Один плохой день

Миротворцы ушли. Сказали, что вернутся через час. Кейтлин слышала их голоса, но не разбирала слов. Они просто исчезли за углом, оставляя семью одну перед тем, что осталось от дома. Тишина стала плотнее, тяжелее. Кейтлин стояла, глядя на обгоревший фасад, на дыру там, где была её комната, на дым, поднимающийся из чёрного проёма. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как воздух становится гуще, как каждый вдох даётся с трудом. — Зайдём внутрь, — сказала Кассандра, голос ровный, будто она говорила о погоде. — Здесь нечего делать. Кассандра сделала шаг к порогу, но Кейтлин замерла, словно приросшая к месту. Взгляд намертво приковало к черному, обугленному косяку, за которым скрывалась пугающая пустота. Из груди удушливой волной поднялся панический страх, перекрывая горло и лишая возможности сделать хотя бы один вдох. — Кейтлин? — обернулся к ней отец, и в его тихом голосе проскользнула крайняя осторожность. — Не могу, — ответ прозвучал на удивление жестко, совсем чужой интонацией. — Я не зайду туда. — Дорогая, нам необходимо... — Не могу! — крик сорвался на высокой, болезненной ноте, эхом отразившись от руин. — Всё разрушено! Я своими руками уничтожила наш дом! Это всё сделала я! Глаза снова беспомощно метнулись к Тобиасу: к его сильной хромоте, раненому предплечью и лицу, потемневшему от копоти и невыносимой усталости. — Ты покалечен из-за меня! Ранить тебя... Это моя вина! Горячие слезы опять подступили к векам, и сдерживать их не было ни сил, ни желания. Когда мать попыталась подойти ближе и протянула руку для утешения, пришлось инстинктивно отшатнуться на шаг, затем на второй, пока спина с размаху не уперлась в холодную каменную кладку соседнего здания. Прижавшись к твердой стене, оставалось только испуганно смотреть на родителей, содрогаясь от непрекращающейся внутренней дрожи. — Не надо! — сорвался голос, превращаясь в панический хрип. — Пожалуйста, не трогайте меня! Я ведь... я была уверена, что справлюсь, думала, что всё контролирую, но на самом деле я ни черта не знаю! Слова рвались наружу сплошным неконтролируемым потоком. Внутри горело отчаянное подростковое желание, чтобы они наконец увидели всю правду без прикрас. — Я просто... — речь внезапно прервалась, горло стиснуло спазмом, а воздух застрял где-то в груди. — Я пустила по ветру всё, что вы создавали годами. Я не имею права называться Кирамман... Наша семья так не поступает. Мы не уничтожаем собственные жизни и не калечим отцов... Приходилось смотреть на их измазанные сажей лица и протянутые навстречу ладони, чувствуя, как бездонная пустота внутри становится только шире. Меньше всего хотелось оставаться в их глазах прежней — идеальной, правильной и послушной девочкой, которой она больше не являлась. — Кейтлин, — негромко, но поразительно твердо оборвал Тобиас. Превозмогая боль, он сделал шаг вперед и бережно положил руку на плечо дочери. Отстраниться или сбежать на этот раз не хватило сил. — Кирамманы тоже совершают роковые ошибки. Мы падаем. Делаем ужасные, неправильные вещи. Но затем мы находим силы подняться и идти дальше. Слезы сплошным потоком катились по щекам, смывая слой пепла. В глазах отца читалась безграничная усталость, но в них по-прежнему не было ни капли злобы или немого обвинения — только щемящая, спасительная нежность. — Ошибка не лишает тебя фамилии, — ровно и спокойно продолжал он. — Ты остаешься Кирамман просто потому, что ты — моя родная дочь. Часть нашей семьи. А мы никогда не бросаем своих. Слова Тобиаса отозвались в душе странным, почти болезненным теплом, заставив внутренности мелко задрожать. До умопомрачения хотелось довериться этому заверению, поверить, что всё действительно поправимо. Но принять это прощение и снять с себя груз вины прямо сейчас было выше её сил. Мать подошла ближе — медленно, осторожно, словно приближаясь к раненому дикому зверю. Раскрытые ладони были протянуты вперед в безмолвном знаке мира, показывая, что никто не причинит вреда. — Мы любим тебя, Кейтлин, — в тихом голосе Кассандры впервые за весь этот бесконечный день отчетливо прорезалась слабость. — Не за твои успехи или оценки. Просто за то, что ты есть. И мы всегда будем рядом. Обязательно. Материнский взгляд на секунду переместился на закопченный фасад, на зияющую дыру в стене и уходящий в небо шлейф дыма. — Ты — неотъемлемая часть этого дома. А дом — не просто каменные стены. Это мы сами. И мы никуда не исчезли. Оставалось только молча стоять и смотреть на родителей. Плечи судорожно тряслись, рваное дыхание со свистом вырывалось из груди, но попыток сбежать больше не было. Приходилось лишь гипнотизировать взглядом их измазанные сажей лица и протянутые руки, чувствуя, как личность стремительно стирается, уступая место бездонной, глухой пустоте. — Мы будем ждать тебя внутри, — тихо добавила Кассандра. — Постарайся собраться с силами. Взяв Тобиаса под руку, мать увлекла его за собой. Фигуры родителей медленно двинулись к порогу, аккуратно переступая через обугленные обломки и битые цветные стекла, устилавшие когда-то парадный вход. Приходилось безмолвно наблюдать, как они уходят, как силуэты растворяются в черном проеме и как за ними тяжело закрывается уцелевшая дверь. Улица мгновенно опустела. Резкий порыв ветра растрепал волосы, бросив в лицо и на израненные руки горсть колкой пыли. Взгляд неотрывно гипнотизировал темный зев дверного проема, который словно чего-то ждал. Внутренности мелко дрожали. Уверенности в том, что получится переступить этот порог, заглянуть в уничтоженную спальню и посмотреть на пепелище собственных книг, не было. Приходилось просто глубоко дышать, лихорадочно пытаясь склеить разбитую реальность по кускам и заставить онемевшие ноги сделать движение. И первый шаг всё-таки состоялся. Он оказался самым мучительным и тяжелым. Второй дался уже легче. На третьем скорость выровнялась, позволяя двигаться вперед без остановок и не оборачиваясь назад. Стоило пересечь невидимую черту, как в лицо ударил сырой, подвальный холод. Внутри царил полумрак, насквозь пропитанный удушливым запахом гари и намокшей древесины. Очередное движение отозвалось сухим, резким хрустом битого стекла под подошвой. Возвращение домой состоялось. Вернее, в то, что от него осталось. В комнатах царили абсолютная тишина и стужа. Оглушительный уличный шум — панические крики, приказы миротворцев и суета соседей — мгновенно исчез, словно обгоревшие стены заживо проглотили все звуки, оставив лишь давящий покой. Этот мертвый штиль тяжелым грузом опустился на плечи и грудную клетку. Каждое смещение веса заставляло стекло под ногами тонко, пронзительно вскрикивать, но этот звук не нарушал уединения, а лишь становился его частью, очередным безмолвным упреком. Первый этаж практически не пострадал от огня. Знакомые стены и картины, висевшие здесь с самого детства, оставались на своих местах, но теперь их покрывал серый, въевшийся в краску и холсты слой пепла. Палец медленно провел по резной деревянной раме, оставив на коже грязную серую полосу. Зачем нужно было это делать и почему этот след казался сейчас таким важным, сознание понимать отказывалось. Путь пролегал мимо заброшенной гостиной, столовой и просторной кухни. Интерьер казался одновременно и родным, и пугающе чужим. Оставленные на столе чашки, которые так и не успели убрать к обеду. Забытые на диване раскрытые книги. Безмолвные свидетельства мирной жизни, бурлившей здесь всего несколько часов назад. И всё это великолепие теперь было погребено под налетом сажи, словно с момента катастрофы прошли не часы, а долгие, глухие годы. Впереди показалась парадная лестница. Деревянные ступени покрывал плотный темный налет — то ли копоть, то ли разлившаяся при тушении вода. Приходилось просто упрямо переставлять ноги и подниматься выше. Старое дерево жалобно скрипело под весом тела, и каждый этот звук глухой, тягучей болью отзывался в груди. Холод безжалостно проникал сквозь обувь, въедался в кожу и добирался до самых костей, но движение наверх не прекращалось ни на секунду. На втором этаже атмосфера разительно изменилась — воздух сделался тяжелым, спертым, намертво отравленным приторной гарью, которая упорно не желала выветриваться. Едкая копоть моментально осела на языке и зубах, заставив закашляться, а стоило моргнуть, как веки сухо скрипнули от набившегося пепла. Шаги гулко разносились по коридору, уводя мимо обугленных, свернувшихся трубочками обоев — мимо всего того, что еще утром с гордостью именовалось родным домом. Коридор заканчивался резко, пугающе внезапно. Там, где всю жизнь находилась дверь в спальню, теперь открывалась абсолютная, зияющая пустота. Пришлось замерить на самом краю обрыва. Впереди больше не было ни пола, ни стен, ни потолка — только бескрайнее, серое от копоти, холодное небо. Силой взрыва кусок особняка просто аннигилировало, словно гигантский невидимый нож наотмашь отсек треть здания. Обнаженные балки перекрытий уродливо торчали наружу, превратившись в черные, обугленные ребра, а куски штукатурки и дранки свисали над бездной, удерживаясь на честном слове. Огромная рваная дыра похоронила под собой всё прежнее существование. Стоя у самого обрыва, оставалось только бездумно вглядываться в этот вакуум. Оттуда, из пустоты, дул резкий, ледяной ветер, пахнущий остывающим пожарищем и смертью. Он бесцеремонно трепал одежду, забивался под разорванную ткань рубашки и уносил остатки скудного человеческого тепла. Очередной шаг вперед получился неуверенным. Осыпающийся край пола предательски дрогнул, подошва скользила по жирному пеплу, вынуждая судорожно выставить руку, чтобы удержать равновесие. Пальцы намертво обхватили ближайшую обгоревшую балку — древесина до сих пор оставалась обжигающе горячей. Настоящее, физическое тепло проникло сквозь кожу, а уголь глубоко въелся в ладонь, оставляя грязные черные отметины. Взгляд скользил по пепелищу того места, которого больше физически не существовало. Вокруг лежали лишь искореженные, неузнаваемые остатки прошлой жизни. Месиво из щепок, бывшее когда-то резной кроватью. Скрученный железный каркас и обломки, в которых угадывался письменный стол. И ровный слой серого пепла, в который превратилась личная библиотека. Память упрямо цеплялась за детали, напоминая, как именно здесь проходили тихие вечера за чтением книг. Теперь же все эти воспоминания были безжалостно перемешаны с сажей, сломаны, искажены до неузнаваемости и уничтожены. Холодный, парализующий ужас поднимался из глубины груди, постепенно становясь неотъемлемой частью сознания. Это оцепенение намертво связывало с тем, что произошло по собственной неосторожности. Пришлось осторожно ступить на уцелевший пятачок пола. Под ногами пронзительно, сухо затрещали осколки — это были остатки витражной двери, чьи яркие цветные узоры всегда так красиво ловили утренние лучи. Теперь цветные стекла превратились в бесполезное острое крошево. Кусок тяжелого оконного карниза, у которого так любила сидеть Кейтлин, отлетел к дальней стене, обуглился и покрылся жирной сажей. Лоскут обоев с мелким цветочным рисунком свисал со стены — порванный, испачканный кровью и грязью, почти неузнаваемый, но от этого не менее родной. Впереди показались остатки верстака — вернее, то, что от него уцелело. Перевернутый, расколотый пополам остов был густо покрыт гарью. Рядом, по всему полу, веером разлетелись тетрадные листы. Некоторые обгорели по краям, другие превратились в рваные лохмотья. Колени коснулись грязного пола, но физическая боль даже не дошла до разума, уступив место тотальному внутреннему холоду. Пальцы осторожно подобрали ближайшую уцелевшую бумагу. Лист был полностью исписан знакомым аккуратным почерком — стройные ряды формул, рунные схемы, расчеты стабильности. Живое свидетельство опасных экспериментов. Тот самый труд, который в итоге и разнес родной дом. Бумага в руках казалась невесомой, но взгляд намертво приковало к чертежам. Собственные слова, собственные линии, выведенные этой самой рукой, теперь лежали посреди руин. Внутри не осталось абсолютно ничего — ни слез, ни паники, ни боли. Только звенящая тишина, стужа и абсолютная пустота. Приходилось просто сидеть на коленях среди искореженного пепелища, сжимать в руках роковой чертеж и беззвучно созерцать масштаб сотворенной катастрофы. В поле зрения снова попали ладони — испачканные сажей, покрытые пылью и потеками засохшей крови. Те самые пальцы, которые так уверенно наносили руны на грани нестабильного кристалла. Холод проникал сквозь ткань брюк, въедался в кожу, поднимался по предплечьям и заполнял грудную клетку, мешая дышать. Сопротивляться этому оцепенению не было никакого желания. Оставалось только неподвижно замереть над обрывками записей. Время окончательно сломалось и перестало существовать, оставив один на один с тишиной. Сидя на коленях посреди искореженных обломков, пришло четкое, кристальное понимание: виновница этой беды — она сама. Её самонадеянность, её ошибка, её несмываемый грех. Исправить содеянное или вернуть уютное прошлое было невозможно. Единственное, что оставалось — это безвольно созерцать руины. Внутри сделалось так же мертвенно холодно и пусто, как и в той огромной черной дыре, где еще утром бурлила жизнь, а теперь не осталось абсолютно ничего. Казенный коридор встретил удушающей серостью. Стены участка разительно отличались от домашних — покрытые выцветшей, потрескавшейся в углах краской, они словно давили со всех сторон. Тусклые лампы под потолком горели неровно, отбрасывая на лица резкие, глубокие тени. Где-то в глубине здания с грохотом захлопнулась тяжелая дверь, и это эхо болезненным ударом отозвалось в ушах. Взгляд упорно косился в пол, гипнотизируя потертую плитку и темные швы между стыками. Смотреть по сторонам, натыкаясь на чужие любопытные лица и косые взгляды, было выше сил. Одежда — та самая, в которой пришлось бежать к полыхающим руинам, — теперь казалась чужеродным коконом. Порванная на локтях рубашка висела грязными клочьями, обнажая содранную кожу. Из дыр на коленях брюк виднелись серые от пыли ссадины, а ладони покрывала корка из запекшейся крови и пепла. Перед допросом дежурный заставил умыться, но въевшаяся копоть намертво осталась под ногтями, в складках кожи и уголках глаз. Физический холод больше не ощущался — его полностью вытеснила звенящая внутренняя пустота. Эта мертвая тишина в голове оглушала сильнее любых внешних звуков. Кассандра уверенно шла впереди. Даже после пережитого кошмара её спина оставалась безупречно прямой, а шаг — твердым и чеканным. Мать держалась с поистине гранитной стойкостью, будто полностью контролировала ситуацию и ничего из ряда вон выходящего не случилось. Тобиас держался чуть позади, сильно прихрамывая на раненую ногу, но упрямо отказываясь замедлять темп. Отец не проронил ни единой жалобы, лишь сжимал набалдашник трости так сильно, что побелели костяшки пальцев. Приходилось плестись следом за их спинами, чувствуя, как внутри зарождается новое, незнакомое чувство. Это была не паника и не подростковый страх, а что-то гораздо более монолитное. У массивной двери кабинета Кассандра резко остановилась и обернулась. В уставших глазах матери всё еще горела та самая непреклонная решимость, которая с детства определяла весь уклад их дома. — Ты не обязана выкладывать им абсолютно всё, — негромко, но властно произнесла она. — Мы в праве преподнести это как трагический несчастный случай. Скажем, что ты понятия не имела об опасности. Кристаллы были старыми, нестабильными, а мастерская — плохо защищенной. У нас достаточно веса, чтобы оградить тебя от обвинений. Пришлось поднять голову и прямо посмотреть матери в глаза. В них отчетливо читался глубоко запрятанный страх — точно такой же, какой еще недавно разрывал грудную клетку самой Кейтлин, но теперь внутри от него не осталось и следа. Там воцарился глухой лед, в глубине которого стремительно кристаллизовалось жесткое, необратимое решение. — Нет, — сухой, почти безжизненный голос прозвучал удивительно твердо. — Лгать я не стану. Миротворцы услышат правду. Кассандра порывисто шагнула ближе, готовая оборвать эту глупость, но в разговор мягко вмешался Тобиас. В его тоне сквозила глубокая, искренняя тревога: — Кейтлин, ты просто не осознаешь всех масштабов катастрофы. Если Высший совет официально зафиксирует несанкционированные эксперименты с рунами и запрещенными кристаллами... Тебя с позором исключат из Академии. Твоё будущее будет уничтожено. Они могут пойти на крайние меры. — Я всё прекрасно понимаю, — перебила Кейтлин, и интонация сделалась еще жестче. Взгляд снова невольно скользнул по израненному предплечью отца и его покалеченной ноге, и от этого зрелища внутренности опять скрутило спазмом. Но это была не слабость — это была та самая сила, которая заставляла говорить прямо, не пряча глаз. Исключение, изгнание, косые взгляды вчерашних друзей — цена больше не имела значения. Каждое последствие было изучено и принято. Речь на мгновение прервалась, а очередное слово тяжело застряло в сжавшемся горле. — Но это я сделала, — сказала она тише, но не мягче. — Я несу ответственность. Я не позволю вам лгать ради меня. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. Ещё раз. Кассандра шагнула к ней, взяла за руки. Пальцы были тёплыми, живыми. — Если они решат, что ты угроза, они не остановятся на исключении, — голос Кассандры дрогнул. — Они могут потребовать изгнания. Навсегда. Мы не сможем тебя защитить. Взгляд неотрывно изучал лицо матери, подмечая каждую деталь — и глубокую боль, и тщательно скрываемый страх. Именно в эту секунду внутри окончательно что-то кристаллизовалось. Новорожденное чувство не было жестокостью или полным безразличием, вовсе нет. Это была монолитная, гранитная твердость, тяжело осевшая в грудной клетке вместо прежнего напуганного сердца. — Мне всё равно, — ровный, почти безжизненный тон удивил даже её саму. — Если за содеянное положена цена, я заплачу её до последнего медяка. Прятаться за чужими спинами больше не стану. Хватит с меня того, что из-за моих ошибок уже пострадал отец. Еще одного раза я просто не допущу. Глаза снова невольно скользнули по ладоням — грязным, покрытым глубокими ссадинами и потеками запекшейся крови. Разорванная ткань рубашки висела жалкими лохмотьями, а сквозь дыры на коленях брюк виднелись серые от пыли раны. Внешний вид полностью соответствовал человеку, который только что буквально восстал из пепла и руин. Собственно, так оно и было. Жалость и родительская защита сейчас казались чем-то незаслуженным. Единственное, на что оставалось право, — это голая, неприкрытая правда. Пальцы медленно, аккуратно высвободились из материнского плена. Было отчетливо слышно, как ладони Кассандры скользнули по коже, неохотно выпуская дочь, но смотреть на нее Кейтлин не стала. Всё внимание теперь занимала массивная деревянная дверь. Шаг вперед, короткое движение руки — и створка поддалась. Воздух внутри кабинета оказался промозглым, казенным и насквозь пропитанным запахом архивной бумаги и застарелой пыли. Сама обстановка угнетала своей простотой: массивный стол, пара жестких стульев и одинокое узкое окно, перечеркнутое стальной решеткой. Изливающийся с потолка резкий белый свет не оставлял теней, безжалостно выставляя напоказ каждую деталь. За столом неподвижно сидел мужчина в форме миротворца. Стоило войти, как он медленно поднял голову и коротко, официально кивнул. — Присаживайтесь. Родители молча опустились на предложенные стулья, но Кейтлин осталась стоять, наотрез отказавшись садиться. Пальцы мертвой хваткой вцепились в деревянную спинку, оставляя едва заметные вмятины на гладкой лакированной поверхности. Собственные ладони, покрытые коркой из копоти, пыли и засохшей крови, выглядели зловеще. Те самые руки, которые еще вчера бережно наносили рунные грани на нестабильный кристалл, а сегодня превратили семейный особняк в пепелище. Внутри всё сковал могильный холод, но именно в этой стуже стремительно крепла монолитная, звенящая решимость. Что принесет грядущий день и получится ли вообще когда-нибудь примириться с содеянным — оставалось загадкой. Ясно было лишь одно: лгать и прятаться за чужими авторитетами больше не придется. Настало время принять заслуженную кару и прямо, не пряча взгляда, смотреть в глаза закону. — Мисс Кирамман, — ровный, лишенный эмоций голос следователя нарушил тишину кабинета. — Вы можете подробно изложить, что именно произошло в мастерской? Пришлось сделать вдох, но воздух словно застрял в легких. На периферии слуха послышалось, как мать торопливо заговорила, пытаясь перехватить инициативу и выдать заранее заготовленную ложь, но разобрать конкретные слова не получалось — в ушах стоял сплошной гул. Попытка Кассандры вмешаться была пресечена мгновенно. Резко, почти грубо. — Отвечать... буду я. Мать стремительно обернулась, и её лицо превратилось в напряженную, застывшую маску. — Кейтлин, ты не... — Я сама! — сухой, сорванный голос прозвучал совершенно чуждо. Взгляд упрямо и вызывающе уперся прямо в лицо следователя. — Это я... Взрыв. Всё... вся вина... на мне. Тобиас попытался что-то вставить — тихо, осторожно, стараясь сгладить углы, но договорить ему тоже не дали. — Я принесла... — слова продвигались наружу с колоссальным трудом, застревая в горле, но отступать было поздно. Короткий судорожный вдох. — Кристаллы. В дом. Сама. Искала руны... Пыталась резать. На гранях. Чтобы... чтобы сдержать энергию. Взор переместился на массивную столешницу. Не на конвоира, не на испуганных родителей — только на серую деревянную поверхность и собственные пальцы, побелевшие от напряжения. — Я думала... — Кейтлин запнулась, судорожно сглотнув. — Думала, что справлюсь. Была уверена. Что понимаю... как оно работает. Но я... ошиблась. Речь оборвалась — словарный запас иссяк, а леденящее оцепенение поднялось из груди к самому подбородку, мешая дышать. — Кристалл остался... на столе. Без присмотра. Думала... он безопасен. Если не трогать. Я не знала... не думала, что он... рванет. — Кейтлин, — в тоне Кассандры прорезались жесткие, приказные нотки. — Достаточно. Ты не должна городить эту глупость... — Нет! — пришлось резко развернуться к матери, и голос окончательно сорвался на болезненный хрип. — Должна! Мама, ты... не понимаешь! Я обязана сказать! Это я! Я оставила его! Не проверила! Не... не убедилась! Грудная клетка вздымалась тяжело и часто. Обрывки фраз сыпались один за другим, налетая друг на друга в паническом ритме. — Я не знала... что он нестабилен! Думала, руны сработают! Сдержат... силу. Но я ошиблась! Это моя ошибка! Моя! Кассандра порывисто поднялась со стула. Лицо матери смертельно побледнело, а в глазах полыхнул яростный огонь. — Ты явно не в себе. Слишком сильно измотана и переживаешь тяжелейший шок. Дальнейшие разговоры возможны только в присутствии семейного адвоката. Мы можем... — Не надо адвоката! — шаг назад, пока спина с размаху не прижалась к холодной казенной стене кабинета. — Не защищай меня! Пожалуйста! Особняк... в руинах. Из-за меня. Отец... ранен. Из-за меня! Дрожащие интонации то взлетали до крика, то падали до едва различимого шепота. Наперекор всему, из глубины души поднималось непривычное, обжигающее тепло — это был не гнев и не подростковая обида. Что-то совершенно иное, чему еще не существовало названия. Возможно, впервые в жизни это был по-настоящему осознанный, самостоятельный выбор. Не тот, которого требовал долг перед Высшим советом, и не тот, который гарантировал спасение от наказания. А единственный честный поступок, который необходимо было совершить. Самой. — Не надо... лгать. Ради меня, — крик окончательно полоснул по ушам. — Хватит... калечить жизни. Не хочу! Вина моя. И отвечать... буду я. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, рваным дыханием. Смотреть на родителей и замершего следователя было тяжело. К векам снова подступила горячая влага, но сморгнуть ее означало проявить слабость. Не в этих стенах. Не перед лицом закона. Хотелось, чтобы они наконец осознали: перед ними стоит не напуганный ребенок, устроивший глупую шалость. Перед ними личность, готовая безропотно принять любые карательные последствия, даже если они навсегда сломают её будущее. Потому что на данный момент это было единственным действием, которое получалось совершить правильно. — Ты всегда... так делаешь, — голос предательски дрожал, с трудом пробиваясь сквозь спазм в горле. — Всегда... защищаешь. Чтобы не было больно. Но я... не ребенок. Я сделала это. И должна... заплатить. Дыхание оставалось тяжелым, прерывистым, а слова вырывались наружу с колоссальным трудом. — Я не хотела... Правда. Не хотела, чтобы кто-то... пострадал. Не хотела ранить отца. И дом... крушить не хотела. Просто... пыталась помочь. Сделать хоть что-то... полезное. Доказать, что... могу. Но совершила промах. И теперь... всё в руинах. Тобиас тяжело поднялся со стула. Превозмогая сильную хромоту, отец медленно подошел ближе, и его теплая ладонь бережно опустилась на дрожащее плечо. — Кейтлин. Посмотри на меня. Пришлось поднять голову и встретиться с ним взглядом. Измученное, испачканное сажей лицо и полные бесконечной тревоги глаза оказались совсем близко. — Никто не пытается скрыть от тебя правду, — тихо и мягко произнес он. — Мы лишь пытаемся уберечь тебя от последствий, которые ты будешь просто не в силах исправить. — Я уже... ничего не могу исправить, — голова резко, почти грубо мотнулась из стороны в сторону. — Всё уже случилось. Придется принять... всё, что назначат. Взор снова упрямо и жестко переместился на следователя. Тон сделался тише, но обрел пугающую, холодную твердость. — Закон... нарушен мной. Несанкционированные тесты. Запрещенные материалы. Из-за моей глупости... пострадали родные и соседи. Вина... только моя. Вся. Кассандра сделала порывистый шаг вперед, и в ее выдохе прорезалось настоящее отчаяние: — Кейтлин, достаточно! — Нет, мама. Хватит. Вы не сможете защитить. Я обязана произнести это... вслух. Не хочу, чтобы вы лгали... ради меня. Не хочу больше... никого калечить. Никогда. На последнем слове дыхание окончательно перехватило, заставив умолкнуть. Взгляд бездумно уперся в стол, а пальцы еще крепче сжали деревянную спинку стула. В кабинете воцарилась глухая, мертвая тишина, нарушаемая лишь далекими приглушенными голосами за стеной. Миротворец продолжал монотонно писать, и острое чернильное перо с сухим, раздражающим скрипом скользило по плотной бумаге. — Мисс Кирамман, — произнес он, так и не подняв головы. — Вы официально утверждаете, что катастрофа произошла из-за вашей личной халатности? В горле саднило, а новые фразы давались с колоссальным трудом. — Да. Это моя неосторожность. Кристалл остался без присмотра. Стабильность рун... не проверялась. Мастерская была открыта. Вина полностью моя. Миротворец коротко кивнул и с глухим стуком закрыл архивную папку. — Завтра утром назначен экстренный сбор Высшего совета. Вам надлежит явиться лично и повторить показания под протокол. На сегодня вас отпускают под честное слово. Сопровождение родителей обязательно. Стул следователя резко скрипнул по полу, когда мужчина поднялся во весь рост. — Будьте готовы. Оставалось только неподвижно стоять на месте, гипнотизируя взглядом серую столешницу и собственные мелко дрожащие пальцы. На периферии слуха зашуршала одежда — родители медленно поднялись со своих мест. На плечо снова легла тяжелая отцовская ладонь, делясь своим теплом, но найти в себе силы на ответный жест не получалось. — Мы будем ждать тебя снаружи, — тихо обронил Тобиас. В ответ последовал лишь едва заметный кивок, без попытки поднять голову. Шаги самых близких людей гулко разнеслись по казенному коридору и постепенно затихли вдали. Тяжелая створка с негромким щелчком встала на место. В комнате не осталось никого. Взгляд неотрывно изучал пустой стул, где только что сидел следователь, и закрытую архивную папку с протоколом. Пальцы все еще судорожно сжимали спинку стула, продолжая мелко, неуправляемо дрожать. В кабинете воцарилась глухая, мертвая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением тусклой лампы и собственным прерывистым дыханием. Из самой глубины груди тяжелой ледяной волной поднималось оцепенение, постепенно заполняя горло, голову и проникая в каждую клетку тела. Все слова были произнесены вслух. Признание зафиксировано на бумаге. И отныне привычный, безопасный мир перестал существовать. Что принесет грядущее утро — позорное исключение из Академии, изгнание из Пилтовера или что-то гораздо более страшное, — оставалось загадкой. Хватит ли сил выдержать грядущий суд, сознание понимать отказывалось. Но одно знание дарило мрачное утешение: трусливого побега не случилось. Родителям не пришлось лгать ради чужого спасения. Этот выбор был сделан самостоятельно. От начала и до конца. Ладони медленно поднялись на уровень глаз. Копоть, въевшаяся серая пыль и бурые пятна засохшей крови покрывали кожу. Те самые пальцы, которые еще вчера бережно вырезали рунные цепи на гранях, а сегодня превратили семейное гнездо в груду тлеющих обломков. Пришлось сжать их в кулаки, пока ногти до боли не впились в испачканную кожу. Острая вспышка принесла мимолетное облегчение — эта реальная, осязаемая боль была полностью заслужена. Пальцы снова разжались, оставив на ладонях четкие багровые полумесяцы. Приходилось просто созерцать эти отметины и привыкать к мысли: виновница катастрофы — она сама. Ошибка и грех принадлежат только ей. И с этим клеймом теперь придется как-то жить. Ноги механически вынесли тело наружу, а само возвращение в коридор, где у дверей ждали родители, осталось безвозвратно утерянным в памяти. Путь назад прошел в полном оцепенении. Шаги Кассандры и Тобиаса раздавались совсем рядом, но смысл их негромких фраз до разума не доходил. Взор упрямо гипнотизировал серую плитку под ногами и трещины между стыками, лишь бы не сталкиваться взглядом со случайными прохожими. Особняк встретил их уже на закате, когда небо окрасилось в тревожные багрово-оранжевые тона, словно пламя пожара просто перебралось с крыш на облака. Внутри комнат первого этажа царили полумрак и тяжелый, удушливый запах остывающей гари, сырости и пепла. Помещения уцелели, но казались бесконечно чужими — вся привычная мебель оставалась на своих местах, но теперь была погребена под слоем жирной серой копоти. Мать молча зажгла несколько свечей, расставив их по углам гостиной. Тусклые, дрожащие огоньки не могли разогнать плотные тени, собравшиеся за диваном, тяжелыми портьерами и под массивным столом. Ночлег был устроен прямо здесь, на первом этаже, где воздух казался чуть чище, чем на разрушенном верху. Отец бережно принес старый шерстяной плед с выцветшим узором — тот самый, в который так уютно было кутаться в далеком детстве. Пришлось лечь, пока родители тихо сидели рядом — Кассандра в кресле, а Тобиас прямо на полу, прислонившись спиной к дивану. Они долго говорили что-то мягкое, успокаивающее, но слова пролетали мимо сознания. Внимание занимала лишь длинная трещина на потолке, которой раньше никогда не было, и причудливый танец свечных теней. Вскоре шаги самых близких людей тихо зашуршали по лестнице и окончательно затихли наверху. Вокруг сомкнулась абсолютная темнота. Фитили свечей один за другим догорели, и мрак в углах сделался еще глубже. Сон не шел. Глаза упрямо изучали расколотый потолок, пока мысли снова и снова возвращали на край зияющей обрывом комнаты, заставляя созерцать искореженные остатки прежней жизни. Попытка повернуться на бок и поплотнее укутаться в мягкий плед не принесла спасения — ткань оставалась теплой, но внутренний, могильный холод уже сковал грудь, живот и конечности, вынуждая судорожно поджать колени к подбородку и сжаться в плотный комок. Бледные, почти светящиеся в полумраке ладони снова попали в поле зрения. Родные пальцы сейчас казались чужеродными, опасными инструментами разрушения. Кристалл, который они держали, геометрия рун, которую они выводили, и оглушительный взрыв, который они спровоцировали, — всё это стояло перед глазами. Руки пришлось резко, с отвращением отбросить от себя, словно они были чужими и могли причинить физическую боль. Навалился дикий, парализующий страх. Тревога пришла не сразу, развиваясь из смутного беспокойства, пока тихая мысль о содеянном не разрослась до исполинских размеров, перекрывая горло. Это был страх перед самой собой — пугающее понимание, что внутри скрывается способность сотворить подобный ужас снова. Казалось, стоит лишь на секунду закрыть глаза, как после пробуждения вокруг опять окажутся новые руины и новые покалеченные судьбы. Веки пришлось сжать так сильно, что в темноте заплясали цветные искры. Тщетные попытки установить мерный ритм дыхания — вдох, выдох, счет до трех — разбивались о кошмарные видения: кристалл на верстаке, ослепительная вспышка, падающий навзничь отец и крик матери. Глаза распахивались сами собой, и взгляд снова утыкался в собственные ладони. Сбежать от них, снять их или спрятать было невозможно. Они оставались на месте. Те самые руки, которые разрушили всё. Оставалось только глубже зарываться в легкий плед, крупно дрожа — то ли от пробирающей до костей стужи, то ли от невыносимого душевного краха. Время замерло в ожидании спасительного рассвета, когда появится возможность подняться и сделать первый шаг в новую реальность. Вот только уверенности в том, что получится жить с этим грузом и смотреть на собственное отражение в зеркале, не видя рук преступницы, больше не оставалось. Давящая тишина и могильный холод упорно не желали уходить. А собственные руки по-прежнему были здесь. И именно они пугали сейчас сильнее всего на свете.