Один плохой день

Она вышла на улицу, и резкий воздух с размаху ударил в лицо — свежий, леденящий, насквозь пропитанный сыростью реки и плотным утренним туманом. Лёгкие с трудом наполнились, расширились, но глубоко внутри ровным счётом ничего не изменилось: всё та же звенящая пустота, тот же парализующий холод и мёртвая тишина. Стоя на монументальных ступенях Совета и бездумно глядя на спешащих людей, проезжающие экипажи и блеклое серое небо, приходилось кожей ощущать чужие взгляды. Они бесцеремонно скользили по жёсткому сукну парадного мундира, разбитому лицу и судорожно сжатым кулакам, но теперь это больше не задевало — внутри воцарилось полное, глухое равнодушие. Знакомый город совсем скоро превратится в чужое пространство, собственная семья окажется бесконечно далёкой, а её прежнее имя просто перестанет для них существовать. И это было к лучшему. Хорошо, что родителей не оказалось рядом у выхода. Вынести ещё один преданный взгляд матери, увидеть очередную горькую слезу или услышать хоть слово о том, что она «самый нежный цветок», было выше человеческих сил. Чужие ласковые слова теперь впивались под кожу, словно калёные иглы, и навязчиво крутились в голове удушливой пластинкой: «Моя дочь — самый лучший человек в этом городе», «Она — надежда Пилтовера», «Она — самое дорогое, что у меня есть». Каждое такое заверение казалось чудовищной, незаслуженной ложью, каждым словом её буквально били наотмашь. Наперекор всему, сознание отчаянно требовало суровой правды, заслуженной ненависти и сурового наказания, а не этих унизительных родительских слёз. Громкий, быстрый, стремительно приближающийся голос бесцеремонно разорвал гнетущее безмолвие. Джейс бежал к ней со всех ног, и его тяжелые шаги паническим, неровным ритмом гулко отдавались от каменных плит мостовой. На нем был наспех накинутый тёмный пиджак и светлая рубашка с расстегнутым, лишенным галстука воротом — официально, но совершенно не парадно, совсем не так, как её сковывающий мундир. Парень выглядел взвинченным, растерянным, словно сорвался с места и бросился наперерез конвою в ту самую секунду, как услышал окончательный вердикт Химены. Тяжело дыша, он резко замер прямо перед ней, и его широкая ладонь порывисто легла на плечо — тёплая, тяжелая, судорожно сжимающая плотную ткань пиджака, который весь день безжалостно душил её и перекрывал кислород. — Как ты? — из его груди вырвался рваный, сбивчивый выдох, в котором неприкрытая паническая тревога пополам со страхом напрочь заглушила привычную уверенность. Внутренняя дрожь сделалась совсем невыносимой. До умопомрачения хотелось резко оттолкнуть его, ударить в грудь, закричать во весь голос, чтобы оставил в покое и убирался прочь, но израненное тело было слишком истощено. Речь окончательно сломалась, превратившись в хриплый, рваный, почти детский лепет, и Кейтлин до умопомрачения возненавидела этот собственный беспомощный голос: — Я не понимаю... Джейс, я не понимаю, почему... почему они так решили? — Кейт, я сам... я считаю, что Высший совет... — Да плевать мне на Совет, дурак! — крик сорвался на болезненный хрип. Пальцы резко, почти агрессивно взметнулись вверх и мертвой хваткой вцепились в лацканы его пиджака. Сукно смялось, костяшки побелели от нечеловеческого напряжения. Горячая, удушливая волна паники и бессильной злобы поднялась из самой глубины груди — этот гнев был направлен не на него лично, а на всю эту несправедливую, искореженную реальность, которую не получалось исправить. В упор гипнотизируя его лицо, дыша часто и прерывисто, Кейтлин чувствовала, как внутренности скручивает тугим спазмом, а ребра сдавливает тисками. Новая волна горьких слёз жгла веки, подступая к самым ресницам, но сморгнуть их означало проявить окончательную слабость перед представителем клана Талис, и она упрямо держала глаза широко раскрытыми, желая кричать, а не плакать. — Я про маму! — рваные фразы резали воздух со скрежетом. — Зачем... зачем она вообще стала говорить?! Зачем пыталась защитить?! Почему она плакала?! Джейс испуганно замер под её весом, его раскрасневшееся лицо напряглось, а в глазах отразился дикий страх ненароком причинить ей новую боль. Он чувствовал себя виноватым просто потому, что его собственная мать, Химена Талис, с холодным триумфом раздавила остатки влияния её рода. — Она стояла на коленях, Джейс! — голос окончательно сорвался на панический, мокрый всхлип, сдерживать который больше не получалось. — Унижалась перед всеми... плакала, умоляла! Завела эту чушь про «самый нежный цветок» и «надежду Пилтовера»! Зачем?! За что мне это?! Я не заслужила этой жалости! Не заслужила её любви! Я превратила дом в пепелище, покалечила отца, я обязана получить изгнание, тюрьму, ненависть, да что угодно — только не её слёзы! Слова сыпались сплошным неконтролируемым потоком, и остановить эту истерику было выше её сил. Кейтлин дергалась в его руках, её плечи судорожно тряслись, а ногти продолжали слепо впиваться в его одежду. — «Самая чистая, самая благородная»... — из перехваченного спазмом горла вырвался горький, надрывный смешок. — А на деле я — просто тварь, которая искалечила собственного отца! Преступница, из-за которой гордая мать валялась на коленях перед судьями! И твоя мать... — дыхание окончательно перехватило, заставив осечься, а интонация истончилась до предела. — Твоя мать хладнокровно продавила этот приговор. Химена этого хотела. И ты... ты теперь стоишь здесь. Рядом со мной. Я не знаю... господи, я совершенно не знаю, как мне быть! Джейс молчал, не пытаясь перебить или выдать дежурные казенные утешения. Он просто неподвижно стоял под этим градом подростковой обиды и отчаяния, и в его широко раскрытых глазах не было ни капли осуждения или пилтоверского высокомерия — только пронзительное, щемящее тепло и искреннее сочувствие. Его широкая ладонь по-прежнему уверенно и бережно лежала на её плече, крепко удерживая сукно мундира и делясь своим живым теплом. — Это не ответ, — наконец тихо, почти по-мальчишески глухо произнес он, растерянно опустив взгляд на обгоревшую балку у входа. — Ты не имеешь права винить себя за действия матери. Кассандра поступила так исключительно потому, что любит тебя больше жизни. — Это тот самый ответ, который я ни за что не приму! — голос Кейтлин предательски дрогнул, а пальцы бессильно разжались, отпуская его пиджак. — Я не желаю быть той, ради чьего спасения ломают спины и унижаются в грязи. Не хочу оставаться монстром, который уничтожает абсолютно всё, к чему прикасается! Горячие слёзы всё-таки прорвали тактическую оборону и частыми дорожками покатились по щекам, безжалостно смывая остатки копоти. Сдерживать их больше не было смысла, да и сил не осталось. — Бесишь, — выдохнула она, и её интонация окончательно сломалась, став совсем беззащитной. — Ты всегда такой правильный, такой понимающий... вечно оказываешься рядом, даже когда я до умопомрачения хочу остаться одна. Даже после того, что сотворила твоя мать... Но ладно... Проводишь меня? — Куда? — Джейс встрепенулся, и в его тоне промелькнула готовность следовать за ней куда угодно. — Домой, — Кейтлин отвела взгляд в сторону, шмыгнув носом. — Нужно собрать вещи. То, что уцелело под завалами. Если там вообще хоть что-то осталось. Пришлось снова через силу поднять голову и прямо посмотреть на друга. В этом мимолетном, затравленном взоре вопреки всей её жесткой обороне проступила тихая, едва различимая мольба: ей было до смерти страшно возвращаться на пепелище в одиночестве. — А родители? — осторожно, стараясь не задеть рану, поинтересовался он. — Лучше без них, — рваный выдох получился сухим. — Я не вынесу, если мама снова начнет плакать. И не смогу пережить, если отец опять посмотрит на меня с той немой, удушающей болью. Не сейчас. Я просто физически не способна быть той, ради кого они продолжают унижаться. — Как скажешь, Кейтлин, — Джейс понимающе кивнул и крепче перехватил её за локоть. — Я рядом. Они пошли по улице — мимо людей, мимо домов, мимо всего, что Кейтлин знала с самого детства. Оборачиваться назад не хотелось, ноги просто упрямо переставлялись одна за другой. Живое, молчаливое присутствие Джейса рядом немного согревало, и внутри постепенно становилось чуть меньше леденящего холода. Но сорванный голос матери всё ещё набатом звучал в ушах, крутя одну и ту же заевшую пластинку: «Моя дочь — самый лучший человек в этом городе». Перед глазами до сих пор стоял её силуэт на коленях, и этот жгучий, парализующий стыд продолжал разрывать изнутри. Казалось, что после оглашения официального приговора должно наступить хоть какое-то облегчение, но легче не становилось. Ни на секунду. Улица Часовщиков встретила их совершенно иным видом. Обломки стен уже успели наспех расчистить, разбитые цветные стёкла были аккуратно сметены в кучи у обочин, а удушливый чёрный дым полностью рассеялся в тумане. Родовое гнездо стояло обгоревшим, уродливым остовом, с огромной чёрной дырой на месте второго этажа, но сейчас оно почему-то казалось уже не таким чужим и пугающим. Кейтлин остановилась у калитки, и внутри снова отозвалась странная реакция — не панический страх, а лишь глухая, монотонная дрожь, которая упорно отказывалась уходить. Джейс замер чуть позади, неловко переминаясь с ноги на ногу и совершенно не понимая, как себя вести. Его близость одновременно дарила мимолётное утешение и ложилась на плечи новым тяжким грузом. До умопомрачения не хотелось, чтобы лучший друг видел её такой — раздавленной, в грязных лохмотьях, — и уж тем более не хотелось пускать его внутрь, в этот хаос, в руины её прежней идеальной жизни. Но и приказать ему убираться прочь не хватило духу. — Мне нужно собрать вещи, — рваный выдох получился сухим, и Кейтлин наконец переступила порог. Весь пол был усыпан слоем пыли и мелкого мусора. Каждый шаг отзывался под подошвами пронзительным, сухим хрустом — битое стекло витражей, обгоревшие щепки, крошево отделочного камня. Оставив Джейса за спиной, она быстро прошла в гостиную. Парень послушно замер у самого входа, не решаясь продвигаться дальше. И это тактическое решение было абсолютно правильным: ему не стоило созерцать этот семейный крах. Движения стали механическими, заторможенными. В относительно уцелевших комнатах первого этажа — гостиной, кухне и заброшенном кабинете Тобиаса — пальцы слепо хватали всё, что попадалось под руку. Памятные книги, исписанные тетради, старая плотная куртка — всё это без разбора летело в дорожную сумку. Сознание полностью отключилось, и Кейтлин даже не зафиксировала момент, когда шаги друга за спиной окончательно затихли. Она осталась стоять посреди разгромленной гостиной, судорожно сжимая в руках старый потёртый блокнот, который чудом отыскался под диваном. Взгляд бесцельно скользил по выцветшим страницам и собственным старым записям, а память наотрез отказывалась подсказать, когда этот дневник вообще в последний раз открывался. Время потеряло всякий смысл. Сколько минут или часов ушло на эти слепые сборы, разобрать было невозможно. Внезапно из коридора донеслись тяжелые, размашистые шаги, сопровождаемые лёгким стуком, словно кто-то тащил неподъёмную ношу (pp. 2-3). Кейтлин резко обернулась. На пороге снова вырос Джейс. В руках он держал два массивных чемодана: один — старый, кожаный, покрытый глубокими царапинами и снабжённый массивными медными застёжками, а второй — абсолютно новый, тёмно-синий, с сияющими серебряными уголками. За его плечами висела та самая холщовая сумка, которую пришлось бросить на брусчатке вчера, прямо во время жесткого падения. Кейтлин в полном ступоре уставилась на его пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в ручки, на раскрасневшееся от бега лицо и сбитое, прерывистое дыхание. Парень явно мчался со всех ног. Он выглядел настолько растерянным и неуклюжим, будто просто не знал, как ещё выразить свою поддержку, и совершил единственное доступное действие. — Ты дурак, — рваные слова со скрежетом вытолкнулись из горла. — Ты совсем дурак, Джейс. Она сделала несколько медленных шагов навстречу, чувствуя, как грудную клетку снова сдавливает привычными тисками. Сознание отказывалось понимать происходящее: внутри бушевала дикая смесь из глухой злости и отчаянного желания просто уткнуться ему в плечо. Горячие слёзы опять начали жечь веки, подступая к самым ресницам, но проливаться им было нельзя. Выставлять напоказ перед представителем клана Талис свою окончательную уязвимость и то, насколько сильно она сломана, казалось недопустимым. — Тебе не стоило этого делать, — интонация сделалась ледяной, тактической. — Химена никогда не простит тебе этого. Она будет в ярости, если узнает, что ты общаешься со мной. Я теперь официально признана преступницей и изгнанницей. Тебе нельзя... — Я знаю, — тихо перебил Джейс, и его сорванный голос провучал на удивление глухо. Он поспешно отвёл взор в сторону, уставившись на обгоревшую несущую балку, словно ему физически некуда было деть глаза. Привычная уверенность полностью покинула его. — Прекрасно знаю, что мама будет категорически против. Но я... я просто совершенно не знаю, что ещё могу сделать. Ты навсегда уходишь из города, а я ни черта не могу с этим поделать. И тогда пришла мысль... что хотя бы эти чемоданы... хотя бы вещи... — он внезапно осёкся и беспомощно пожал плечами. В этом простом, нелепом жесте проступила вся его подростковая беспомощность перед волей Высшего совета. Кейтлин продолжала неподвижно смотреть на него, и глубоко в груди снова отозвалась странная реакция — не леденящая стужа, а какое-то иное, болезненное и обжигающее тепло. Иллюзия того, что после приговора наступит покой, окончательно рассыпалась. Внутри по-прежнему оставались лишь звенящая пустота, выжигающий стыд и непрекращающийся голос Кассандры в голове. Но этот неуклюжий, запыхавшийся парень продолжал упрямо стоять на пороге с чужими чемоданами, и его дурацкое присутствие сейчас оставалось единственным соматическим якорем, удерживающим её на ногах. — Зачем ты это делаешь? — рваные фразы давались с трудом, а новые слёзы упрямо застилали глаза, и сдерживать их больше не было сил. — Зачем ты помогаешь мне, Джейс? Ты ведь прекрасно видишь: у меня ничего не осталось. И никогда больше не будет. Я теперь — абсолютное никто. Изгнанница, которая собственными руками пустила под откос всю свою жизнь. — Я ничего не прошу у тебя взамен, — его тон оставался тихим, но в нем наконец прорезалась та самая мальчишеская, упрямая твердость. — Просто хочу помочь. Потому что ты — мой лучший друг. И потому что ты, чёрт возьми, заслуживаешь, чтобы в этот момент кто-то нормальный стоял с тобой рядом. Внутри окончательно что-то надломилось, полностью выйдя из-под тактического контроля. Горячие капли частыми дорожками покатились по щекам, безжалостно размывая копоть и грязь на бледной коже, но вытирать их не было никакого желания. — Я совершенно не знаю, что делать, — панический шепот вышел почти беззвучным. — Понятия не имею, куда идти. И как вообще жить дальше. — Ты справишься, — в голосе Джейса снова появилась та самая неуклюжая, но монолитная уверенность, с которой он притащил эти тяжелые баулы. — Будешь двигаться дальше. Шаг за шагом. А я буду поблизости. Столько, сколько ты сама мне позволишь. Приходилось просто стоять и впитывать это признание, чувствуя, как тело крупно дрожит — на этот раз не от пробирающего до костей холода руин, а от осознания того, что он не испугался приказов Химены Талис и остался. Кейтлин сделала медленный шаг вперед, сокращая дистанцию, и аккуратно взяла его за руку — ту самую, которая до побеления костяшек сжимала ручку старого кожаного чемодана. Пальцы друга были прохладными, но его живое тепло мгновенно проникло сквозь израненную кожу, заставляя внутренности сжаться в тугой узел. Стоило чуть сильнее сжать его ладонь, как Джейс ответил коротким, бережным пожатием. Не сильно. Просто для того, чтобы зафиксировать свое присутствие. — Спасибо, — выдох получился почти беззвучным. — Спасибо тебе за то, что ты просто есть. Она медленно, неохотно разжала пальцы и отступила на шаг назад, опуская взгляд на принесенные вещи. Содержимое чемоданов оставалось загадкой, но в голове крепло тактическое понимание: этот поступок со стороны клана Талис был самым важным и весомым действием за весь сегодняшний день. Джейс совершил это исключительно ради неё. — Ладно, — выдохнула Кейтлин, и её сорванный голос опустился до едва различимого, блеклого шёпота. Внутренняя дрожь сделалась совсем невыносимой, выжигая последние остатки тактической обороны. Было отчётливое, пугающее понимание: она навсегда покидает Верхний город, больше никогда не увидит эти вековые стены, не сможет обнять родителей и защитить их от грызни кланов. И это осознание собственного бессилия ощущалось куда страшнее официального изгнания, куда мучительнее физической смерти. Наперекор здравому смыслу, Кейтлин сделала ещё один порывистый шаг вперёд, полностью сокращения дистанцию, и снова мёртвой хваткой вцепилась в его ладонь. Пальцы крупно, неуправляемо дрожали, но она до белизны костяшек сжала его руку, судорожно притягивая парня к себе, словно он оставался единственной осязаемой точкой опоры посреди рушащегося мира. В следующее мгновение остатки самообладания окончательно рухнули. Кейтлин слепо шагнула вплотную и всем телом вжалась в Джейса, отчаянно уткнувшись лицом в жёсткое сукно его пиджака. Горячие слёзы хлынули сплошным потоком, мгновенно пропитывая плотную ткань. Она содрогалась от безудержного, глухого рыдания, намертво зажав пальцами его плечи, будто пыталась физически врасти в это живое, спасительное тепло. — Обещай мне, — рваные, сбивчивые слова со скрежетом выталкивались из перехваченного спазмом горла. — Пожалуйста... когда я уйду... когда меня здесь больше не будет... ты обязан защитить мою семью. Слышишь? Не давай их в обиду. Не позволяй этим стервятникам растерзать их. Из-за меня... или из-за кого-то ещё... просто защити их. Обрывки фраз сыпались один за другим в паническом, отчаянном ритме, а слёзы продолжали заливать лицо. Она говорила быстро, задыхаясь, не делая попыток остановиться. — Мама... мама до последнего будет держать лицо, будет бороться. Я знаю её. Но она не справится одна, Джейс. Твой клан... Талисы будут давить со всех сторон. Химена не успокоится, пока полностью не уничтожит их, не отберёт последнее. А меня не будет рядом. Я ничем не смогу помочь, не смогу заслонить отца. Ты — единственный, кто у них остался. Единственный из Верхнего города, кто вообще всё понимает. Единственный человек, которому я могу безоговорочно доверить их жизни. Кейтлин на секунду отстранилась, вынуждая его прямо встретиться взглядами. В её глазах, затуманенных сплошной влажной пеленой, горела такая исступлённая, паническая надежда, что она сама испугалась этого всепоглощающего чувства. — Ты справишься лучше, чем я, — интонация крупно дрожали, срываясь на каждой букве. — Ты сильнее, Джейс. У тебя есть положение, есть чертово имя Талис, у тебя есть возможности. А у меня теперь нет абсолютно ничего. Пустота. Только ты. Пожалуйста... умоляю тебя, Джейс. Обещай мне. Парень замер под её весом, его широкая грудь тяжело вздымалась, а раскрасневшееся лицо сделалось неестественно бледным. В его глазах отразилась целая буря — искреннее удивление, глубокое понимание масштабов катастрофы и пугающий страх перед той колоссальной ответственностью, на которую он сейчас соглашался вопреки воле собственной матери. Но его пальцы лишь сильнее перехватили её дрожащие руки, фиксируя монолитную готовность стоять до конца. — Обещаю, Кейт, — его сорванный голос заметно дрогнул, но не ушел в панику, обретя непривычную, почти мужскую жесткость. — Я не дам их в обиду. Клянусь тебе, что буду защищать Тобиаса и Кассандру всеми силами клана. Чего бы мне это ни стоило перед Хименой. Я обещаю тебе, Кейтлин. — Даже если она узнает? — Кейтлин вглядывалась в его лицо, судорожно ловя ртом воздух, пропахший гарью. — Даже если тебе придется лгать собственной матери, Джейс? Талисы не прощают слабости. Она сотрет тебя в порошок вместе с нами. — Пусть пробует, — Джейс упрямо сжал зубы, и на его челюсти заиграли желваки. — Мне плевать, что она скажет. Ты — мой друг, Кейт. И я сделаю это не ради Совета или законов Пилтовера. Я сделаю это для тебя. — Но ты не понимаешь, каково это, — она горько покачала головой, и новые слезы сорвались с ресниц. — Тебе легко говорить. Ты остаешься здесь. А я... у меня больше нет права даже дышать этим воздухом. Я никто. Изгнанница. — Кейт, прекрати, — Джейс бережно, но крепко сжал её плечи, заставляя замолчать. — Ты не никто. Ты — Кейтлин Кирамман, и то, что случилось вчера в мастерской, не отменяет того, кто ты есть. Перестань себя уничтожать. — А что мне еще делать?! — её голос внезапно сорвался на отчаянный, злой крик, эхом ударивший по обгоревшим стенам гостиной. — Скажи мне, Джейс! Как мне не ненавидеть себя, если прямо сейчас моя мать сидит на коленях и ломает свою гордость перед твоей семьей?! Как мне жить с мыслью, что из-за моих чертежей отец больше никогда не сможет нормально ходить?! Я разрушила всё! И то, что ты стоишь здесь и пытаешься быть святым, делает только хуже! Понимаешь ты это своим дурацким умом или нет?! Она резко оттолкнула его в грудь, заставляя парня отступить на шаг назад. Паника и жгучая обида требовали выгнать его, оборвать эту последнюю, мучительную нить, связывающую её с Верхним городом, пока этот разговор окончательно не выжрал её изнутри. — Уходи, Джейс, — Кейтлин тяжело дышала, упрямо выпрямляя спину и пытаясь вернуть лицу тактическое, холодное выражение. — Тебе нельзя здесь находиться. Забирай свои чемоданы, забирай свою жалость и проваливай к Химене. Ты не должен быть со мной. Не должен марать свое идеальное имя Талис о преступницу. — Я не уйду, пока не буду уверен, что ты сможешь сделать хотя бы шаг, — парень упрямо остался на месте, проигнорировав её ярость. — Можешь кричать на меня, можешь ненавидеть весь Совет, но я не брошу тебя на этом пепелище одну. — Я не прошу тебя оставаться! — Кейтлин со злостью мазнула рукавом по лицу, размазывая слезы по копоти. — Мне не нужна твоя охрана! Я справлюсь сама! Уходи, пока я не сказала то, о чем мы оба будем жалеть всю оставшуюся жизнь! Просто... дай мне уйти одной. Так будет легче. И мне, и моим родителям. Джейс долго, пронзительно смотрел на неё, и в его широко раскрытых глазах медленно угасала мальчишеская надежда переубедить её. Он наконец осознал, что её детективный разум принял окончательное, беспощадное решение и спорить дальше бесполезно. — Я пойду, — его тон снова сделался сбивчивым, неуверенным, словно он сам до конца не понимал, правильно ли поступает, оставляя её одну посреди этого задымленного хаоса. — Но помни, что я обещал. Я сдержу слово, Кейт. Если... если я тебе вдруг понадоблюсь, даже там, внизу... — Я знаю, — ровно перебила она, заставляя себя упрямо держать осанку мундира. — Ты рядом. А теперь — уходи. Он коротко, заторможенно кивнул, задержавшись на пороге ещё на одну долгую, мучительную секунду. Парень явно лихорадочно искал в голове новые нужные слова, способные хоть немного подбодрить изгнанницу, но так ничего и не нашёл. Решительно развернувшись, он скорым шагом покинул гостиной. Тяжелая входная дверь особняка Кирамманов с глухим, демонстративным щелчком закрылась за его спиной Она осталась одна посреди разгромленной гостиной, безмолвно уставившись на закрытую дверь, за которой только что скрылся Джейс. Шум его торопливых шагов медленно затихал на улице, и вместе с ними из дома окончательно уходило последнее живое тепло, оставляя после себя лишь могильный, пронизывающий холод. Но глубоко внутри, сквозь удушливую копоть и лед оцепенения, вдруг пробилось совершенно новое, незнакомое раньше ощущение — странное, болезненное утешение. Рациональный детективный ум Кейтлин мгновенно зацепился за эту мысль, превращая её в безупречный логический аргумент: её изгнание — это не просто кара, это спасение для Тобиаса и Кассандры. Стоило ей навсегда исчезнуть из Пилтовера, перестать существовать для Верхнего города, и Талисы потеряют главный рычаг давления на её семью. С её уходом у родителей наконец появится шанс восстановить репутацию, расплатиться с долгами и начать жить заново, не неся на себе позорное клеймо её провала. Эта горькая мысль грела сильнее любого костра, становясь хрупкой, но монолитной нитью, способной удержать от окончательного падения в бездну. Взор снова переместился на чемоданы, сиротливо замершие у порога: один — старый, покрытый царапинами кожаный баул, а второй — новенький, тёмно-синий, с аккуратными серебряными уголками. Кейтлин медленно подошла к ним и по очереди откинула крышки. Первый оказался абсолютно пустым, готовым принять в себя те немногие обломки прошлой жизни, что удалось спасти из-под завалов. Второй же был доверху набит вещами — простыми, практичными и лишёнными всякого дворянского лоска. Пальцы бережно скользнули по плотной ткани простых хлопковых рубах без высоких воротников, удобных тёмных брюк и мягкого шерстяного свитера. На самом дне лежал длинный тёмно-серый плащ, снабжённый глубоким капюшоном. Материал ощущался удивительно гладким и тёплым. На секунду в ушах снова отчетливо зазвучал неловкий мальчишеский голос Джейса: «Мне не трудно». Память услужливо подкинула его растерянное лицо на пороге и то искреннее тепло, которым он так отчаянно пытался поделиться. Вот же дурак. Кейтлин зажмурилась на мгновение и сделала глубокий, ровный выдох. Пора было заканчивать со сборами и уходить. Чем быстрее её силуэт растворится в утреннем тумане, тем меньше боли и репутационных проблем достанется родителям. Переодевание превратилось в затяжную, осознанную пытку, где израненное тело упрямо отказывалось подчиняться приказам разума. Пальцы мелко, неуправляемо дрожали, с трудом справляясь с холодными серебряными пуговицами парадного мундира, которые весь день безжалостно врезались в горло и перекрывали кислород. Один за другим сухие щелчки разрывали тишину гостиной; жесткое сукно наконец ослабло, но вместе с долгожданным физическим освобождением внутрь лавиной хлынула звенящая пустота. Тяжелый жакет, украшенный тиснёным гербом Дома Кирамман, обреченно опустился на спинку старого стула. Следом на пол полетели жилет, плотные брюки и тонкая шёлковая блуза. Остановившись в одной легкой нижней рубашке, Кейтлин крупно вздрогнула от сырого, подвального холода, который мгновенно просочился сквозь ткань, въелся в кожу и добрался до самых костей. Шаг к зеркалу заставил снова столкнуться с собственным отражением: мертвенно-бледная кожа, спутанные грязные волосы и багровая царапина на скуле. Узнать в этом разбитом существе прежнюю гордую наследницу было невозможно. Ладони потянулись к принесенным вещам, выуживая простую белую рубашку. Мягкий, слегка грубоватый материал разительно отличался от привычного дорогого шёлка, ощущаясь по-настоящему живым и настоящим. Ткань больше не натирала содранную кожу на локтях и не давила на шею, оставляя запястья свободными. Свободные тёмные брюки, снабжённые глубокими карманами, идеально сели по фигуре, вообще не задевая распухшие ссадины на коленях. Шерстяной свитер с высоким плотным горлом мгновенно разлил по уставшему телу спасительное тепло. Финальным штрихом на плечи упал длинный тёмно-серый плащ, чей тяжелый капюшон сразу подарил иллюзорное, но такое необходимое чувство защиты от внешнего мира. Новый взгляд в зеркало подтвердил тактическую метаморфозу: из отражения смотрел совершенно другой человек. Не та испуганная девочка, что дрожала под перекрестным огнем Высшего совета, и не та преступница, что превратила мастерскую в пепелище. Теперь это была изгнанница. Та, кто уходит навсегда. Пальцы покрепче перехватили ручку старого кожаного чемодана — он оставался абсолютно пустым, но его тяжесть была необходима просто для того, чтобы занять руки и скрыть непрекращающуюся дрожь. Кейтлин решительно направилась к выходу, но у самого порога замерла на долю секунды. Сбежать тайком, не попрощавшись с этим местом и не сделав финальный выдох, не получалось. Створка парадной двери открылась, и пришлось выйти на холодную улицу. Чемодан тяжелым грузом тащился следом, а его маленькие колеса пронзительно, сухо застучали по неровной брусчатке мостовой. Остановка у покосившейся калитки заставила замереть, всматриваясь в пустынную дорогу, блеклое серое небо и наползающий с реки туман. Леденящий воздух безжалостно проникал сквозь плотное сукно плаща, шерсть свитера и поры кожи. Тело продолжало мелко, неуправляемо содрогаться, но сознание наотрез отказывалось понимать природу этой реакции: была ли это обычная утренняя стужа Пилтовера или панический ужас перед грядущей неизвестностью Нижней границы. Приходилось просто неподвижно стоять у забора, гипнотизировать взглядом туманную даль и покорно ждать, когда суставы и мышцы наконец перестанут дрожать. И она увидела их. Кассандра и Тобиас стремительно приближались по улице Часовщиков. Мать шла быстрыми, рваными шагами, и её парадное тёмно-серое платье было сильно помято, покрыто глубокими разводами пыли и въевшейся грязью по всему подолу. Волосы полностью выбились из идеального фамильного пучка и растрёпанными, грязными прядями падали на лицо. Она выглядела так, словно не спала несколько суток, словно плакала всю дорогу от самого здания Совета — и продолжала беззвучно плакать прямо сейчас. Тобиас тяжело наваливался на трость, сильно, мучительно прихрамывая. Из-за покалеченной ноги он отчаянно старался не отставать, его серое, осунувшееся лицо исказилось от нечеловеческого изнеможения, а пальцы до белизны костяшек сжимали латунный набалдашник. Каждое мимолётное движение давалось ему с колоссальным трудом, но отец упрямо продолжал идти вперёд, превозмогая вспышки боли. При виде их приближающихся силуэтов внутренности снова скрутило диким спазмом, лёгкие мгновенно налились свинцом, а бешеный пульс застучал где-то у самого горла, мешая дышать. Кассандра порывисто подлетела к калитке и мёртвой хваткой вцепилась в плечи дочери. Пальцы матери безжалостно впились в плотную ткань серого плаща, сжав так сильно, что Кейтлин почувствовала острую физическую боль. Красные, воспалённые веки Кассандры мелко подрагивали, а вокруг глаз залегли глубокие тёмные круги. — Кейтлин! — её голос прозвучал хрипло, полностью сорвано, срываясь на панический шёпот. — Что ты делаешь? Куда ты собралась? Что ты наделала, господи... — Я готовлюсь к изгнанию, мама, — тон Кейтлин вышел ровным, почти безжизненным, но глубоко в груди уже зарождалась жуткая, неуправляемая дрожь. Это оцепенение стремительно сменялось яростью. — Нет! — Кассандра сжала пальцы на её плечах с утроенной силой, и её крик болезненно полоснул по ушам. — Мы обо всём договорились с Советом! Слышишь? Приговор аннулирован. Ты не будешь изгнана. Ты можешь остаться здесь. Дома! С нами! — Нет! — этот отчаянный крик буквально вырвался из груди Кейтлин. Интонация мгновенно сломалась, став громче, резче, почти агрессивнее. — Вы не имели права! Слышите меня?! Вы не имели никакого права этого делать! Одним резким, грубым тактическим движением удалось высвободиться из материнского плена. Кейтлин порывисто отшатнулась назад на один шаг, затем на второй, чувствуя, как накопленная за сутки паника и злость прорывают ледяную оборону. Рваные, сбивчивые слова летели наружу сплошным потоком, и остановить эту лавину было невозможно: — Я совершила преступление! Нарушила закон! И я безоговорочно заслужила это наказание! Вы же сами... вы с самого детства вбивали мне в голову, что закон — это основа всего Пилтовера! Что правила незыблемы и нерушимы! Что мы, Кирамманы, обязаны до последнего вздоха бороться за справедливость и честность! А теперь... теперь вы берёте и хладнокровно идёте против всего, чему меня учили?! Против собственных идеалов?! Ради чего?! Ради меня?! Голос предательски дрогнул, сорвавшись на высокой, болезненной ноте, став совсем тонким, плачущим, почти детским. Кейтлин до умопомрачения ненавидела эту внезапную слабость, но паническая атака уже перекрывала горло. К горлу стремительно подкатила тошнота — её тошнило физически от удушливого запаха гари, от казенного каторжного страха и от того, насколько глубоко её семья увязла в этой грязи. — Вы унижались перед этими стервятниками! — сорвавшийся крик эхом разнёсся по полуразрушенной улице Часовщиков. — Стояли на коленях! Плакали, умоляли, ломали свою гордость перед кланом Талис! Вы называли меня «самым нежным цветком» и «надеждой Пилтовера»! Меня?! Да перед Советом стояла преступница, которая собственными руками превратила наш дом в пепелище! Я — та, кто покалечила собственного отца! Та, из-за чьих амбиций он теперь едва держится на ногах! Она сделала ещё один неверный шаг назад, подошвы скользили по серому пеплу мостовой. Ладони крупно, неуправляемо тряслись, а новые горячие слёзы сплошным потоком заливали лицо, смывая остатки копоти, но вытирать их грязными пальцами не было смысла. Ментальный крах выжигал сознание до основания. Подлинная, разрывающая на части ярость бушевала от понимания того, какую цену родители заплатили за эту фальшивую свободу. — Вы подставляете себя под окончательный удар! — рваные фразы резали тишину со скрежетом. — Свою репутацию, свои финансы... Вы окончательно уничтожили всё, что строилось и копилось долгими годами! Вы влезли в неподъёмные долги, отдали Талисам последние патенты ради того, чтобы спасти меня?! Я не желаю этой защиты! Не хочу быть той ничтожной тварью, ради спасения которой ломают спины самые близкие люди! Не хочу оставаться монстром, из-за эгоизма которого моя семья теряет последнее влияние в Пилтовере! Кассандра сделала стремительное движение вперёд, её раскрытые ладони снова потянулись к дочери, а мокрый, сорванный голос матери был полон безумного отчаяния: — Потому что ты — наша единственная дочь! — крикнула она в ответ, и на её сером от пепла лице проступила безграничная, слепая материнская любовь. — И мы ни за что на свете не позволим им вышвырнуть тебя на обочину жизни! Ты — неотъемлемая часть нас самих! Часть этого разрушенного дома! И мы будем биться за тебя до самого конца, чего бы нам это ни стоило! — Нет! — Кейтлин панически отшатнулась, её интонация окончательно сорвалась на дикий, звериный крик, переходящий в громкое рыдание. — Не смейте бороться за меня! Не смейте больше так унижаться ради преступницы! Вы предали всё, во что верили! Предали закон Верхнего города! Предали самих себя! И всё это — из-за моей роковой ошибки! Взор на секунду метнулся к Тобиасу. Отец неподвижно стоял чуть в стороне, тяжело навалившись на трость, и в его измученных глазах читалась такая глубокая, невыносимая боль, что выдержать этот взгляд было выше человеческих сил. Внутренности скрутило с новой, непреодолимой силой, спазм докатился до самого подбородка, мешая дышать. Хотелось яростно разорвать себя на части, стереть саму память о своём присутствии в этом мире, лишь бы прекратить эту каторжную пытку. — Я не хочу быть вашей дочерью! — этот отчаянный, страшный крик буквально полоснул по ушам, разлетаясь над обгоревшими руинами особняка. Интонация истончилась до предела, став совсем детской, беспомощной и злой. — Не хочу, чтобы вы приносили себя в жертву ради моего спасения! Не хочу оставаться той проклятой девчонкой, из-за которой рушится и превращается в пепел всё, к чему она прикасается! Я не хочу, чтобы вы меня любили! Слышите?! Не хочу! Не дожидаясь ответа и не давая им возможности сделать шаг навстречу, Кейтлин резко развернулась и бросилась бежать обратно к дому. Тяжелый кожаный чемодан с глухим стуком врезался в полуразрушенную гранитную ступеньку крыльца, его маленькие колеса испуганно заскользили по слою пыли и мусора. Влетев в полумрак остывшей гостиной, она наотмашь захлопнула за собой массивную входную створку и со всей силы прижалась к ней спиной, судорожно хватая ртом холодный воздух. Снаружи, прямо из-за деревянного полотна, донесся панический, мокрый крик Кассандры. Мать исступленно выкрикивала её имя, её голос мгновенно истончался, становился всё тише, срываясь на сплошные рыдания. Было отчётливо слышно, как она колотит ладонями по обгоревшему косяку, зовёт её, умоляет одуматься и открыть эту чёртову дверь. Кейтлин стояла неподвижно, намертво прижавшись лопатками к створке, а горячие слёзы сплошным, неудержимым потоком продолжали катиться по щекам. Вытирать их не было никакого смысла. Сдерживать полноценную истерику и физическую тошноту больше не получалось, суставы ходили ходуном, а мышцы отказывались держать вес. Сквозь плотный деревянный массив продолжал пробиваться непрекращающийся плач матери за порогом. Но ладонь так и не потянулась к латунной ручке. Она не открывала. Она просто физически не могла этого сделать. Детективный разум выдавал одно-единственное тактическое понимание: стоило лишь поддаться эмоциям, распахнуть эту дверь и снова увидеть их измученные лица — и она останется. Позволит им и дальше ломать свои спины, унижаться перед «железными королями» Талисами и терять остатки векового влияния ради её спасения. А этого её проснувшаяся жесткость допустить не имела права. Оттолкнувшись от двери, Кейтлин резко развернулась и со всех ног бросилась бежать прочь по темному задымленному коридору первого этажа — прямиком в гостевую комнату. Влетев внутрь, она наотмашь захлопнула створку и с сухим, резким щелчком провернула ключ в замочной скважине. Силы окончательно покинули израненное тело. Онемевшие колени подогнулись, и, прислонившись спиной к прохладным обоям стены, Кейтлин тяжело сползла прямо на холодный пол. Пальцы судорожно обхватили суставы, она уткнулась лицом в согнутые колени, прячась от всего мира. Плечи судорожно тряслись, новые слёзы душили, а рваное дыхание со свистом вырывалось из груди. Она так и не открыла. Она просто не могла.