Один плохой день

Ночной Пилтовер встретил их оглушительной тишиной и мокрой, поблескивающей брусчаткой — редкие газовые фонари тоскливо отражались в лужах расплывчатыми жёлтыми пятнами. Кейтлин упрямо смотрела строго под ноги, лихорадочно заставляя себя не думать: не вспоминать обгоревший балкон, медленные шаги до самого края, траекторию падения и тот парализующий животный страх, что намертво удержал её у бездны. Мысли тяжелой удушливой волной по-прежнему давили на горло. Чтобы окончательно не сойти с ума, приходилось цепляться за внешние соматические ориентиры: пересчитывать длинные тени от уличных столбов, фиксировать ровные очертания черепичных крыш и безотрывно гипнотизировать взглядом спину Мел, шедшей чуть впереди. Тёмный, хрупкий силуэт подруги мерно двигался по мокрым камням мостовой, и в этом затухающем хаосе Кейтлин слепо доверяла её тени, отчаянно цепляясь за эту последнюю нить и желая верить. Холодный, промозглый воздух с резким привкусом реки и мокрого гранита до отказа заполнял лёгкие. Каждый вдох выходил коротким, поверхностным и отдавался в груди глухой, почти физической болью. Пронизывающий ветер безжалостно касался лица, трепал волосы, но это дарило странное, ошеломляющее тактильное ощущение — пугающее понимание того, что тело всё ещё функционирует и способно дышать. Мел уверенно вела её через погруженные в полумрак улицы Верхнего города — некогда родные, исхоженные вдоль и поперёк, но теперь ставшие абсолютно чужими и враждебными. За плотными шторами роскошных особняков теплился мягкий жёлтый свет, где-то на верхних этажах приглушённо играла музыка, доносился чей-то беззаботный смех. Кейтлин безвольно брела мимо, и внутри нарастало чёткое тактическое ощущение, будто весь этот сытый мир стремительно отдаляется, становясь прозрачным и недосягаемым, точно толстое стекло. Дома, фонари, ровные ряды заборов — всё оставалось на своих привычных местах. Вот только сама она больше не принадлежала этой реальности. Длинный тёмно-серый плащ, собранный для неё Джейсом, неподъёмным свинцовым слитком висел на худых плечах. Плотный, тяжелый капюшон был низко накинут на самые глаза, превращаясь в иллюзорное тактическое убежище, надежно скрывающее разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке от редких прохожих. Свободные тёмные брюки, испачканные гарью на коленях, безвольно висели на исхудавшем теле, а мягкий шерстяной свитер упрямо удерживал остатки физического тепла, защищая от пробирающей до костей уличной стужи. У большого двухэтажного особняка с высокими, уходящими под крышу окнами движение прекратилось. За тяжелыми портьерами горел всё тот же тёплый жёлтый свет, и от этого вида внутри Кейтлин окончательно всё замерло в оцепенении. Израненный разум метался в тупике: сознание совершенно не понимало, что именно ждёт её за этим порогом, и правильно ли она поступает, соглашаясь на эту авантюру. Но остановиться, развернуться или сбежать обратно на пепелище мастерской сил уже не оставалось. Мел подошла к массивной створке и нанесла три коротких, жёстких, пугающе отчетливых удара. Дверь беззвучно приоткрылась, и в узкой щели проступило лицо пожилого мужчины в строгом казенном костюме. Внимательный взгляд его седых глаз с прищуром бегло скользнул по Мел, затем переместился на замершую Кейтлин, но никаких лишних вопросов или расспросов не последовало. Визитер просто застыл на пороге в ожидании. — Господин Виктор ожидает нас, — ровный, полностью лишенный эмоций голос Мел разрезал тишину. Мужчина коротко, официально кивнул и распахнул створку шире, освобождая проход. Подруга уверенно шагнула в полумрак прихожей, на секунду обернулась и сделала едва заметный взмах головой — безмолвный тактический приказ следовать за ней. Никакого дежурного приглашения или вежливого вопроса не прозвучало — лишь голый, непреклонный факт. Переступив порог, Кейтлин мгновенно оказалась в кольце спасительного тепла — не душного, а ровного, сухого, насквозь пропитанного густым запахом воска, старого дерева и архивных книг. Деревянный пол жалобно, тонко скрипнул под подошвой парадной туфли, и от этого звука Кейтлин испуганно замерла посреди холла, наотрез отказываясь смотреть по сторонам. Мел плавным движением сняла свою верхнюю накидку и аккуратно повесила её на латунный крючок у стены. Просторная гостиная угнетала своими масштабами: высокий потолок терялся в тенях, стены были плотно обиты тёмной тканью, а окна наглухо перекрывали тяжёлые, не пропускающие уличный свет портьеры. Массивная мебель из тёмных пород дерева была лишена малейших излишеств или показной пилтоверской роскоши — всё выглядело подчеркнуто дорого, качественно и математически правильно. В самом углу помещения высился огромный книжный шкаф, уходящий под самый потолок, где ровными рядами покоились кожаные корешки с золотым тиснением, заметно потёртые от многолетнего использования. Кейтлин в полном оцепенении застыла перед этим стеллажом, не в силах отвести взор. В голове мгновенно вспыхнула кошмарная картина: её собственные научные тетради и чертежи, весело полыхающие в огне, и серый пепел, въедающийся в израненные ладоней. Пришлось через силу заставить себя перевести взгляд в глубину комнаты — и именно тогда она увидела его. В дверном проеме, ведущем во внутренние помещения, неподвижным изваянием уже замер Виктор. В теплом искусственном свете ламп его бледная кожа с мелкими родинками казалась почти прозрачной, стирая грани. Тёмно-каштановые волосы были аккуратно, строго зачёсаны назад, и лишь на висках едва заметно серебрилась ранняя седина. Большие янтарные глаза светились в полумраке странным, гипнотическим блеском — оторвать от них тактический взор или прочитать скрытые мотивы ученого было выше человеческих сил. Он был облачен в простую белую рубашку, чьи рукава были собраны аккуратными мелкими складками у самых локтей. Одна рука спокойно и расслабленно лежала вдоль туловища, а пальцы едва касались плотной ткани темных штанов. Вторая же конечность была демонстративно заведена за спину и полностью спрятана от чужих глаз. Детективный интеллект Кейтлин зафиксировал эту улитку мгновенно: материал рубашки натягивался на его спине и плече гораздо сильнее обычного, и сам силуэт Виктора выдавал легкое, контролируемое напряжение, совершенно несвойственное человеку, мирно ждущему ночных гостей. Ученый сделал медленный, осторожный шаг вперед, и его янтарный взгляд скользнул по вошедшей девушке — без казенного оценивания, без удушающей пилтоверской жалости или холодного превосходства, а просто фиксируя её физическое присутствие в этой комнате. — Мисс Кирамман, — негромкий, с легкой застарелой хрипотцой голос прозвучал удивительно твердо. — Благодарен, что вы откликнулись. Предлагаю вам обеим пройти за мной. Он повернулся — мягко, но чуть медленнее, чем нужно. Хромота. Она заметила её сразу, и внутри всё болезнечно сжалось. Снова. Как у отца. Локти саднили, брюки натягивались на распухших коленях при каждом шаге, но Кейтлин упрямо шла следом, натянув капюшон плаща пониже, прячась в его тени. Шла, не зная, что думать, просто пытаясь не сорваться прямо здесь, на глазах у Мел и этого чужого человека. Старалась не думать о том, что она пыталась сделать всего час назад на обгоревшем балконе. Не думать, не вспоминать, просто переставлять ноги. Они вошли в лабораторию. Воздух здесь был другим — сухим, пахнущим мелом, какими-то химикатами и металлом. На большом столе в центре, под стеклянным колпаком, лежал кристалл. Тот самый камень. Он светился. Тихо, ровно, пронзительно-синим светом. Кейтлин замерла у двери. Сердце пропустило удар, а в следующую секунду забилось так быстро, что дыхание перехватило. В глазах потемнело. Время замедлилось, превращая комнату в застывший кошмар. Перед взором вспыхнули рушащиеся стены, дым, летящие осколки витражей и отец, падающий на брусчатку мостовой. К горлу стремительно подкатила тошнота. Чтобы не упасть, пришлось выставить руку вперед, вцепившись пальцами в холодный косяк. Онемевшие суставы мелко, неуправляемо дрожали, а жесткая ткань свитера намертво сдавила шею, мешая сделать хотя бы короткий выдох. Паника накатывала удушливой волной, и сдерживать её больше не было сил. — Господин Виктор, у вас… — голос сорвался, мгновенно упав до едва различимого, затравленного шёпота. Пришлось судорожно сглотнуть, но в пересохшем горле стоял сплошной ком. — У вас тот самый кристалл. — Да, — сказал Виктор. Он повернулся к ней медленно. — Я знаю. Поэтому я и позвал тебя, Кейтлин. Взор словно приклеился к этому синему сиянию на столе. Оторваться было выше сил. Камень просто неподвижно лежал на сукне, ничем не выдавая своей нестабильности и ничего не делая, но его чужеродное присутствие ощущалось пугающе отчетливо. Казалось, эта первозданная магия прекрасно знает, что виновница взрыва находится здесь, в паре шагов. Холодный панический пот крупными каплями выступил на лбу. Пальцы на руках окончательно онемели от леденящего ужаса, превратившись в чужие, опасные инструменты. Пришлось со всей силы сжать их в кулаки, пока ногти до боли не впились в испачканную кожу ладоней, тщетно пытаясь остановить непрекращающуюся внутреннюю дрожь. Ничего не получалось. Суставы ходили ходуном, а мышцы отказывались подчиняться тактическому контролю рацио. — Я не понимаю, — интонация Кейтлин внезапно взлетела до яростного, панического крика, сорвавшегося на болезненный хрип. Плечи судорожно тряслись, а полы тёмно-серого плаща испуганно взметнулись, когда она рванулась назад к двери. Взгляд оставался намертво прикован к проклятому камню, но слова предназначались исключительно ученому: — Зачем он здесь?» Зачем вы… — То, что случилось — это ошибка», — сказал Виктор. — Я не оправдываю её. Но даже в ошибке есть что-то важное. Оторвать тактический взор от сияющих граней по-прежнему было невозможно. Руки продолжали крупно, неуправляемо трястись под тканью одежды. Плотный, могильный холод волной поднимался от самых запястий по предплечьям, заполняя грудную клетку и мешая дышать. Окружающий воздух сделался невыносимо густым, обжигающим легкие короткими поверхностными глотками. Казенная комната лаборатории начала давить на худые плечи, словно серо-белые стены стремительно сдвигались со всех сторон, превращая пространство в крошечную клетку. — Помнишь, что ты сказала? — тихо спросил Виктор. — Ты сказала: «Пусть они будут умнее. Пусть они не повторят того, что сделала я». Последовал короткий кивок — резкий, судорожный, ломающий остатки дворянского самообладания. Горячие слёзы новой волной подступали к векам, грозя смыть серую копоть на бледной коже, но сморгнуть их означало сдаться, и Кейтлин упрямо держала глаза широко раскрытыми. Взор продолжал гипнотизировать свинцовую столешницу. Внутри груди тяжелым грузом поднималось что-то тёмное, монолитное и невыносимо тяжёлое — в точности как в те минуты, когда приходилось неподвижно стоять на улице Часовщиков и созерцать уходящий в небо столб жирного дыма. — Я хочу не допустить этого, Кейтлин, — сказал Виктор. Он сделал шаг ближе. Медленный. Осторожный. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё совершил твою ошибку. И я не хочу, чтобы ты думала, что этот кристалл — только разрушение. Он посмотрел на неё. Глаза янтарные, тёплые. Но она не могла прочитать их. — Я знаю, что ты боишься. Я знаю, что ты видела, что он может сделать. Но я также знаю, что в твоей попытке была не только ошибка. В ней была надежда. Ты хотела помочь. Ты хотела найти способ, который мог бы сделать мир лучше. И это не исчезло, Кейтлин. Это осталось. Она смотрела на кристалл. Слёзы текли по лицу, оставляя мокрые следы на коже. Внутри всё сжималось. Пустота становилась глубже. Но она не могла отвести взгляд от этого синего света. — Но он опасен, — голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Он может… — При неправильном обращении, — голос Виктора был твёрдым, но мягким. — Именно это мы уже выяснили. Мы знаем, где ошиблась ты. У нас есть опыт. Ошибка больше не повторится. Но это не значит, что мы должны отказаться от всего. Блеск кристалла. Его присутствие. Ощущение, что он здесь. Внутри всё кричало: «Уйди, убеги, это опасно». Она хотела уйти. Хотела убежать. Но ноги не слушались. Приросли к полу. Она стояла, глядя на кристалл, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. — Мы можем сделать это по-другому, — сказал Виктор. — Не так, как ты сделала. Я займусь процессом. Я буду курировать всё. Я проверю все расчёты. Я не допущу ошибки. А ты просто будешь рядом. Ты будешь тем, кто видел, что может случиться. Ты будешь моими глазами. Она смотрела на него. Руки дрожали. Дыхание сбивалось. Внутри всё сжималось. — Я боюсь, — голос сорвался на шёпот. — Я хотела помочь, а вышло ужасно. Я не хочу, чтобы это повторилось. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Я не хочу, чтобы кто-то… как мой отец… Слова застряли в горле. Она смотрела на кристалл. Перед глазами — хромота отца. Его кровь. Его лицо, серое от боли. Внутри всё сжималось. Слёзы текли по лицу. — Я знаю, — голос Виктора стал мягче. — Я знаю, как это — бояться того, что ты создал. Я знаю, как это — смотреть на свои руки и видеть в них разрушение. Я был там. Я знаю. Он шагнул ближе. Лицо спокойное, в глазах — не жалость, понимание. — Но это не значит, что мы должны остановиться, Кейтлин. Это значит, что мы должны сделать это лучше. Мы должны быть умнее. И мы будем. Виктор протянул руку к верстаку, бережно отодвинул тяжелый свинцовый колпак и взял со стола лежащие предметы. Пришлось заставить онемевшие суставы подчиниться приказу воли, пока леденящее оцепенение паники медленно отступало перед сухой тактической необходимостью. Пальцы под плотной тёмно-серой тканью плаща продолжали мелко подрагивать, на ладонях отчетливо багровели следы от ногтей, но движение вперёд всё же состоялось. Длинный подол плаща зашуршал по паркету, капюшон слегка сдвинулся, и Кейтлин сделала один тяжелый шаг к рабочему месту. Перед её взором на разложенных архивных листах появились уцелевший отцовский штихель и простой деревянный карандаш с заточенным грифелем. Свет лампы падал на его лицо, делая его серьёзным. — Я не прошу тебя доверять мне. Я прошу тебя просто попробовать. Посмотреть. Понять. А если захочешь уйти — ты уйдёшь. Я не буду тебя держать. Но я хочу, чтобы ты знала: это не конец. Это начало. Она смотрела на него. На глаза. На лицо. На руку за спиной. Внутри дрожало. Не боль, не страх — что-то другое. Она перевела взгляд на кристалл. Синий блеск. Тот же цвет. Тот же свет. В этот раз взгляд был другим. Не как на разрушение. Как на что-то, что можно изменить. Тишина. Виктор ждал. Его присутствие рядом было тёплым, спокойным, без давления. Она подняла на него взгляд. Слёзы всё ещё текли по лицу, но в них появилось что-то новое. Слабая, почти невидимая искра. — Я… — голос сорвался. Она сглотнула. — Я попробую. Виктор кивнул. Медленно. Уважительно. В глазах промелькнуло что-то тёплое. — Тогда давай сделаем это по-другому, — сказал он тихо. — Я займусь процессом. Я возьму на себя всё, что связано с этим. А ты поможешь мне. Не как тот, кто должен всё контролировать. Как тот, кто уже знает, какой может быть цена. Она смотрела на него. Руки всё ещё дрожали, но она не убирала их. Просто стояла и слушала. — Я не хочу, чтобы ты боялась, — сказал Виктор. — Я хочу, чтобы ты просто была рядом. Чтобы я мог спросить тебя: «Это правильно? Это безопасно? Мы не упустили ничего?» И чтобы ты сказала мне правду. Потому что ты уже видела, что может случиться, когда правду не говорят. Внутри что-то сдвинулось. Не стало теплее, не легче, просто сдвинулось. Кейтлин кивнула — медленно, почти незаметно. Виктор посмотрел на неё, и в его глазах появилось что-то, чему она не могла найти названия: не жалость, не сочувствие, просто присутствие. Твёрдое. Спокойное. Без давления. — Договорились, — сказал он тихо. Он отошёл к столу у стены. Медленно, с той же лёгкой покачивающейся походкой, будто каждое движение требовало усилия. Взял несколько чистых листов, повернулся к ней. В руке — простой деревянный карандаш с заточенным грифелем. — Ты сможешь изобразить те руны? — голос ровный. — Те, что ты пыталась нанести на кристалл. Она смотрела на листы. На карандаш. На его пальцы, сжимающие деревянный корпус. Внутри всё сжалось. Ноги будто приросли к полу. Бумага перед глазами превращалась в нечто другое. Тот стол. Тот кристалл. Тот свет, пульсировавший перед тем, как погаснуть навсегда. Запах гари ударил резко, хотя здесь было чисто. Он поднялся изнутри, из памяти, из лёгких. Как будто она снова стояла на той улице и смотрела на дым, на руины. Руки начали дрожать. Сначала пальцы, потом кисти. — Я… — она сглотнула, воздух застрял в горле. — Я не могу. Виктор не двигался. Листы в руках, взгляд на неё — спокойный, без давления. — Кейтлин, — голос мягкий, но с той твёрдостью, которую она не могла объяснить, — без этого мы не сможем повторить эксперимент. Я не могу воссоздать то, чего не видел. Только ты знаешь, как это выглядело. Она смотрела на листы. На карандаш. Внутри всё сжималось. Она видела их, но не могла подойти. Ноги не слушались. Грудь сдавило. Воздух не шёл. Каждый вдох становился коротким и поверхностным. Мир сужался до одной точки — белого листа, который начинал плыть перед глазами. — Я не инженер, — голос сорвался, стал тоньше, почти детским. — Я не маг. Я никто. Я просто что-то рисовала… сама… я не знала, что делаю. А вышло так. Слова застряли в горле. Воздух стал слишком густым. Руки дрожали всё сильнее. Остановить эту дрожь было невозможно. Дышать не получалось. Мысли путались. Паника поднималась, заполняла грудь, сжимала горло. — Кейтлин, — голос Мел прорвался сквозь шум в ушах. Она шагнула ближе, встала рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Ты в безопасности. Здесь. Сейчас. Ничего не произошло. Кейтлин посмотрела на неё. Попыталась вдохнуть. Вдох — выдох. Воздух не шёл. Грудь сжимало. Мир расплывался. Колени подгибались. Земля уходила из-под ног. — Просто дыши, — сказала Мел. Голос дрожал, хотя она пыталась говорить ровно. — Вдох. Потом выдох. Я здесь. Ты не одна. Тёмно-серый плащ тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, укрывая Кейтлин от пугающей реальности этой залитой мягким светом лаборатории. Капюшон, слегка сдвинутый назад, едва защищал от удушливого ментального кошмара, который упрямо возвращал её на обгоревшие руины особняка Кирамманов. Рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине, а брюки натягивались на расшибленных ссадинах, превращаясь в осязаемое физическое наказание. Виктор медленно опустил чистые листы на свинцовую поверхность верстака и положил карандаш прямо поверх них — этот сухой тактический жест прозвучал в тишине комнаты как окончательный приказ её проснувшемуся рацио. Приходилось просто стоять и бездумно гипнотизировать взглядом заточенный грифель, чувствуя, как бездонная пустота внутри затягивает в свои глубины. Короткий, рваный вдох — воздух застрял где-то в груди. Ещё один. Потом ещё. Каждый раз становилось чуть легче. Но мысли не уходили. Запах гари. Крики. Стекло, хрустящее под ногами. Она смотрела на листы — и они превращались в пепел. Моргала — и снова становились белыми. Рука дрожала, когда пальцы сжали карандаш. Слишком сильно. Дерево впивалось в кожу. Она медленно двинулась к бумаге. Грифель коснулся поверхности. Раздался скрип. Тело вздрогнуло, дёрнулось, едва не выронив карандаш. — Я… — голос сорвался. — У меня не получается. Она стояла перед белой пустотой. Внутри всё сжималось. Слёзы текли по лицу. Рука не могла заставить себя сделать движение. — Господин Виктор, — голос Мел дрожал, хотя она старалась говорить спокойно. — Вы можете выключить свет? На некоторое время? Тихие шаги. Щелчок. Свет погас. Комната погрузилась в полумрак. Только окна, слабый свет уличных фонарей, серые тени на стенах. Темнота была мягкой, без резких граней. — Кейтлин, — голос Мел раздался из темноты. Рядом. Близко. — Сконцентрируйся. Только на образе. Не на магии. Не на камне. Ты не пытаешься изобразить оружие. Вспомни баллистику. Это как линза. Как прицел. Просто перенеси это на бумагу. Тёмно-серый плащ тяжёлыми складками обнимал тело, и в наступившем полумраке его границы окончательно размылись, превращаясь в защитный щит. Натянутый капюшон скрывал лицо, а шерстяной свитер больше не казался таким удушающим, когда резкий белый свет ламп перестал резать глаза. В этой мягкой темноте, пахнущей только сухой бумагой и мелом, детективный, аналитический ум Кейтлин наконец зацепился за знакомое тактическое слово. Баллистика. Фокусировка. Прицел. Эти понятия её разум знал безупречно. Дыхание медленно выравнивалось, а пальцы, до боли сжимавшие заточенное дерево, замерли над белым листом, готовые сделать первое ровное движение. Она стояла в темноте. Пульс стучал в ушах. Глухо. Ритмично. Она смотрела на лист — белое пятно в сером полумраке. Закрыла глаза. Образ пришёл не сразу. Сначала темнота. Потом свет. Яркий. Синий. Кристалл в руках, под линзой микроскопа — трещины, грани, неровная поверхность. Свет, преломляющийся в нём, ложащийся на линии, которые она нанесла. Каждая деталь. Карандаш коснулся бумаги. Грифель скрипнул. Она вздрогнула, но не остановилась. Рука начала двигаться — медленно, неровно. Линии ложились прерывистые, дрожащие. Она не контролировала их. Просто позволяла им появляться. Каждый раз, когда грифель скрежетал по бумаге, тело сжималось в ожидании вспышки, жара. Ничего не происходило. Только тишина. Только дыхание. Холодный пот на лбу катился по вискам. Она рисовала не руны. Углы. Отрезки. Векторы. Линии, которые когда-то измеряла для оптического опыта, переносились на бумагу без понимания их значения. Рука двигалась. Карандаш скрипел. Мысли были отключены. Только комната под линзой микроскопа. Только кристалл, его грани, трещины. Одна линия. Другая. Третья. Каждое касание грифеля вызывало новую волну паники. Сердце билось где-то в горле. Воздух снова начинал застревать. Руки немели. Но остановка означала падение. Пальцы сводило судорогой. Она вдавливала графит в бумагу с такой яростной, слепой силой, что деревянный корпус карандаша жалобно трещал, готовый вот-вот лопнуть прямо в кулаке. Тёмно-серый плащ тяжёлыми складками шуршал при каждом движении, а накинутый капюшон глушил звуки её собственного прерывистого дыхания. Хлопковая рубашка под свитером казалась ледяной от пота. Вся её борьба с кошмарами Верхнего города, с запахом гари и хромотой отца сейчас сжалась до этого бешеного давления на грифель. Кожа на ладонях горела, багровые полумесяцы шрамов натирались до крови, но она упрямо вела линию за линией, выжигая панику из головы через силу физического нажима. Карандаш скрипел на грани излома. — Вроде… — голос дрогнул. Она сглотнула. — Вроде всё. Можете включать. Глаза оставались закрытыми, когда шаги Виктора направились к выключателю. Тихий щелчок — свет вернулся. Она открыла глаза. Лист на столе: неровные, прерывистые линии, смазанные в нескольких местах от пота на пальцах. Она смотрела на них без понимания. Не руны. Осколки. Обрывки. То, что уцелело от памяти. Виктор подошёл к столу. Не торопясь. Взял листы, поднёс к свету. Его глаза двигались по линиям. Без вопросов. Без комментариев. Просто наблюдение. — Хм, — тихо вырвалось у него. — Очень интересно. Он подошёл к книжной полке. Взял том. Быстро, уверенно перелистал страницы — поиск, сравнение. Из-за его плеча Кейтлин видела свои линии. Изломанные, разорванные углы, разметка дрожащей руки. Она не понимала, что он видит. Но он что-то видел. — Где ты их нашла? — спросил он, не оборачиваясь. Лист в руке сравнивался с книгой. — Эти линии. Эти формы. Дрожь всё ещё пробегала по пальцам. Она сжала их в кулак, спрятала от него. Его взгляд был занят другим. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла, помог укрыть трясущиеся кисти в широких складках. Капюшон всё ещё частично затенял лицо, создавая дистанцию между ней и этой комнатой, а плотное горло свитера немного сдерживало рваное дыхание, помогая упрямо держать осанку. — Я покупала их у торговцев, — голос тихий, почти беззвучный. — Или находила в книгах по истории. О других странах. О старых практиках. Виктор кивнул. Взгляд всё ещё на листе. — Можно без «господина», Кейтлин, — голос почти рассеянный, будто он говорил, не отрываясь от чтения. — Мы равны в нашем отчаянии. Он коротко повернулся к ней. Взгляд тёплый, но нечитаемый. — И в нашем желании помочь, — добавил он. Снова книга. Перелистывание страницы. Потом ещё одной. Быстро. Уверенно. — Ты очень аналитична, — сказал он, не оборачиваясь. — И способна искать. Это прекрасный навык. Ты находишь то, что другие не замечают. Она смотрела на его спину. На плечи. На то, как лист лежит в его руке, как пальцы скользят по страницам. Дрожь всё ещё была в теле. Не такая сильная, как раньше, но ощутимая. Она не знала, что сказать. Она смотрела на его руки. На линии, которые легли на бумагу. На то, как они соединялись со страницами книги, складываясь во что-то целое. Она не видела этого. Только ощущение сжатия внутри. Тяжесть воздуха. Холодный пот на лбу. — Я не знаю, что я рисовала, — сказала она тихо. — Я просто видела это. Я не понимала, что делаю. Я не знаю, что это значит. Виктор медленно повернулся. В руках — раскрытая книга, повёрнутая так, чтобы она видела страницу. Линии. Похожие. Не такие же, но похожие. Внутри что-то толкнуло её. Непонятное. Неопределимое. — Я не знаю, — повторила она. Голос дрогнул. — Я просто хотела помочь. Просто хотела сделать что-то полезное. Виктор посмотрел на неё. Спокойно. Без осуждения. С чем-то тёплым, почти мягким. — Я знаю, — тихо ответил он. — Я знаю, что ты хотела помочь. И я знаю, что ты можешь помочь. Просто не так, как ты думала. Она смотрела на лист в его руках. На её линии. На то, что появилось в темноте дрожащей рукой. — Мы просто начнём с того, что есть, — сказал он. — И будем двигаться дальше. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за весь этот бесконечный, выматывающий день, продолжал давить на худые плечи, укутывая тело в глухой, спасительный кокон. Накинутый на глаза капюшон надёжно изолировал её от внешнего мира, пряча разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке. Мягкий шерстяной свитер больше не казался такой удушающей клеткой, а свободные тёмные брюки, испачканные гарью на распухших коленях, безвольно висели на исхудавшем теле. Приходилось просто неподвижно стоять посреди лаборатории, пряча дрожащие пальцы в широких складках одежды, и безотрывно гипнотизировать взглядом раскрытую книгу. В голове упрямо крепла одна-единственная тактическая мысль: её побег и это каторжное сотрудничество с учёным — высшая точка помощи, которую она ещё способна оказать родителям. С её уходом из Верхнего города Талисы потеряют главный рычаг давления, и у Тобиаса с Кассандрой наконец появится шанс вернуть вековое влияние рода, расплатиться с долгами и начать жить заново. И эта горькая, выжигающая сознание мысль грела сейчас сильнее любого костра, становясь единственным соматическим якорем, удерживающим её на ногах посреди тотальной пустоты. Она стояла перед ним. Слёзы снова подступали к глазам. Дрожь в руках. Сжатие внутри. Она кивнула. Почти незаметно. Но кивнула. Виктор отошёл к столу молча. В его движениях чувствовалось что-то медитативное. Он взял инструменты с деревянными рукоятками. Они напоминали те, что лежали в мастерской отца — та же форма, те же царапины от многолетнего использования. Пальцы на дереве двигались медленно и осторожно. Каждое движение было точным. Кейтлин не знала, что он делает. Но видела: это важно. Каждая линия имела значение. Тихий шаг рядом — почти беззвучное появление Мел на расстоянии вытянутой руки. Тепло её присутствия коснулось Кейтлин. — Ты как? — голос без давления. — Уже лучше, — ответила Кейтлин, не отрывая взгляда от рук Виктора. — Спасибо. — За что? Она повернулась к Мел. Встретилась с ней взглядом. Слова не находились. — За то, что поверила, — голос дрогнул. — И приняла. Лицо Мел оставалось спокойным, но в глазах появилось что-то тёплое. — Пожалуйста, — сказала она. — Я из тех мест, где чтобы выжить, нужно помогать. Это единственный способ не упасть. Внутри Кейтлин впервые за эти бесконечные, кошмарные сутки что-то отпустило. Напряжение, которое до боли стягивало грудную клетку и мешало дышать, медленно, неохотно начало оседать. Слёзы всё ещё обжигали веки, но удушливая паника Верхнего города, судебные крики матери и образ покалеченного отца на мгновение отступили, давая возможность сделать один глубокий, чистый вдох. Перед ней были два человека, которые не требовали от неё быть безупречной наследницей фамилии Кирамман. Один молча возвращал смысл её сломанным чертежам, а вторая просто стояла рядом в этой мягкой темноте, делясь своим живым, подростковым теплом. И этого робкого, неопределимого чувства сейчас хватало с избытком, чтобы устоять на ногах посреди тотального краха. Кейтлин смотрела на неё. Слова были простыми, но в них было что-то, чему она не находила объяснения. — Мне порой кажется, — тихо сказала она, — что в Пилтовере так не принято. Здесь все смотрят только на себя. А если кто-то падает — просто проходят мимо. Как будто его не существует. Мел ничего не ответила. Просто стояла рядом. Этого было достаточно. Кейтлин перевела взгляд на стол. На массивный железный механизм в центре с множеством сочленений. Маленькая круглая платформа в центре, на ней — кристалл. Синий. С тем же блеском. От платформы расходились широкие изогнутые металлические дуги с резьбой на поверхности, образуя каркас. Между дугами — тонкие полированные пластины с линиями. Теми самыми, что она рисовала дрожащей рукой. Она узнала их. Оси с колёсами, шестерёнками и узлами расходились от центра к краям, соединённые цепями, проводами и стержнями, образующими паутину. Пустые разъёмы ждали. Кейтлин не понимала, как это работает. Но видела: каждая деталь не случайна. Виктор подошёл к механизму с пластинами, на которых были её линии, и вставил их в разъёмы. Осторожно. Медленно. Каждое движение точное. Металл щёлкал, вставая на место. Он отошёл на шаг, проверил конструкцию, обошёл вокруг стола, остановился у рычага. — Девушки, — сказал он, не оборачиваясь. — Советую отойти чуть подальше. Чтобы ничего радикального не произошло. Она стояла у самой двери, когда рычаг опустился с тяжёлым, сухим лязгом, который мгновенно ударил по натянутым нервам. В ту же секунду внутри огромной металлической конструкции что-то глухо, угрожающе ухнуло. Сеть медных проводов и стержней ожила, по ним с резким электрическим треском побежали первые искры, заставив Кейтлин инстинктивно вжать голову в плечи. Синее сияние кристалла на круглой платформе вспыхнуло с такой яростной, ослепительной силой, что вся лаборатория залилась мертвенно-холодным неоновым светом. Металлические дуги каркаса со скрежетом пришли в движение, оси и шестерёнки начали лихорадочно вращаться, сочленения механизма защёлкали в безумном, нарастающем темпе, превращаясь в гудящую паутину. Стеклянный колпак над столом тонко, пронзительно завибрировал, грозя разлететься на тысячи острых осколков прямо им в лица. Паника пробила тактическую защиту мгновенно, с размаху обрушившись на сознание сокрушительным, удушающим ударом. Воздух в лёгких мгновенно выгорел, а горло сдавило болезненным, мёртвым спазмом. Сердце бешено заколотилось где-то у самого подбородка, отдаваясь в ушах оглушительным тактическим гулом, полностью заглушившим скрежет металла. Перед закрытыми глазами в ту же секунду взорвался кошмарный застывший кадр из прошлого: полыхающие руины особняка, крик Кассандры на мостовой и падающий навзничь Тобиас. Мысли в голове путались, налетая друг на друга в сумасшедшем ритме. Навалилось пугающее, кристальное понимание: сейчас всё повторится. Прямо сейчас этот чудовищный синий камень сдетонирует снова, разнесёт стены лаборатории, похоронит под обломками Мел, Виктора и её саму, окончательно стерев из этого мира. Это был абсолютный ментальный крах, выжигающий душу до самого основания. Вина перед семьёй и дикий, первобытный ужас перед новой катастрофой были слишком огромными, чтобы их удерживать. Тело полностью вышло из-под контроля воли. Кейтлин рванулась назад, судорожно пытаясь сбежать от синего сияния, но онемевшие ноги предательски подкосились. Силы мгновенно покинули суставы, земля уходила из-под подошв, и она просто тяжело повалилась прямо на холодный паркет у самой стены. Ладони в слепом отчаянии взметнулись вверх, намертво, почти грубо вцепившись в ткань натянутого капюшона тёмно-серого плаща. — Нет! — крик сорвался на хрип. — Нет, нет, нет, нет... Она не слышала собственного голоса. Только гул в ушах. Только сердце, бьющееся где-то в горле. Она ждала жара. Ждала взрыва. Ждала, что сейчас всё повторится. Но ничего не произошло. Тишина. Гул медленно затихал, оставляя только запах металла и озона. Не гари. Хлопковая рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине, а брюки натягивались на расшибленных ссадинах, но ожидаемой взрывной волны так и не последовало. Она не открывала глаза. Не могла. Тело дрожало. Плечи тряслись. Она сжималась в комок, вжимаясь в пол, пытаясь стать маленькой, невидимой, безопасной. Забиться под тяжёлые суконные складки плаща и полностью исчезнуть из этой реальности. — Кейтлин, — голос Мел. Где-то рядом. Близко. — Кейтлин, всё кончилось. Всё хорошо. Она не отвечала. Не могла. Зубы сжались до скрежета, к горлу стремительно подкатила физическая тошнота, а измождённый корпус содрогался от непрекращающихся судорог. Остановить эту лавину было выше человеческих сил. Каждая мышца выла от дикого напряжения, но соматическая боль полностью растворилась в этой панической атаке. — Открой глаза. Пожалуйста. Кейтлин открыла глаза. Комната была залита мягким, пульсирующим синим светом. Он исходил от механизма, от кристалла на платформе. Внутри него горел свет. Тот самый, который она видела тогда. На секунду. Перед тем, как всё рухнуло. Но сейчас ничего не рухнуло. Она дышала. Тяжело. Рвано. Грудная клетка ходила ходуном. Она не могла остановить дрожь. Руки, плечи, колени — всё тряслось. Виктор подошёл к механизму. Остановился перед ним. Смотрел на кристалл, на сияние. — Это невероятно, — сказал он. Голос тихий. — Почти бесконечный источник энергии. Кейтлин смотрела на кристалл. Свет внутри него был живым, спокойным, ровным. Он не взрывался. Не убивал. Просто горел. Она медленно попыталась подняться на ноги, но силы мгновенно покинули суставы, и земля уходила из-под подошв. Мел тут же опустилась рядом и крепко поддержала её за локоть прямо через ткань длинного тёмно-серого плаща, который Кейтлин так и не сняла с самого суда. Ноги дрожали, свободные брюки, испачканные на распухших коленях серой гарью, казались чужими и непослушными. Она не могла стоять прямо — тело полностью вышло из-под тактического контроля воли, вынуждая намертво прислониться спиной к холодной каменной стене. Капюшон, слетевший во время паники, обнажал спутанные волосы, проплешины и грязные потеки от слёз на бледных скулах, но прятаться больше не хотелось. Внутренности всё ещё сжимались от пережитого шока, к горлу подкатывала тошнота, а мягкий шерстяной свитер с высоким воротником неприятно колол шею, впитав холодный панический пот. — Это работает, — прошептала она. Голос чужой, хриплый, пробивающийся сквозь удушливый ком. — Работает. Она смотрела на кристалл. На линии, которые нарисовала сама дрожащей рукой на грязной архивной бумаге, вдавливая грифель до треска. На сложнейший механизм с шестерёнками и цепями, который собрал Виктор. И находилась в полном подвешенном состоянии, совершенно не зная, что чувствовать и как теперь жить дальше. Рациональный детективный разум тщетно пытался переключиться на сухие цифры баллистики, лишь бы отчаянно не думать о том, что всего час назад она пыталась сделать на обгоревшем балконе родового особняка. — Это невероятно, — сказал Виктор. В голосе появилась эмоция, которой Кейтлин не слышала раньше. — Твои линии сработали. Кейтлин продолжала неотрывно гипнотизировать взглядом кристалл. На свет внутри него. Внутри всё сжималось — но это был уже не тот первобытный страх взрыва и не сокрушительная соматическая боль вины перед семьей, а какое-то иное, пугающее и неопределимое чувство. Новые горячие слёзы выступили на глазах, медленно покатившись по вискам, но она больше не сдерживала их и не пыталась утереть грязными ладонями, на которых багровели глубокие следы от собственных ногтей. Рука Мел уверенно легла на плечо, бережно делясь своим живым подростковым теплом и помогая телу удержать равновесие. Ноги всё ещё крупно дрожали, суставы ходили ходуном, а дыхание оставалось рваным, поверхностным, но она стояла. Стояла вопреки тотальному ментальному краху. — Спасибо, — голос дрогнул, сорвавшись на тихий шёпот. — Спасибо, что ты здесь. — Я здесь, — тихо ответила Мел, и в её широко раскрытых глазах отразилась точно такая же детская растерянность напополам с железобетонной верностью. — И никуда не уйду. Кейтлин стояла перед кристаллом. Перед чистым, пульсирующим синим светом внутри него. Этот самый свет ещё утром безжалостно разрушил её безопасное детство, пустил по ветру вековое влияние Кирамманов и покалечил отца, оставив его лицо серым от боли. А теперь этот кошмар горел на верстаке спокойно, ровно и беззвучно. Как будто ничего не случилось. Как будто мир вокруг не превратился в руины. — Это… — голос сорвался, мгновенно упав до едва различимого, хриплого шёпота. — Почти бесконечный источник энергии. Нужно только подобрать правильные руны, конфигурацию… — она замолчала, слова застревали в горле плотным удушливым комком, не позволяя сделать даже короткий поверхностный глоток. Виктор повернулся к ней. На его измученном, бледном лице в синем неоновом сиянии Хекстэка отчётливо проступила та самая безграничная, глубокая усталость учёного. — Этого бы не было, — сказал он, — если бы не ты, Кейтлин. Она медленно, со скрежетом пересиливая сковавшее суставы оцепенение, повернулась к нему. Тёмно-серый плащ тяжёлыми складками шуршал по ковру при каждом мимолётном смещении веса, а свободные брюки неприятно натягивались на распухших коленях, заставляя израненное тело мелко, неуправляемо дрожать. — Только это нужно научиться правильно использовать, — продолжал он, и его янтарный взгляд спокойно, без казенного давления зафиксировался на подсудимой Верхнего города. — И я думаю, что ты справишься с этим. — Что? — голос дрогнул, сорвавшись на болезненный хрип под плотным воротником свитера. — Что вы имеете в виду? Это вы собрали механизм. Вы всё настроили. — Руны нашла ты, Кейтлин. Кристалл нашла ты. — Вы собрали механизм! — голос стал громче, эхом ударив по каменным стенам лаборатории и полностью заглушив мерное пульсирующее тиканье приборов. Внутри, прорывая ледяной тактический щит и выжигающий ментальный кошмар, стремительно поднималось что-то горячее, агрессивное — дикая смесь паники и протеста. — Вы всё настроили. Это ваша работа! — Да, — голос Виктора оставался ровным, монолитным, и его ладонь продолжала спокойно сжимать латунный набалдашник трости, делясь своим твёрдым, умиротворяющим присутствием. — Но я базировался на твоих знаниях. На твоём опыте. На твоих навыках. Он перевёл дыхание. На долю секунды в его нечитаемых глазах промелькнула острая вспышка застарелой, суровой боли человека, который слишком хорошо знал изнанку этого сытого Пилтовера. — Плюс, — голос стал тише, почти рассеянно растворяясь в сером полумраке комнаты, — моё происхождение не даст этому проекту развиться. Его забракуют. Сразу назовут «оружием Ноксуса». А вот если оно будет принадлежать Кирамманам… — он посмотрел на неё, прямо в её затуманенные сплошными слезами глаза, и в этом взгляде не было удушающей дворянской жалости, а лишь кристально точный тактический расчёт ученого, — проблем будет гораздо меньше. — Нет! — голос сорвался. Она покачала головой. Резко. — Это неправильно. Вы сделали это. Вы должны получить признание. — Кейтлин, — голос Виктора стал мягче, — это возможность помочь твоей семье. Слова ударили. «Помочь твоей семье». Хромота отца. Слёзы матери. Цифры штрафов. Всё встало перед глазами. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине. Свободные брюки натягивались на распухших коленях, заставляя израненное тело мелко дрожать от подступившей тошноты и леденящей пустоты внутри. — Нет, — сказала она. — Я не могу. Это неправильно. Это не моя работа. Я просто нарисовала линии. Я не понимала, что делаю. Я не знала, что это значит. Вы сделали это. Вы заслуживаете признания. Не я. — Я не могу получить признание, — голос Виктора был спокойным. — Моё происхождение — клеймо. Меня не примут. Если я возьму патент — Совет заберёт всё. Назовут оружием, уничтожат. — Это не моя проблема! — вырвалось у неё. Громче, чем она хотела. Она сама испугалась своего голоса, хриплого и сорванного, который эхом разорвал тишину лаборатории. Но не остановилась. Руки тряслись, пальцы с синими прожилками, хранившие следы вчерашнего пепла, судорожно сжимались в кулаки, прячась в складках плаща. — Я не хочу присваивать чужой труд. Я не хочу быть воровкой. — Ты не воруешь, — сказал Виктор. — Ты защищаешь. — Нет! — она отшатнулась, подошвы туфель сухо хрустнули по паркету, и пришлось снова вжаться спиной в прохладную стену холла. Капюшон, полностью съехавший назад, больше не скрывал разбитое лицо и грязные потёки от слёз на скулах. — Не надо. Не говорите мне, что я защищаю. Я не хочу этого. Я не хочу ставить своё имя на том, что сделали вы. Она смотрела на него. На его спокойное лицо. На его глаза, янтарные и тёплые, в которых не было удушающей пилтоверской жалости. И не понимала, как он может быть таким спокойным посреди этого ментального краха, пока её собственный детективный разум лихорадочно метался в тупике, а ребра сдавливало тисками от рваного, поверхностного дыхания. — Кейтлин, — голос Мел. Мягкий, но твёрдый. — Ты знаешь, кто я? Откуда я пришла? Кейтлин смотрела на неё. Знала. Заун. Программа. Место, где люди не имеют фамилий. — Я из тех мест, — продолжала Мел, — где чтобы выжить, нужно быть хитрее, сильнее или быстрее. Где не смотрят на то, что ты умеешь, — смотрят на то, кто твоя семья. Я знаю, что такое быть отвергнутой. Я знаю, что такое не иметь шанса, потому что родился не там. Пауза. — У тебя есть фамилия, — сказала Мел. — Люди её знают. Если ты возьмёшь этот патент — ты сможешь вернуть всё. Дом. Деньги. Всё. Кейтлин смотрела на неё. Слёзы текли по лицу. Она не вытирала их. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине. Свободные брюки натягивались на распухших коленях, заставляя израненное тело мелко дрожать от подступившей тошноты и леденящей пустоты внутри. — Я не хочу, — голос дрогнул, срываясь на шёпот. — Я не хочу быть той, кто ворует. Присваивает чужой труд. Обманывает. Это не я. Это не Кирамман. — Ты не воруешь, — сказал Виктор. — Ты принимаешь то, что тебе предлагают. Ты защищаешь технологию. Я буду работать над ней. Ты будешь лицом, которое не даст Совету её уничтожить. Она смотрела на него. Слёзы текли. Внутри всё сжималось, сопротивлялось, кричало, что это неправильно. Ладони, на которых до сих пор багровели глубокие следы от собственных ногтей, мелко подрагивали, а капюшон, полностью съехавший назад, больше не скрывал разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке. — Нет, — прошептала она. — Не могу. Это нечестно. Это неправильно. — Кейтлин, — голос Мел стал твёрже. — Ты не выбираешь, заслуживаешь или нет. Ты выбираешь — будешь ли использовать то, что тебе дают. Ты хочешь помочь своей семье? Вернуть им то, что у них отняли? Тогда сделай это. Не для себя. Для них. Кейтлин смотрела на неё. На Мел. На Виктора. На кристалл. Слова не шли. Она не могла говорить. Только смотрела и чувствовала, как внутри что-то ломается. Рациональный детективный разум тщетно пытался переключиться на сухие цифры баллистики, лишь бы отчаянно не думать о том, что всего час назад она пыталась сделать на обгоревшем балконе. Кейтлин смотрела на Мел. Слёзы текли по лицу. Внутри росло понимание — Мел говорила правду. Но принять эту правду не получалось. Она стояла, намертво прижавшись лопатками к стене, и ребра сдавливало тисками от рваного, поверхностного дыхания под этим перекрестным тактическим огнем чужих аргументов. Она покачала головой. Не «да», не «нет» — просто отрицание того, что ей предлагали. — Я не могу, — голос сорвался. — Это неправильно. Это не моя работа. Это не моя заслуга. Я не имею права ставить своё имя на этом. Она говорила быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный, выматывающий день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, сковывая движения, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине от холодного ночного пота. Свободные брюки, покрытые серой гарью на распухших коленях, безвольно висели на исхудавшем теле, заставляя израненные суставы мелко дрожать. — Это нечестно. Я не заслуживаю этого. Я просто нарисовала линии. Я не понимала, что делаю. Я не знала, что это значит. Это сделал Виктор. Он заслуживает признания. Не я. — Я не могу его получить, — голос Виктора оставался спокойным. — Моё происхождение — клеймо. В Пилтовере меня не примут. Если я возьму патент — его отберут. Совет не допустит, чтобы «ноксианское оружие» оказалось в руках чужака. Он шагнул ближе, слегка покачиваясь из-за своей хромоты, которая мгновенно отозвалась в сознании Кейтлин новой вспышкой вины, напомнив о покалеченном отце. Янтарные глаза встретились с её глазами. Капюшон, полностью съехавший назад во время паники, больше не скрывал разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке. — Я хочу, чтобы эта технология работала. Помогала людям. Но я не могу сделать это один. Я не могу быть её лицом. Мне нужен кто-то, кто будет впереди. Ты из Пилтовера. Ты Кирамман. Если ты возьмёшь патент — Совет не сможет его отобрать. Ты сможешь защитить эту технологию. Направить её в правильное русло. Сделать то, что хотела — помочь людям. Кейтлин смотрела на него. Слёзы текли по лицу, оставляя мокрые следы на бледной коже. Внутри всё сжималось, а воздух в лаборатории становился гуще, мешая сделать полноценный вдох. Её детективный, аналитический разум лихорадочно метался в тупике перед этим безупречным тактическим уравнением Виктора, отчаянно пытаясь не думать о том, что всего час назад она стояла на самом краю обгоревшего балкона, готовая сдаться. — Но я не заслуживаю этого! — почти крик, сорвавшийся на рыдание, эхом ударил по каменным стенам. Грудная клетка ходила ходуном, а ребра сдавливало тисками. — Я разрушила всё. Дом. Отца. Сделала их нищими. Я не заслуживаю возвращать что-то. Я заслуживаю исчезнуть. — Кейтлин, — голос Мел стал твёрже, и её рука уверенно сжалась на плече подруги, делясь своим живым подростковым теплом. — Ты не выбираешь, заслуживаешь или нет. Ты выбираешь — будешь ли использовать то, что тебе дают. Ты хочешь помочь своей семье? Вернуть им то, что у них отняли? Тогда сделай это. Не для себя. Для них. Слова проходили сквозь неё. Оседали глубоко внутри. Хотелось верить, что её окончательный уход из Верхнего города и это каторжное сидение в четырёх стенах ради патентов действительно принесут Тобиасу и Кассандре спасение от «железных королей» Талисов. Но внутри всё сопротивлялось, кричало, что это неправильно, и она продолжала неподвижно стоять, намертво прижавшись лопатками к стене, пока её руки, плечи и колени крупно тряслись от невыносимого душевного краха. — Я не хочу быть той, кто ворует, — голос дрогнул. — Присваивает чужой труд. Обманывает. Это не я. Это не Кирамман. — Ты не воруешь, — ровно сказал Виктор. — Ты принимаешь то, что тебе предлагают. Ты защищаешь технологию. Ты становишься щитом. Я буду работать над ней. Ты будешь лицом, которое не даст Совету её уничтожить. Он замолчал. Смотрел на неё. Взгляд тёплый, спокойный, без давления. Плотный тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, сковывая движения, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине от холодного ночного пота. Свободные брюки, покрытые серой гарью на распухших коленях, безвольно висели на исхудавшем теле, заставляя израненные суставы мелко дрожать. — Я не могу сделать это один, — повторил он. — Мне нужен кто-то, кто будет рядом. Кто будет знать цену. Ты видела эту цену, Кейтлин. Чувствовала на себе. Никто другой не сможет быть таким защитником, как ты. Кейтлин смотрела на него. Слёзы текли по лицу, оставляя мокрые следы на бледной коже. Внутри что-то сдвигалось — медленно, почти незаметно. Её детективный, аналитический разум лихорадочно метался в тупике перед этим безупречным тактическим уравнением Виктора, отчаянно пытаясь не думать о том, что всего час назад она стояла на самом краю обгоревшего балкона, готовая сдаться. Грудная клетка ходила ходуном, а ребра сдавливало тисками от рваного, поверхностного дыхания. Капюшон, полностью съехавший назад во время паники, больше не скрывал разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородочной кости. — Если я сделаю это, — голос дрогнул, — если я возьму патент… что будет с вами? С вашей работой? Вы останетесь в тени. — Я останусь в тени, — голос Виктора стал твёрже. Он стоял перед ней, слегка покачиваясь из-за своей хромоты, которая мгновенно отозвалась в сознании Кейтлин новой вспышкой вины, напомнив о покалеченном отце. Ладонь ученого продолжала спокойно сжимать латунный набалдашник трости, делясь своим твёрдым, умиротворяющим присутствием. — Но останусь рядом. Я буду работать, проверять, гарантировать, что ошибка не повторится. А ты будешь моими глазами — тем, кто видит снаружи. И если что-то пойдёт не так — ты скажешь мне. Остановишь. Не допустишь, чтобы это снова разрушило жизнь людей. Пауза. Его глаза встретились с её. В этих янтарных глазах не было удушающей пилтоверской жалости, а лишь кристально точный расчёт. Мел по-прежнему молча стояла рядом, аккуратно придерживая её за плечо, и её живое подростковое тепло оставалось единственным соматическим якорем в этой темноте. Хотелось верить, что её окончательный уход из Верхнего города и это каторжное сидение в четырёх стенах ради патентов действительно принесут Тобиасу и Кассандру спасение от «железных королей» Талисов. — Но мне нужно одно условие, Кейтлин. Полный доступ к архивным данным, формулам, наработкам. Я не могу работать вслепую. Мне нужно видеть, что мы делаем, понимать, как это работает. Всегда. Она смотрела на него. На его глаза. Слышала слова. Понимала. Внутри дрожало. Слово Кирамманов — это не просто обещание. Это нерушимая клятва. Мать говорила об этом с уважением, чеканя каждое слово на семейных советах. Отец жил этим, не нарушал ни разу, даже когда заказы Верхнего города не приносили ни гроша, а на кону стояло выживание мастерской. Она не могла нарушить. Никогда. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, сковывая движения, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине от холодного ночного пота. Свободные брюки, испачканные серой гарью на распухших коленях, безвольно висели на исхудавшем теле, заставляя израненные суставы мелко дрожать. Она закрыла глаза. Вдохнула. Глубоко. Медленно. Внутри продолжало дрожать. Сжиматься. Сопротивляться. Аналитический детективный разум лихорадочно метался в тупике перед безупречной тактической уловкой Виктора, отчаянно пытаясь не думать о том, что всего час назад она стояла на самом краю обгоревшего балкона, готовая сдаться. Грудная клетка ходила ходуном, а рёбра сдавливало тисками от рваного, поверхностного дыхания. Но где-то глубоко, под слоями страха и вины, что-то начинало уступать, уступая место леденящему рацио. Она открыла глаза. Капюшон, полностью съехавший назад во время паники, больше не скрывал разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке. — Я даю вам слово, — голос тихий, но в нём появилась твёрдость. — Слово Кирамманов. Она смотрела на Виктора. Прямо. Без защиты. Ей было до смерти страшно, но пути назад больше не существовало. — Вы всегда будете иметь доступ ко всему, что мы создадим. К каждой формуле. К каждому чертежу. К каждой новой наработке. Я никогда не отстраню вас от этой работы. Я не позволю никому отстранить вас. Вы будете видеть всё. Вы будете знать всё. Слова ложились тяжестью на плечи, на грудь, на всё тело, словно тугой глухой воротник мундира снова затянулся на шее. Это было больше, чем обещание. Это было продолжение того, что передавалось в её семье из поколения в поколение — единственный способ вернуть Тобиасу и Кассандре спасение от «железных королей» Талисов, даже если ради этого придётся навсегда остаться в четырёх казенных стенах. — Кирамманы держат слово, — голос стал твёрже. — Моя мать всегда говорила мне это. Мой отец всегда жил этим. Я не нарушу его. Никогда. Она замолчала. Смотрела на Виктора. Слёзы всё ещё текли по лицу, оставляя мокрые следы на бледной коже, но она не вытирала их. Учёный стоял перед ней, слегка покачиваясь из-за своей хромоты, которая мгновенно отозвалась в сознании новой вспышкой вины, напомнив о покалеченном отце. Ладонь Виктора продолжала спокойно сжимать латунный набалдашник трости. Мел по-прежнему молча стояла рядом, аккуратно придерживая её за плечо, и её живое подростковое тепло оставалось единственным соматическим якорем в этой темноте. Виктор смотрел на неё. Лицо спокойное, но в глазах появилось что-то, чему она не могла найти названия. Не благодарность. Что-то другое. Почти мягкое. В этих янтарных глазах не было удушающей пилтоверской жалости. — Спасибо, Кейтлин, — тихо сказал он. — Я не забуду этого. Она стояла перед ним. Перед кристаллом. Перед светом внутри него. Слово было дано. Теперь она не могла нарушить его. Тяжело. Но правильно. Так учили родители. Так жили Кирамманы. И она будет жить так же. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, сковывая движения, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине от холодного ночного пота. Свободные брюки, испачканные серой гарью на распухших коленях, безвольно висели на исхудавшем теле, заставляя израненные суставы мелко дрожать. Капюшон, полностью съехавший назад во время паники, больше не скрывал разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке. Виктор отошёл к другому столу, у стены. Открыл ящик, достал несколько листов — белых, плотных, с гербом Пилтовера в верхнем углу. Положил их на стол ровно, аккуратно. Кейтлин смотрела на бумаги. Внутри всё сжалось. Такие же она видела в кабинете отца. Официальные. Юридические. Те, что что-то значат. Рациональный детективный разум лихорадочно метался в тупике перед этим безупречным тактическим уравнением, отчаянно пытаясь не думать о том, что всего час назад она стояла на самом краю обгоревшего балкона, готовая сдаться. Грудная клетка ходила ходуном, а рёбра сдавливало тисками от рваного, поверхностного дыхания. Хотелось верить, что эти патенты действительно принесут Тобиасу и Кассандре спасение от «железных королей» Талисов. — Хочу, чтобы ты посмотрела на это, — голос Виктора ровный, спокойный. — Патентные бумаги. Если всё пройдёт хорошо — Хекстек станет официальным изобретением Дома Кирамман. Она смотрела на бумаги. На герб. На пустые строки для подписи. Воздух становился гуще. — А если нет? — голос дрогнул. — Если нет, — тихо сказал Виктор, — эти бумаги уйдут в ящик. Никто не узнает о них. Попробуем снова, когда будем готовы. Она смотрела на бумаги. Слова доходили. Понимание приходило. Но подойти ближе не получалось. Ноги будто приросли к полу. Учёный стоял перед ней, слегка покачиваясь из-за своей хромоты, которая мгновенно отозвалась в сознании новой вспышкой вины, напомнив о покалеченном отце. Ладонь Виктора продолжала спокойно сжимать латунный набалдашник трости. Мел по-прежнему молча стояла рядом, аккуратно придерживая её за плечо, и её живое подростковое тепло оставалось единственным соматическим якорем в этой темноте. Ручка — простая, металлическая, с синими чернилами — оказалась в руке Виктора, протянутой к ней. — Просто предосторожность, — сказал он. — Если будет документ — сможем защитить то, что создали. Она смотрела на ручку. На бумаги. На герб Пилтовера. Дрожь поднималась по рукам. Холод проникал сквозь кожу. Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, сковывая движения, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине от холодного ночного пота. Свободные брюки, испачканные серой гарью на распухших коленях, безвольно висели на исхудавшем теле, заставляя израненные суставы мелко дрожать. — Не могу, — голос сорвался. — Не могу подписать. Это неправильно. Это не моя работа. Не моя заслуга. — Кейтлин, — голос Мел мягкий, она подошла ближе, встала рядом, делясь своим живым подростковым теплом, — это не обман. Это защита. Ты не присваиваешь чужую работу — ты даёшь ей шанс. Если не подпишешь — никто не сможет ею воспользоваться. Она исчезнет. Кейтлин смотрела на бумаги. Слёзы подступали к глазам. Внутри росло понимание — Мел права. Но внутри кричало «нет». Капюшон, полностью съехавший назад во время паники, больше не скрывал разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке. — Не могу, — голос дрогнул. — Это нечестно. Это воровство. Я не хочу быть воровкой. — Ты не воруешь, Кейтлин, — голос Виктора твёрдый, но мягкий. Он стоял перед ней, слегка покачиваясь из-за своей хромоты, которая мгновенно отозвалась в сознании Кейтлин новой вспышкой вины, напомнив о покалеченном отце. Ладонь ученого продолжала спокойно сжимать латунный набалдашник трости. — Ты принимаешь то, что предлагают. Ты защищаешь технологию. Ты становишься щитом. Это не воровство. Это ответственность. Она смотрела на него. На глаза. На лицо. Внутри сжималось. Воздух становился гуще. Холодный пот выступал на лбу. Рациональный детективный разум лихорадочно метался в тупике перед этим безупречным тактическим уравнением, отчаянно пытаясь не думать о том, что всего час назад она стояла на самом краю обгоревшего балкона, готовая сдаться. Грудная клетка ходила ходуном, а рёбра сдавливало тисками от рваного, поверхностного дыхания. — Это не моё, — голос дрогнул. — Я ничего не сделала. Просто нарисовала линии. Я не понимала, что делаю. Вы сделали это. Вы заслуживаете признания. Не я. — Я не могу получить признание, — голос Виктора стал тише. — Я чужак. Меня не примут. Если я поставлю своё имя — Совет заберёт всё. Назовут оружием, уничтожат. Она смотрела на него. Слова доходили. Внутри дрожало. В этих янтарных глазах не было удушающей пилтоверской жалости. Хотелось верить, что эти патенты действительно принесут Тобиасу и Кассандре спасение от «железных королей» Талисов. — Ты дала слово, Кейтлин, — сказал Виктор. — Слово Кирамманов. Это часть защиты. Если не подпишешь — не сможем защитить. Она смотрела на бумаги. На герб. На пустые строки, которые ложились тяжестью на плечи, на грудь, на всё тело, словно тугой глухой воротник мундира снова затянулся на шее. Слёзы текли по лицу, оставляя мокрые следы на бледной коже. — Не могу, — шёпот. — Не могу. Это нечестно. Неправильно. — Кейтлин, — голос Мел твёрдый, но в нём слышалась дрожь, — ты хочешь помочь своей семье? Вернуть им то, что отняли? Тогда подпиши. Не для себя. Для них. Хромота отца. Слёзы матери. Цифры штрафов. Разрушенный дом. Всё встало перед глазами. Внутри что-то сдвигалось. Сопротивлялось. Цеплялось за последнюю возможность сказать «нет». Тёмно-серый плащ, который она так и не сняла за этот бесконечный день, тяжёлым коконом обволакивал худые плечи, сковывая движения, а рубашка под мягким шерстяным свитером неприятно липла к спине от холодного ночного пота. Свободные брюки, испачканные серой гарью на распухших коленях, безвольно висели на исхудавшем теле, заставляя израненные суставы мелко дрожать. Ручка оказалась в её руке. Пальцы дрожали. Остановить эту дрожь было невозможно. Капюшон, полностью съехавший назад во время паники, больше не скрывал разбитое лицо, копоть на скулах и треснувшую багровую корку на подбородке. Она смотрела на бумаги. На пустую строку. Вместе с ней пришли запах гари, стекло, хрустящее под ногами. Рациональный детективный разум лихорадочно метался в тупике перед этим безупречным тактическим уравнением, отчаянно пытаясь не думать о том, что всего час назад она стояла на самом краю обгоревшего балкона, готовая сдаться. Грудная клетка ходила ходуном, а рёбра сдавливало тисками от рваного, поверхностного дыхания. Ручка коснулась бумаги. И замерла. — Не могу, — голос сорвался, срываясь на хрип. — Не могу взять это на себя. Я не заслуживаю. Ничего не заслуживаю. — Кейтлин, — голос Виктора мягкий, но твёрдый. Он стоял перед ней, слегка покачиваясь из-за своей хромоты, которая мгновенно отозвалась в сознании новой вспышкой вины. Ладонь ученого продолжала спокойно сжимать латунный набалдашник трости. — Ты не выбираешь, заслуживаешь или нет. Ты выбираешь — будешь ли использовать то, что дают. Хочешь помочь семье? Хочешь помочь городу? Тогда подпиши. Сделай это. Для них. Она смотрела на бумаги. Слова доходили. Внутри что-то ломалось. Сдавалось под тяжестью всего, что было сказано. Мел по-прежнему молча стояла рядом, аккуратно придерживая её за плечо, и её живое подростковое тепло оставалось единственным соматическим якорем в этой темноте. Хотелось верить, что эти патенты действительно принесут Тобиасу и Кассандре спасение от «железных королей» Талисов. Глаза закрылись. Рука дрожала, когда она начала вести линию. Неровную. Прерывистую. Чернила ложились на бумагу, заполняя пустые строки, которые ложились тяжестью на плечи, на грудь, на всё тело, словно тугой глухой воротник мундира снова затянулся на шее. Она не открывала глаза. Не могла. Закончила. Медленно подняла веки. Посмотрела на свою подпись. Неровную. Дрожащую. Её имя на бумаге, которая могла изменить всё. Слёзы текли по лицу, оставляя мокрые следы на бледной коже. Внутри всё рушилось. Но где-то глубоко, под слоями страха и вины, что-то начинало уступать. — Сделала это, — прошептала она. — Подписала. — Спасибо, Кейтлин, — тихо сказал Виктор. — Правильный выбор. Она стояла перед бумагами. Перед своей подписью. Перед тем, что только что было сделано. — Нечестно, — прошептала она. — Но сделала. Не могу вернуть. Плечи опустились. Тяжесть легла на них. Внутри росло понимание — это только начало. Будет труднее. Но первый шаг был сделан. Остановиться уже нельзя. Она продолжала неподвижно стоять у стола, гипнотизируя взглядом чернильный росчерк своей фамилии, который медленно подсыхал на плотном белом листе. В затихшей лаборатории больше не было слышно ни скрежета шестерёнок, ни зловещего гула Хекстэка — только синее марево кристалла ровно и безучастно заполняло комнату, окрашивая её тёмный плащ в холодные тона. За последние сутки её мир рушился столько раз, что внутри не осталось места для новых разрушений; прежняя наивная Кейтлин, верившая в незыблемость законов Пилтовера и идеальную дворянскую честь, окончательно умерла там, на обгоревших руинах семейной мастерской. Теперь на её месте оставалось лишь это изломанное, выжженное виной существо в чужой одежде с чужого плеча, согласившееся на ложь и присвоение чужого труда ради призрачного шанса искупить свой грех перед родителями. Каждая ссадина на распухших коленях, запекшаяся кровь на ладонях и ноющая боль в корнях вырванных волос превратились в её новую, осязаемую броню, через которую Пилтовер больше не сможет нанести удар. Она приняла свою кару, сама заперла себя в этой клетке тайн и патентов, и пути назад, в беззаботное детство Верхнего города, больше не существовало. Оставалось только дышать — тяжело, рвано, но упрямо двигаться вперёд сквозь наползающий туман неизвестности, крепко сжимая в кармане карманные часы отца, чьё мерное, предсказуемое тиканье теперь отсчитывало секунды её новой, изломанной реальности.