Один плохой день

Солнце поднималось над Пилтовером, лучи пробивались сквозь утреннюю дымку, золотили шпили Академии и крыши зданий, пока город просыпался в своём привычном темпе ритмом: на бульварах гремели первые повозки, разносчики выкрикивали цены на хлеб, а миротворцы сменяли ночные патрули. В доме Кирамман на улице Часовщиков день начался раньше. На втором этаже, в большой комнате, превращенной в лабораторию, библиотеку и тир одновременно, Кейтлин стояла у массивного дубового стола. Свет из высокого окна освещал её руки, держащие тонкий гравировальный штихель, сжатый её бледными пальцами. Она сжимала рукоять штихеля мертвой хваткой, до побеления костяшек — так держат приклад тяжелого ружья, фиксируя кисть перед выстрелом, а не так, как инженеры аккуратно держат инструмент тремя пальцами для ювелирной точности. Комната напоминала убежище безумного картографа или стрелка: стены, оклеенные когда-то светлыми обоями, покрывали листы кальки, соединенные белыми нитками. Одни схемы пересекались кривыми линиями под странными углами с точками, помеченными красными чернилами, другие были грубыми набросками схем с различными пометками на полях, написанными на скорую руку. Вместо математических уравнений и расчетов сопротивления материалов эти листы кальки пестрели баллистическими таблицами, графиками поправок на ветер и прицельными сетками оптических линз. Красные чернила на схемах отмечали не узлы механизмов, а уязвимые места, векторы и траектории, словно магия была преступником, которого Кейтлин пыталась взять под прицел и загнать в угол. На полях, между размашистыми набросками, упрямым торопливым почерком были выведены наивные цитаты из Устава Пилтовера: «Закон — основа прогресса», «Защищать тех, кто не может постоять за себя». Рядом, прямо на обоях, висели бумажные мишени со сплошными рваными дырами ровно по центру, пробитыми свинцовыми пулями, и ни одной аккуратной технической детали. Книги лежали везде: стопками на полу, раскрытыми на столах, с закладками из старых писем и обрывков газет; толстый фолиант по минералогии соседствовал с тонкой брошюрой о заунских алхимических практиках, а поверх всего — блокнот, исписанный мелким, торопливым почерком до самых полей. На страницах брошюры сложные формулы заунских инженеров были беспощадно зачеркнуты, а вместо них Кейтлин на полях рисовала простые схемы прицелов и углы преломления света — то единственное, в чем её детективный разум разбирался безупречно. По углам комнаты, ломая любые светские стереотипы о дворянских дочерях Верхнего города, уродливо высились коробки с оружейным маслом, разобранные латунные затворы винтовок и шомполы для чистки стволов, лежащие вперемешку с её детскими вещами. Она была совершенно одна в этой запертой комнате, наедине со своими тетрадями и упрямым, невинным желанием спасти весь мир, даже если сама не понимала ни единого закона высшей инженерии и действовала вслепую, веря лишь в свою идеальную меткость и нерушимую справедливость Кирамманов. В центре этого хаоса, на единственном чистом участке стола, лежал камень — большой, с кулак, с неровными колотыми гранями, кристалл. Мутный, серо-голубой, с прожилками, которые поблескивали под определенным углом, он лежал на столе уже три недели, и всё это время Кейтлин пыталась его «разбудить». Кейтлин принесла его три недели назад. Она выменяла у старого торговца у моста, что торговал запчастями для паровых механизмов и иногда брался за странные заказы. Камень достался ему от инженера, работавшего глубоко под землёй: там, внизу, иногда находили такие — необработанные, с мутной голубизной внутри, которую никто не умел использовать, потому что она была нестабильна. Кейтлин отдала за него старые отцовские часы, что лежали в ящике и ждали, когда до них дойдут руки. Тобиас так и не починил их, а Кейтлин решила, что они принесут больше пользы как плата за камень, который, возможно, изменит всё. Она не думала, что это опасно. Она думала, что это просто, если быть осторожной, если проверять, если не торопиться. Она читала книги о энергии, видела схемы, которые составлял ей Джейс, и ей казалось, что она понимает: если нанести правильные линии на правильную грань, энергия не вырвется, а замкнётся, успокоится. Возможно даже станет послушной. Сейчас она смотрела на камень, лежащий на столе, и вспоминала, как держала его впервые: холодный, шершавый, с неровными гранями. Он просто был куском породы, который никто не хотел брать, но она чувствовала, что внутри него что-то есть. Что-то, что ждало правильных линий. Кейтлин наклонилась ближе, прикусив кончик языка от усердия. Штихель в руке чуть дрожал — не от неуверенности, от волнения. Она сделала медленный, глубокий вдох и замерла, полностью затаив дыхание, как учили перед выстрелом, чтобы ни одно движение мышц не сбило траекторию. Память услужливо подсказала, как отец ночами горбился над сломанными часовыми механизмами: Тобиас двигался именно так — плавно, бережно, выверяя каждый миллиметр с абсолютным, почти благоговейным терпением. Взгляд на секунду мазнул по лежащим на краю стола аккуратным схемам, которые на днях принёс Джейс. В памяти отчетливо воскресла его тёплая, немного растерянная улыбка, когда парень протягивал эти листы с тихим: «Хоть кому-то пригодятся мои инженерные навыки». Его идеальные, математически выверенные чертежи ложились в ровные геометрические узлы, наглядно подчёркивая, насколько сама Кейтлин была далека от настоящей науки. Она ничего не понимала в сопротивлении материалов, но упрямо верила, что баллистическая точность Джейса поможет поймать магию в ловушку. Тонкая линия ложилась на грань камня, повторяя рисунок, который она видела только в своей голове: вытянутый овал, пересечённый тремя волнистыми линиями. Вчера, на обычном кварце, это вызвало лишь лёгкое тепло. Сегодня под стальным острием штихеля находился настоящий, необработанный кристалл. Стрелка старых настенных часов лениво перевалила за семь. Снизу, из жилых комнат, доносился привычный утренний шум: мерный стук отцовского верстака и далёкий звон посуды — признак того, что мать уже готовит завтрак. Но мир для Кейтлин сузился до одной-единственной точки — до кончика стального инструмента, который осторожно скользил по тусклой серо-голубой породе. — Ну, давай же, — едва слышно прошептала она, не смея шевелиться. — Ты можешь. И вдруг линия замкнулась. По камню с сухим электрическим треском пробежала голубая искра — слабая, едва заметная, но живая. Мутная сердцевина кристалла дрогнула, и комната озарилась мягким, пульсирующим сиянием. Свет разгорался изнутри, тускло, словно уголь в камине, но это была настоящая, покорная энергия. — Получилось, — выдохнула Кейтлин, и счастливая улыбка растянулась на её лице. — Получилось! Она откинулась на спинку стула, гипнотизируя взглядом это слабое неоновое марево. Результат заметно уступал безупречным расчётам Джейса — свечение подрагивало, оставаясь нестабильным, но это был её личный, осязаемый тактический триумф. Руны работали. Её упрямая теория, над которой втихую посмеивались в Академии, оказалась кристально верна. Появилось монолитное, окрыляющее понимание: если повторить этот опыт с чистым, огранённым кристаллом, Пилтовер навсегда забудет о страхе. И тогда... Главное — продолжать действовать в абсолютном секрете. Родители прекрасно знали, что она пытается вырезать руны на камнях, и относились к этой опасной, непонятной затее с огромной, молчаливой настороженностью. Но Кассандра и Тобиас были уверены, что дочь просто возится с обычным кварцем, совмещая это со своей привычной баллистической оптикой и детективными расследованиями. Никто из них даже близко не догадывался, что за этим фасадом скрывается настоящий серо-голубой кристалл. Идеальные чертежи Джейса служили безупречной маскировкой, надёжно пряча пульсирующий камень под видом невинных студенческих набросков. Обернись этот секрет реальным провалом перед Высшим советом — и к Кирамманам пришли бы первыми. Но сейчас, глядя на ровный синий свет, Кейтлин знала: она докажет всем, и в первую очередь настороженным родителям, ценность своего ума, сохранив тайну о живом камне до самого конца. И тогда… Дверь распахнулась, и Кейтлин, вздрогнув, дёрнула рукой. Штихель соскользнул, оставляя на грани кристалла неглубокую, но необратимую царапину. Синий свет погас, камень помутнел и снова стал просто куском породы. Бесполезным, обычным, как и три недели назад, когда она только начинала. Она смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается глухое, твёрдое раздражение — не на отца, на себя, на эту проклятую неловкость, которая вечно появляется в самый неподходящий момент. Она отложила штихель, стянула перчатки, медленно, палец за пальцем, и только потом повернулась. На пороге стоял Тобиас — отец, в старой, выцветшей после множества стирок домашней рубашке, с чашкой кофе в левой руке. Сделав шаг вперед, он неловко задел ногой тяжелый кожаный подсумок с латунными гильзами, сиротливо прислоненный к косяку. Патроны глухо зазвенели в темноте, и Тобиас едва удержал равновесие, растерянно посмотрев вниз, на эту чисто стрелковую деталь, так уродливо выбивавшуюся из интерьера девичьей комнаты. На его лице появилось выражение, которое Кейтлин научилась читать раньше, чем буквы: смесь мягкой тревоги и снисходительной, но бесконечно грустной улыбки человека, который уже видел, как его дочь берётся за что-то, с чем она может не справиться. В этой его теплой грусти не было осуждения — только тихое отцовское сожаление от того, что вместо изящных чертежей или учебников по дипломатии комната шестнадцатилетней девушки завалена баллистическими таблицами и элементами оружия. Он прекрасно понимал, что её упрямая, детективная натура и жажда расследовать тайны магии давно перевесили любые светские стереотипы Верхнего города. — Ну папа! — она недовольно скользнула взглядом по его фигуре, затем снова на стол, на испорченный камень. — Я же просила стучаться. У меня тут тонкая работа, нужна концентрация. Тобиас шагнул в комнату, осмотрелся — по стенам, увешанным картами и схемами, по столам, заваленным книгами, по засохшим пятнам чернил на паркете. Его взгляд, как она и ожидала, остановился на камне. — Ты опять занимаешься этим «Проектом», — сказал он ровно, без осуждения, но Кейтлин знала эту интонацию. — И ты снова взяла мои инструменты. — Я соблюдаю все меры предосторожности, папа, — ответила она уже чуть мягче, отходя от стола и снимая вторую перчатку. — Работа не в центре дома, верстак стоит отдельно, на мне перчатки, все инструменты я проверила перед началом. Я не дура, папа. — Я знаю, что не дура, — Тобиас поставил чашку на край свободного стола, не спуская глаз с камня. — Но ты опять работаешь с рунами, и я... — Папа, не продолжай. Она не хотела слышать это снова — что это опасно, что она не понимает, с чем связывается, что лучше бы она пошла в Академию и изучала что-то безопасное вроде законов торговли или истории дипломатии. — Я аккуратно, — повторила она, и голос стал твёрже. — И я хочу помочь... — Это опасно, Кейтлин, — перебил Тобиас, и в его голосе было слышно то, чего он никогда не говорил прямо — страх. — Ты, возможно, не понимаешь, с чем работаешь, и нужно... — Нужно пытаться что-то делать, папа! — в её голосе проскользнула та юношеская, почти отчаянная убеждённость, которая вспыхивала всякий раз, когда кто-то говорил ей «нет». — Помогать людям, искать способы, которые ещё никто не искал! Пилтовер ведь город прогресса, папа. Не город страха. Она сказала это, и сама услышала, как громко это прозвучало — слишком громко для утра, слишком громко для этого дома. Тобиас посмотрел на неё. Взгляд смягчился, но тревога в глубине глаз не ушла. — Ладно, ладно, Кейтлин. Я понимаю. Я просто переживаю, что что-то может пойти не так. Мы уже один раз... — он не договорил. Кейтлин знала, что он хотел сказать. Про тот случай, когда ей было двенадцать и она случайно уронила банку с реактивами на кухне. Они с матерью потом два дня отмывали пол. Но это было другое. — Совсем другое, — сказала она с той уверенностью, которая появлялась всякий раз, когда она знала, что права. — Я не просто смешиваю реактивы. Я знаю, что делаю. Она говорила это и верила в это. В конце концов, она была Кирамман — её семья всегда боролась за справедливость, за прогресс, за то, чтобы Пилтовер стал тем, чем он должен быть. И они всегда находили способ, не сразу, не всегда легко, но находили. Она помнила, как мать возвращалась с заседаний Совета с таким же выражением лица, с каким сама Кейтлин сейчас смотрела на испорченный кристалл — не сдаваясь, просто перегруппировываясь. Она не позволяла себе останавливаться на мыслях о том, что может пойти не так, точно так же, как Кирамманы никогда не позволяли себе останавливаться. Они просто делали. И она тоже будет делать. — Ты не знаешь, что я читала, папа. Ты не видел схемы, которые я рисовала. Я проверяла всё, каждый шаг. — Она сделала паузу, чувствуя, как слова ложатся на место, как пазл, который она собирала в голове уже несколько недель. — Это не просто догадка. Это расчёт. Если линии лягут правильно, энергия не вырвется, она замкнётся. Я видела, как это работает — в книгах, в схемах. Я просто должна повторить это. Она не добавляла, что книги были старыми, а схемы неполными, что она не была уверена на сто процентов. Это не казалось ей важным. Важно было то, что она чувствовала: она на правильном пути, и если остановится сейчас, то никогда не узнает, смогла бы она сделать это. А Кирамманы не отступают, когда есть шанс. Они просто идут дальше. Тобиас смотрел на неё, и в его глазах была тревога, которую он не мог скрыть. Но Кейтлин смотрела на него так, будто уже видела финал — не потому что была уверена, а потому что привыкла верить, что у них всё получится. Так было всегда. Так будет и сейчас. — Ничего не пойдёт не так, папа, — сказала она тише, спокойнее. — Я всё понимаю. Она шагнула к стулу, сняла с его спинки старую, потёртую сумку, которую носила уже три года, и перекинула через плечо. Книги, тетради, несколько чистых листов кальки и яблоко из кладовки — всё уже было там, готовое к очередному дню в Академии. — Если это всё, что ты хотел мне сказать, — она посмотрела на отца, на его уставшее лицо с едва заметной сединой на висках, — то я пойду. У меня лекция через час. — Да, конечно, — Тобиас кивнул, делая шаг назад. — Удачи, Кейтлин. — Спасибо, папа. — она уже была у двери, обернулась на пороге. — Передай это и маме, ладно? Тобиас улыбнулся — на секунду почти беззаботно. — Передам. Он шагнул в сторону, освобождая проход, и Кейтлин уже взялась за ручку двери, когда с лестницы донёсся звук шагов — мерных, тяжёлых, с той особенной уверенностью, которую она узнала бы с закрытыми глазами. — Кейтлин. Голос Кассандры Кирамман не был громким, но в нём была стальная нотка, заставлявшая даже самых самоуверенных студентов Академии замолкать на полуслове. Кейтлин медленно повернулась, пальцы всё ещё сжимали ручку двери. Мать стояла на пороге комнаты — в строгом тёмно-синем платье с белым воротником, застёгнутым до самого верха, волосы уложены в безупречный пучок, ни одной выбившейся пряди. Она выглядела так, будто только что вышла с заседания Совета, хотя завтрак на столе ещё не остыл. Её взгляд скользнул по комнате — по стенам, увешанным картами и схемами, по столам, заваленным книгами, по камню с трещиной, — и Кейтлин увидела, как на секунду в глазах матери мелькнула тревога, которую та сразу же спрятала. — Мама, — сказала Кейтлин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я как раз собиралась... — Я вижу, — перебила Кассандра, но в голосе не было злости — только усталость. Она сделала шаг в комнату, и Кейтлин почувствовала, как воздух становится плотнее. Кассандра смотрела не на неё — на стол, на кристалл, на то, что осталось от работы, которая была так близка к успеху. — Что это? — Это проект, мама. Я пытаюсь стабилизировать энергию кристаллов с помощью рун. Это может... — Я знаю, что ты мне говорила, — Кассандра подошла ближе, и Кейтлин заметила, как мать коснулась пальцами края стола — жест, который она помнила с детства: когда Кассандра волновалась, она всегда искала опору для рук. — Я спрашиваю, что это делает в нашем доме. На столе, где ты могла бы готовиться к лекциям. — Я готовлюсь к лекциям, мама. Просто по-своему. — По-своему, — повторила Кассандра, и в голосе проскользнула горечь. — Ты знаешь, что Совет считает такие эксперименты опасными. Ты знаешь, что Талисы только и ждут повода. А ты приносишь в дом нестабильные кристаллы и рисуешь на них руны, которые никто не понимает. — Я понимаю, — сказала Кейтлин твёрдо. — Я не делаю это наугад. Я изучаю, проверяю, делаю всё, чтобы... — Чтобы что? — Кассандра шагнула ближе, и Кейтлин наконец отпустила ручку двери, повернувшись к ней лицом. — Чтобы спасти мир? Чтобы доказать, что ты умнее всех? — Мне не нужно никому ничего доказывать, мама. — Кейтлин почувствовала, как внутри поднимается обида, смешанная с отчаянием. — Я хочу помогать. Ты сама говорила, что Пилтовер — город прогресса, что мы должны двигаться вперёд. Я просто пытаюсь сделать то, что должна делать Кирамман. — Кирамман — это ответственность, — голос Кассандры стал мягче, и Кейтлин с удивлением увидела, как на лице матери на секунду проступила усталость, которую та обычно прятала за безупречной выправкой. — Ответственность перед семьёй, перед именем, перед тем, что мы строили поколениями. Я не хочу, чтобы ты рисковала всем ради эксперимента, который может разрушить то, что мы создали. — А если я смогу? — голос Кейтлин дрогнул. — Если я смогу сделать что-то, что поможет не только нам, но и другим? Разве это не стоит риска? Кассандра посмотрела на неё долгим взглядом. Кейтлин увидела в нём не холод, а страх — такой глубокий, что на секунду мать показалась ей почти беззащитной. — Стоит, — наконец сказала Кассандра, и её голос дрогнул — едва заметно, но Кейтлин услышала. — Но не любой ценой. Ты не понимаешь, как это работает, Кейтлин. Ты видишь только свою цель. А я вижу цену. И я боюсь, что однажды ты заплатишь её не за себя. Кейтлин хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Она смотрела на мать, на её сжатые губы, на ту едва заметную морщинку между бровями, которая появлялась только тогда, когда Кассандра действительно волновалась, — и понимала, что спорить бесполезно. — Я аккуратно, — сказала она почти шёпотом. — Я просто хочу попробовать. Кассандра молчала. Потом подошла к столу и коснулась пальцами края кристалла — того самого, с трещиной. Её пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром, лежали на холодной поверхности камня. — Если что-то пойдёт не так, — сказала она тихо, не глядя на Кейтлин, — ты знаешь, к кому они придут. — Я знаю. Кассандра убрала руку и посмотрела на дочь — и в этом взгляде было столько любви, сколько Кейтлин не видела уже несколько месяцев. Мать хотела что-то добавить, но вместо этого только коснулась пальцами её плеча — коротко, почти неуверенно, как будто боялась, что Кейтлин отстранится. — Будь осторожна, — сказала она тихо. И вышла. Кейтлин стояла, глядя на дверь, которая закрылась за матерью. Она чувствовала, как всё внутри сжимается — не от страха, от напряжения. Мать была права. Но это не значило, что она должна остановиться. Она перевела взгляд на кристалл — на трещину, на помутневшую поверхность. Чуть не получилось. Почти. Но «почти» — это не провал, а шаг. Она подошла к столу, взяла камень в руки, провела пальцем по испорченной грани. Он был холодным, мёртвым — но она помнила его свет. Она попробует снова. Она натянула лямку сумки, вышла из комнаты и прикрыла дверь. Шаги — быстрые, уверенные — застучали по лестнице вниз. Тобиас остался стоять посреди комнаты, глядя на испорченный камень на столе, на стёртые от пальцев страницы книг, на аккуратные линии схем, которые рисовала его дочь. Он протянул руку, коснулся холодной поверхности кристалла, помутневшего, потерявшего свой свет, и убрал руку. Он знал: она не остановится. Она никогда не останавливалась. Кейтлин вышла из дома, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула — мать не любила, когда хлопают дверьми. Ступени крыльца были влажными после ночного тумана, и она на мгновение задержалась, чувствуя, как утренний воздух заполняет лёгкие — холодный, чуть солоноватый, с запахом дыма и реки. Этот холод пробирался под рубашку, заставлял мышцы собраться, прочищал голову, смывал остатки сна и той липкой тревоги, которая иногда просыпалась вместе с ней. Он был честным — он не врал. Она зашагала по улице Часовщиков, свернула на бульвар Ткачей и, не сбавляя шага, двинулась сквозь утреннюю суету. Двери кафе открывались, выпуская пар и запах свежей выпечки, где-то цокали копыта, повозка торговца громыхала по брусчатке. Кейтлин чувствовала на себе взгляды — и они были странными, неоднозначными. Кто-то провожал её с лёгким уважением, кто-то — с едва заметной насмешкой, кто-то просто с любопытством, как будто она была не просто прохожей, а частью городской легенды, которую все знают, но никто до конца не понимает. Фамилия Кирамман висела над ней, как тяжёлый, старый герб, который нельзя снять, — и люди смотрели не на неё, а на него. Кейтлин не замедляла шага. Она давно привыкла не оборачиваться на эти взгляды. Она уже почти дошла до главной площади, когда услышала шум — не обычный утренний гул, а взволнованные голоса, быстрые шаги, приглушённый смех и нервное покашливание. У старого дуба, росшего на перекрёстке двух улиц, собралась небольшая толпа. Все смотрели вверх, на ветви. Кейтлин подошла ближе. Сквозь головы она увидела женщину лет шестидесяти в простом тёмном платье, с седыми волосами, собранными в пучок, — она стояла у ствола и взволнованно объясняла что-то стоявшему рядом мужчине, то и дело поднимая руку к кроне, но слова тонули в общем говоре. На верхушке дуба, на самой толстой из тонких ветвей, сидел чёрный кот с белым пятном на груди — испуганный, с зелёными глазами, прижимался к стволу и жалобно мяукал. Кейтлин начала пробираться сквозь толпу — не грубо, просто уверенно, вставляя «простите» и «разрешите», не оборачиваясь на взгляды. Она поставила сумку на землю, прислонив к стволу, и подняла голову, оценивая ветви, их толщину, расстояние до кота. В голове уже начали складываться цифры и траектории — привычка, въевшаяся за годы работы над чертежами и картами. — А, опять Кирамман, — прошелестело где-то справа. — Постоянно лезет, когда не просят. Наверно, и здесь найдёт преступления Талисов против города. Кейтлин не повернула головы. Она открыла сумку и нащупала тяжёлую книгу с потёртой обложкой — «Основы прикладной оптики» Синклера, которую носила с собой уже второй месяц. Взвесила на ладони, оценивая баланс. Книга была плотной — хороший снаряд, если знать, как бросить. Она прищурилась, окидывая взглядом дерево: первая развилка примерно в четырёх метрах, ветка отходит под углом, ветер почти незаметный, но его нужно учитывать. Она просчитала траекторию за несколько секунд, поставила правую ногу вперёд, чуть согнула колени, перенеся центр тяжести. Торс напрягся, плечи развернулись. Она подняла руку с книгой не над головой, а чуть сбоку, как бросают плоский камень по воде, — и резким, коротким движением запустила её не в кота, а в кору чуть выше того места, где сидело животное. Книга ударила в ствол с глухим, плотным стуком. Кот вздрогнул, лапы соскользнули с коры, и он с жалобным, растерянным мяуканьем рухнул вниз, прямо в руки женщины, которая, кажется, уже перестала дышать от ужаса. — Ох, спасибо тебе, девочка! — женщина прижимала кота к груди и уже подходила к Кейтлин. — Что бы я без тебя делала! Он старый, испугался, а у меня колени плохие, лезть самой... — Да ладно, не стоит, — Кейтлин улыбнулась и направилась к дереву за книгой. — Я делала то, что нужно. Толпа начала расходиться — кто-то с одобрительными хмыканьями, кто-то просто потому, что зрелище кончилось. Кейтлин подняла книгу, отряхнула от пыли и коры — обложка не пострадала, только чуть запылилась, — сунула обратно в сумку и закинула её на плечо. И в этот момент перед её лицом появилось яблоко: большое, красное, с почти идеальным бочком и утренней каплей росы на кожуре. — Вот, возьми. Ты заслужила! Кейтлин моргнула. — Нет, что вы, не сто... — Ты заслужила, и точка! — женщина почти силой сунула ей яблоко в руки. — Такое не каждый мужчина сделает, а ты вот как! Умная и ловкая девушка! Кейтлин почувствовала, как на щеках появляется лёгкий румянец. Она взяла яблоко, немного смущённо сжимая его в пальцах. — Ладно, ладно, если вы настаиваете... Она убрала яблоко в сумку, туда же, где лежали книги и тетради, и поправила лямку. Ветер шевельнул волосы, выбивая из хвоста несколько прядей, но Кейтлин не стала их поправлять — в её походке была та особая, чуть угловатая лёгкость, которая бывает у тех, кто привык бегать и лазать, а не сидеть на месте. Она не была похожа на девушек, что чинно прогуливались по бульварам в накрахмаленных платьях, — она была другой, более свободной, и это чувствовалось в том, как она двигалась, как стояла, как смотрела наверх, оценивая высоту, а не на то, кто на неё смотрит. Кейтлин коротко улыбнулась женщине и пошла дальше. Солнце уже поднялось, башни Академии блестели впереди, и она чувствовала, как утренняя прохлада сменяется первым теплом нового дня. Она почти не слышала, как за спиной кто-то из оставшихся зевак снова хмыкнул: «Опять эта Кирамман», — но не обернулась. Она никогда не оборачивалась на голоса, которые не хотели её понять. Кейтлин миновала большие кованые ворота Академии — они были открыты, как всегда по утрам, — и прошла под ними, чувствуя, как тень от каменной арки на секунду накрывает её, а затем снова отпускает в свет. Кампус уже жил своей обычной жизнью: студенты группами и поодиночке пересекали внутренний двор, кто-то сидел на скамьях с книгами, кто-то стоял у фонтана, оживлённо жестикулируя. Кейтлин шла по главной аллее, вымощенной светлым камнем, и краем уха ловила обрывки разговоров. — ...слышал, она опять влезла не в своё дело, — донеслось слева. — Кто? — Ну кто, Кирамман, кто ещё. Говорят, сегодня утром опять выпендривалась перед толпой. Кидалась книгами, спасала чьих-то котов. Кейтлин замедлила шаг, узнавая голоса — двое парней из её потока. Один, высокий, рыжий, стоял прислонившись к колонне; второй, пониже, с вечно взъерошенными тёмными волосами, крутил в руках бумажку. — Ага, — продолжал рыжий, не понижая голоса. — Опять решила показать, какая она важная. Кирамман, спасительница всех бедных животных и угнетённых горожан. — Может, у неё просто комплекс героя, — хмыкнул второй. — Да какой там герой. Просто любит быть в центре внимания. Только вот её внимание, как всегда, не спрашивают. Кейтлин остановилась в паре метров от них. Парни только сейчас заметили, что она здесь. Рыжий поднял бровь, но не смутился — только чуть прищурился. — О, а вот и она сама, — сказал он с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Собственной персоной. А мы тут как раз обсуждаем твой очередной подвиг. Кейтлин не сдвинулась с места, смотрела на него спокойно, без вызова. — Я не «выпендривалась», — сказала она ровно. — Я просто помогла женщине, у которой кот застрял на дереве. Если тебе кажется, что это повод для насмешек, я могу помочь тебе найти другой. Рыжий усмехнулся — без злобы, скорее с любопытством. — Ладно, ладно, Кирамман, не кипятись. Просто забавно, что ты вечно лезешь туда, где тебя не просят. — А если те, кого просят, не делают то, что нужно, приходится это делать мне, — ответила она, и в голосе проскользнула та почти дерзкая прямота, которая иногда вылезала, когда она уставала быть вежливой. — Я не просила быть Кирамман. Но раз уж так вышло, я хотя бы делаю что-то полезное. А не стою и обсуждаю тех, кто это делает. Второй парень хмыкнул, но уже без насмешки — скорее с долей уважения, которое он, возможно, не хотел показывать. — Такая уж у меня судьба, — добавила Кейтлин, и вдруг, неожиданно для самой себя, улыбнулась. — Ну, Кирамман — она такая. Вечно где-то не там. Она поднесла яблоко к губам и откусила — громко, сочно, почти демонстративно. Сок брызнул на язык, сладкий и прохладный, и она на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь вкусом. Потом открыла их, взглянула на парней, которые уже не выглядели так уверенно, и, пережёвывая, добавила: — Приятного дня, господа. Она не стала дожидаться ответа — просто пошла дальше, жуя яблоко. Сзади, уже почти не слышно, донеслось: «Ну и девка...» Кейтлин улыбнулась, не оборачиваясь. Она зашла в главное здание Академии, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за ней, отсекая утренний шум и чужие голоса. Внутри было прохладно и пахло старым деревом, бумагой и пылью. Она сделала ещё один укус, доедая яблоко, и бросила огрызок в урну у входа. Она была здесь. Внутри было прохладно и пахло пылью. Она вытерла руки о штаны и пошла к лестнице.