. Но книга упорно молчала, подсовывая лишь общие, размытые слова и туманные описания. Знакомое раздражение поднялось где-то в груди. Она знала, что это было, она видела это — но в книгах не было ничего. Ни одного чертежа. Ни одной схемы. Только слова. — Кирамман, ты опять здесь? Кейтлин подняла голову. Райан стоял в проходе, прислонившись к стеллажу, руки в карманах. Лицо расслабленное, но в глазах та лёгкая усмешка, которую она уже научилась не любить. Он не был жестоким — он просто любил задирать тех, кто не давал сдачи. А она не давала. — Я ищу книги, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя пальцы на корешке чуть дрожали. — Обычное дело для библиотеки. — Книги, — он усмехнулся, кивая на её колени. — Древние верования, мифы, легенды. Ты всегда была такой увлечённой. Кейтлин не ответила. — Только они какие-то старые, — он мотнул головой в сторону стеллажа. — Ты что, нормальные не можешь найти? Она сжала книгу сильнее. — Это сектор истории, — сказала она ровно. — Здесь все такие. — Ага, — он хмыкнул и сунул руки глубже в карманы. — Я слышал, вы вообще новые не покупаете. Из благотворительных фондов берёте. Это правда? Кейтлин промолчала. Пальцы впились в обложку. — Ну да, — он пожал плечами, — ты же Кирамман. Твои предки в Совете сидели, а ты тут, с этими книжками. Много от вас осталось? — Мы не сдаёмся, — сказала она тихо. Голос дрогнул, но она не отвела взгляда. — Не сдаётесь, — он фыркнул. — Да вы уже лет десять проигрываете. Ты просто привыкла, потому и не замечаешь. Она хотела что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Райан смотрел на неё с той же лёгкой улыбкой, потом развернулся и ушёл. Шаги затихли в глубине библиотеки. Кейтлин осталась сидеть. Книга в руках дрожала. Она не плакала — нет, она просто сидела, глядя на дверь, на свет, пробивающийся сквозь щель, и внутри всё дрожало. — И, кстати, Кирамман. Она замерла у двери. Не обернулась. — Слышал, ты опять рекорд на стрельбище поставила. — Его голос стал ленивее. — Профессор Кроули прям в восторге был. Только вот кому это надо, а? Кейтлин сжала ручку двери. Пальцы дрожали. — Ты делаешь это не для других, — сказал он уже без усмешки, просто, как о погоде. — Ты просто показываешь, какая ты крутая. Все эти рекорды, дебаты... кому они вообще нужны, кроме тебя? Она резко повернулась. Он стоял, прислонившись к стеллажу, руки в карманах, плечи расслаблены. Улыбался. — Я делаю это, — сказала она, и голос дрожал, — потому что кто-то должен. Если не я, то никто. — А кто тебя просил? — он пожал плечами. — Ты везде лезешь. Говоришь о справедливости, о законе... А кто тебе вообще дал право? Она хотела ответить. Хотела сказать, что это не право, а обязанность. Что она Кирамман и это значит, что она должна. Но слова застряли где-то в горле. — Ты думаешь, я хочу быть в центре внимания? — вырвалось у неё. — Ты думаешь, я хочу, чтобы все смотрели и говорили «опять Кирамман»? Он не ответил. Просто смотрел сверху вниз и улыбался. Слёзы жгли глаза, но сморгнуть их означало сдаться — поэтому пришлось лишь крепче сжать дрожащую книгу. Внутри всё клокотало от ярости и бессилия, до ломоты в пальцах хотелось ударить его прямо по лицу. Сильно, наотмашь. Чтобы разбилась эта сытая, невыносимая вежливость. — Я... — голос предательски сорвался, но отступать было поздно. — Я просто не могу молчать, когда всё катится к чертям. Когда людям плохо, а закон... закон вообще не работает! Вы ни черта не понимаете. Я должна это делать. Должна, ясно? Если не я, то кто вообще сдвинется с места? Горло перехватило, дышать стало трудно. Взгляд Райана наконец изменился: ленивая усмешка медленно сползла, уступив место какому-то странному, глухому выражению, которое не получалось расшифровать. Стало только паршивее. Не проронив больше ни слова, парень развернулся и ушел, а его шаги неторопливо затихли где-то в глубине книжных стеллажей. В абсолютной тишине библиотеки слёзы всё-таки подступили. Попытка зажмуриться не помогла — одна тяжелая капля сорвалась и упала прямо на обложку. Пришлось сердито мазнуть рукавом по щекам, но они упрямо текли дальше, горячие и частые. Горло сдавило спазмом. Безупречная осанка, которой так гордились дома, больше не спасала: ноги сделались ватными, вынуждая просто сползти на пол прямо у косяка двери. В пыльном углу, подтянув колени и крепко прижимая брошюру к груди, оставалось только слушать, как в ушах набатом бьют его слова. Они впивались под кожу, оставляя глубокие, ноющие царапины. Действительно ли все эти победы, рекорды на стрельбище и споры на лекциях — лишь эгоистичная попытка доказать собственную исключительность? Что, если это правда просто выпендривательство, пока род Кирамман теряет последнее влияние в Совете? Ответов не было. Было только страшно и безумно одиноко. И всё же сквозь эту подростковую обиду прорастало привычное, упрямое знание: сдаваться нельзя. Кирамманы не отступают, даже когда кажется, что весь мир повернулся спиной. Дыхание немного выровнялось лишь через несколько минут, а пальцы перестали мелко дрожать. Опираясь спиной о стену, удалось подняться и побрести к выходу. Спешить не хотелось, да и шаги давались с трудом, словно путь лежал через густую, липкую трясину. Тонкая брошюра в руках сейчас казалась неподъемным свинцовым слитком — так сильно давили засевшие в голове чужие попреки. У самой арки восточного крыла чьи-то пальцы мягко коснулись плеча. Резкий кивок в сторону, секундная готовность сорваться на крик и выплеснуть остатки злости — но впереди стоял Джейс. Он неловко переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы, и смотрел со своей привычной, растерянной улыбкой. Тот самый вид, когда он ужасно хочет помочь, но совершенно не понимает, как подступиться. — Ты выглядишь так, будто проиграла войну, — сказал он, наклоняя голову. — Что случилось? Кейтлин молчала. Она смотрела на его спокойное лицо, на руки, которые всегда были в карманах, когда он не знал, что сказать, и внутри поднималось что-то горячее. Она не могла говорить. Не сейчас. — Ты не поймёшь, — сказала она резче, чем хотела, голос срывался, становился колючим, почти грубым. — Ты просто не... — Попробуй, — ответил он просто, без давления. — Я могу слушать. Она хотела сказать «не надо». Хотела уйти. Но не ушла. Вместо этого она выдохнула — резко, с хрипом. И начала говорить. Сначала невнятно, отрывисто. Потом всё быстрее — Ты знаешь, что говорят про мою семью? — спросила она, глядя сквозь стену, в пустоту, не на него. — Что мы нищие. Что мы держимся за старые книги, потому что не можем позволить себе новые. Что моя мать проигрывает все голосования, а отец — старый часовщик, который давно не в теме. Она говорила быстро, обрывисто, слова рвались наружу, не дожидаясь разрешения. Она не смотрела на него. — Сегодня в библиотеке какой-то парень сказал мне это в лицо. Сказал, что я ношу эту фамилию как крест. Что все мои достижения — просто попытка доказать, что я не такая, как они. Что я выпендриваюсь, когда делаю то, что должна делать. Потому что если я не сделаю — никто не сделает. Джейс открыл рот, но она не дала ему сказать. — И знаешь, что самое смешное? — голос её стал тише, но в нём появилась колючая, почти агрессивная нотка. — Я делаю это не для себя. Я делаю это потому, что кто-то должен. Но такие, как он, не понимают. Они думают, что справедливость — это просто красивое слово, что закон — для тех, кто может его купить. Она замолчала на секунду, горло перехватило. Она наконец посмотрела на Джейса — в его глазах не было жалости. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего ей хотелось либо ударить его, либо разрыдаться. — Такие, как твоя семья, — сказала она, и голос стал жёстче, почти злым, — никогда не поймут, что такое быть Кирамман. У вас есть деньги, власть, голос в Совете. А у нас — только имя. И мы должны делать всё сами, потому что если перестанем бороться, нас просто раздавят. Она говорила это и видела, как его лицо меняется. Не обида — что-то другое. Он понимал, что она говорит не о нём. Но она всё равно била туда, где больно. Она не могла остановиться. — И когда я выигрываю на стрельбище, — голос её дрогнул, стал тише, — это не потому что я хочу быть в центре внимания. Это потому что я должна быть лучшей. Потому что если я ошибусь, они скажут: «Кирамманы всегда ошибаются». Она замолчала, чувствуя, как внутри всё дрожит, как слёзы подступают к глазам. Она не давала им пролиться — не здесь, не перед ним. — Ты понимаешь, каково это? — спросила она, и голос сорвался. — Быть той, у кого нет права на ошибку? Знать, что если ты оступишься, твоя семья заплатит за это? Что твоя фамилия — это бремя, которое ты несёшь каждый день? Она замолчала, не могла больше говорить. Слова повисли в воздухе между ними — тяжёлые, тёплые. Джейс молчал. Его руки всё ещё были в карманах, он больше не выглядел расслабленным, но он смотрел на неё серьёзно, без обиды, без раздражения. Он просто стоял рядом — не пытался утешить, не пытался сказать правильные слова. Просто был здесь. — Я понимаю, — сказал он тихо, и голос его звучал неуверенно, почти мальчишески. — Бесишь, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты меня бесишь. Она хотела сказать это колко, но слова прозвучали мягче, чем она хотела. Он слабо улыбнулся, но ничего не сказал. Она уставилась в пол, чувствуя, как ком в горле не проходит. Потом выдохнула. — Ладно, — сказала она тише. — Проводишь меня до дома? Она подняла на него взгляд — усталый, почти просящий. — Конечно, — ответил он, и в его голосе проскользнула та лёгкая, почти мальчишеская неуверенность, которая появлялась, когда он не знал, как быть рядом, но пытался. Спуск по лестнице прошел в полном молчании. Джейс не пытался ни коснуться, ни выдавить дежурные слова утешения — просто уверенно шел рядом, и это простое, живое присутствие немного заполняло звенящую пустоту внутри. Становилось легче. Взгляд бесцельно скользил под ноги, считая ступени, а пальцы все еще судорожно сжимали многострадальную книгу. Дышать вроде бы получалось ровно, когда сквозь этот оцепенелый полузабытый транс, прямо за чужим плечом, вдруг отчетливо проступили высокие окна восточного крыла. За чистым стеклом, далеко за серыми черепичными крышами Академии, стремительно разрасталось что-то чужеродное. Черный, маслянистый, густой дым рваными толчками поднимался к небу. Осознание накатило не сразу, заняв долгие, мучительные секунды, но когда в голове наконец щелкнуло — ноги сами сорвались на бег. Мир вокруг мгновенно потерял звуки, а время словно замедлило свой ход, превращая реальность в череду застывших кадров. Невозможно было поверить собственным глазам: каждая деталь виделась пугающе четко — то, как клубится жирная копоть, как внизу в панике мечутся крошечные силуэты людей, и как оконная рама рядом вдруг мелко, испуганно задрожала от запоздалой, глухой взрывной волны. — Что это? — спросил Джейс, поворачиваясь. Она не ответила. Она уже бежала.