Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Возвращение с миссии всегда обладало особой, двойственной аурой. Тело ноет от потраченной силы, разум вязнет в вязкой паутине адреналинового отката, но где-то в глубине души тлеет маленький, тёплый уголёк удовлетворения — работа сделана, территория очищена, обычные люди могут не знать, но их вечер будет чуть безопаснее. Именно в этом промежутке, между напряжённым прошлым и неопределённым будущим, и шагала в тот вечер группа магов Токийского столичного колледжа.  Они двигались не строем, а скорее разрозненным, уставшим созвездием, связанным незримыми нитями общего дела. Впереди, как всегда, парил Сатору Годжо. Но сегодня его легкость была иной — не беззаботной, а чем-то сродни плавному, усталому скольжению крупного хищника, возвращающегося в логово после удачной охоты. Его форма была безупречно чиста, на ней не было ни пылинки, ни намёка на смятение после недавней схватки. Однако те, кто знал его близко — а ученики уже начинали кое-что понимать — могли уловить лёгкую замедленность в его движениях, едва заметную глубинную усталость в уголках глаз, скрытых тёмными очками. Он шёл, заложив руки за голову, и громко рассуждал, обращаясь больше к вечернему небу, окрашенному в градиент от персикового у горизонта к индиго в зените, чем к своим спутникам. «…и вот что я скажу, дети мои, — раздавался его бархатистый, чуть насмешливый голос. — Современные низкоранговые проклятия — они просто бестактны. Совсем нет изящества в атаке, никакой фантазии! Один поток негативной энергии, да парочка кривых когтей. Ску-у-учно! Я бы на их месте хоть фейерверк из брызг слизи устроил. Или парочку иллюзий с пением. Эстетика же важна!»  За ним, отставая на пару шагов, брели трое. Юдзи Итадори шёл, слегка ссутулившись, его могучие плечи были опущены. На лице, обычно озарённом улыбкой, сейчас читалась концентрация на простом физическом процессе — шаг за шагом. Он дышал глубоко и ровно, стараясь выровнять пульс, всё ещё бешено колотившийся где-то в висках после кульминации боя. Его розовые волосы были влажными от пота, а на щеке красовался свежий, тонкий порез, который Иэйри Сёко залатала обратной техникой, но полностью стереть след не успела. Он молчал, прислушиваясь к наставнику и к собственному телу, время от времени сжимая и разжимая кулаки, проверяя, не дрожат ли они.  Рядом с ним, словно тень с собственной волей, шагал Мэгуми Фусигуро. Его усталость была иного рода — не мышечной, а ментальной. Глаза, темные и острые, были прикрыты почти полностью, лишь тонкие щёлки следили за периметром. Его разум был похож на шахматную доску, где он вновь и вновь расставлял фигуры прошедшего боя: свой выход, разведку противника, призыв, фланговый манёвр Нобары, решающий удар Юдзи. Каждый ход анализировался, взвешивался, помечался мысленными ярлыками «эффективно», «расточительно», «рискованно». Пальцы его правой руки непроизвольно выписывали в воздухе сложные мудры — отголоски недавней техники.  Нобара Кугисаки замыкала маленький караван. Её усталость была самой выразительной и почти театральной. Она шла, преувеличенно волоча ноги, и время от времени громко вздыхала, закатывая глаза. «Ох… Всё болит. Даже то, о чём я не знала, что оно у меня есть. Этот противник был не столько сильным, сколько неудобным. Весь такой склизкий и юркий. Настоящая гиена!» Она отряхнула рукав своего пиджака с таким видом, будто на нём всё ещё оставались невидимые следы скверны. Однако в её карих глазах, несмотря на жалобы, горел знакомый огонёк — огонёк сделанного дела и несломленного духа. Она разглядывала витрины проходящих мимо магазинов, её мозг уже переключался с тактики боя на более приземлённые категории: «В том бутике, кажется, скидки… А эти туфли такому болвану точно не подойдут…»  Воздух вокруг них был наполнен призрачным эхом только что закончившейся битвы. От дзи ещё слабо пахло озоном и сталью — следы его проклятой энергии. От Мэгуми — запах сырой земли, мха и звериного дыхания, едва уловимый шлейф от его духов. От Нобары — лёгкий, едкий аромат гвоздики и металлической пыли, оставшийся после работы её Молота Созидания. И над всем этим, будто тончайший, но непробиваемый купол, витал абсолютно чистый, почти стерильный воздух вокруг Годжо — любая внешняя энергия отскакивала от его Бесконечности, не оставляя следа. «Мэгуми-кун, — обернулся Годжо, не замедляя шага. — Твой призыв «Нуэ» в третьей фазе. Зачем?»  Мэгуми, не открывая глаз, ответил мгновенно, словно ждал этого вопроса: «Проклятие пыталось уйти в тень здания. «Нео» обладает наилучшей скоростью и манёвренностью для перехвата в ограниченном пространстве. Это было эффективнее, чем пытаться окружить его «Нуэ» или пробивать тень собственной техникой.»  «У-у, рационал! — пропел Годжо. — Но ты не учёл, что «Нуэ» в замкнутом объёме теряет 30% своей ударной силы из-за невозможности разгона. Лучше бы использовал «Орочи» — его рывок в узком коридоре был бы подобен тарану. Хотя выбор в целом… сойдёт. На троечку с плюсом!» Мэгуми лишь слегка сжал губы, принимая оценку к сведению. Его внутренний анализ тут же внес коррективы.  «А я?! — оживилась Нобара, подбегая чуть ближе. — Мой удар по опорной точке, когда оно попыталось взлететь на стену? Я же его буквально гвоздём прибила к асфальту!»  «Ах, Нобара, твой ход был прекрасен! — воскликнул Годзё с театральным восторгом. — Драматичен, визуален, эффективен! Прямо как в голливудском боевике! Минус лишь один — ты потратила на 15% больше проклятой энергии, чем нужно было для гарантированного результата. Экономия, милая моя, экономия! Врагов много, а энергия одна.»  «Да я бы и так его добила!» — фыркнула Нобара, но в её взгляде промелькнула досада — учитель, как всегда, попал в точку. Юдзи поднял голову. «А я… я вроде правильно сгруппировался для финального удава? После того как Мэгуми его обездвижил?»  Годзё остановился, повернулся к нему и снял очки. Его неземнно-синие глаза, казалось, видели насквозь. «Юдзи. Твой удар был сильным, чистым и своевременным. Это раз. Но. Ты вложил в него такую мощь, что если бы проклятие в последний момент всё же смогло увернуться, твой кулак проломил бы несущую стену жилого дома позади. Ты думаешь о цели, но не думаешь о фоне. Контроль — это не только направление силы в противника. Это и удержание силы от всего остального. Понимаешь?» Юдзи задумался, затем честно кивнул. «Понял. В следующий раз… я буду представлять за спиной у противника хрупкую вазу. Или кота.»   «Именно! — радостно хлопнул в ладоши Годжо. — Мысленно ставь за каждым проклятием самого пушистого и невинного котика в мире. И твой контроль поползёт вверх!» Они снова двинулись, свернув с шумной улицы на более тихую аллею, ведущую к парку. Сумерки сгущались, фонари ещё не зажглись, и мир погружался в синеватую дымку. Разговор постепенно смещался от тактики к чему-то более бытовому. «Всё-таки, самые мерзкие — те, что маскируются под обычные предметы, — вслух размышляла Нобара, глядя на свои отражение в тёмном витрине. — Вот это, что сегодня было… прикидывалось потерянной детской коляской. Жуть! Прямо классический ужастик.» «Именно поэтому разведка и анализ среды — ключ ко всему, — отозвался Мэгуми, наконец открыв глаза. Его взгляд был ясным, анализ завершён. — Любая аномалия в привычной картине. Слишком тихо. Слишком пусто. Слишком… правильная коляска, оказавшаяся не там, где надо.» «Ага, пока я смотрел на неё, у меня аж спина похолодела, — признался Юдзи. — Хорошо, Нобара её «простучала» молотком на расстоянии.»  «Просто у меня нюх на фальшь! — гордо заявила Нобара. — И на безвкусицу» Годжо слушал их болтовню с полуулыбкой. Он наслаждался этими моментами — не уроками, не боем, а именно вот этим, послебоевым «разбором полётов» в свободной форме. Здесь, в непринуждённом разговоре, лучше всего оттачивалось чутьё, закреплялись уроки. Он видел, как Мэгуми впитывает его замечания, как Нобара учится оценивать не только прямую угрозу, но и контекст, как Юдзи пытается нащупать тонкую грань между необходимой силой и разрушением.  Именно в такой момент, когда группа была максимально расслаблена, их мысли уже отпустили прошедший бой и витали где-то между бытом и абстрактными выводами, они и приблизились к знакомому месту. Аллея плавно огибала высокую чугунную ограду парка. Воздух снова сменился — теперь в нём витал влажный, прохладный дух зелени, воды и покоя. И невзначай, глядя на мелькающие между прутьями решётки силуэты деревьев и тропинок, Нобара, сама того не планируя, сделала то, что сделала несколько дней назад в классе. Она снова бросила в пространство небрежную фразу, связывающую их текущий путь с призрачным воспоминанием. «Кстати, о безвкусице и аномалиях… — начала она, жестом указывая куда-то вглубь парка. — Помните тех двух моих «юных джентльменов», которых я видела? На той скамейке, у пруда? Вот честно, после сегодняшней коляски-оборотня, их костюмные посиделки уже не кажутся такой уж дикостью. По крайней мере, они не притворялись ничем другим. Просто сидели, как два… ну, сами знаете.» Её слова повисли в вечернем воздухе, смешавшись с запахом влажной листвы. И это случайное упоминание, брошенное на фоне усталой расслабленности и только что пережитого совместного напряжения, стало тем самым мостиком, который вёл их прямиком к следующей, куда более странной и тревожной встрече. Оно вернуло в их общее пространство призрак тех двоих, подготовив почву. И теперь, проходя мимо парка, все они — даже Годжо — невольно бросили взгляд в ту сторону, где стояла та самая скамейка. Ещё не зная, что на этот раз картина будет не статичной, а живой, шокирующей и наполненной дымом кубинской сигары и ядовитым смехом. Годжо замолчал на полуслове. Его нос, привыкший к гораздо более зловонным запахам тлена, едва заметно дрогнул. «О? – произнёс он, и в его голосе зазвенела неподдельная, почти детская заинтересованность. – Это же… «Cohiba Behike»? Или, возможно, «Partagas Serie D No. 4»? Чёрт, детки, у нас в парке, кажется, разбил лагерь какой-то очень щепетильный и очень не в меру щедрый кубинский магнат. Или же…» Он не договорил. Они уже подошли к тому месту у ограды, откуда открывался вид на злополучную скамейку. И картина, представшая их глазам, была настолько абсурдна, что на секунду все четверо просто застыли, переваривая зрелище.  Они были здесь. Те самые двое. Но если в первый раз они напоминали странную, замершую фотографию, то теперь это был живой, дышащий сарказмом и раздражением ток-шоу. Светловолосый (которого в голове уже хотелось назвать «Бледный Лорд» или «Обиженный ариец») не сидел. Он ползал на коленях по влажной после недавнего дождя земле. Его идеальный серый костюм, стоивший, вероятно, как годовая стипендия всего курса, был украшен у коленей и на рукавах аутентичными грязно-коричневыми подтёками и прилипшими прошлогодними листьями. Его осанка, ранее напоминавшая стальной прут, сейчас была согнута в дугу унижения и ярости. Он методично, с маниакальной тщательностью, прочёсывал пальцами траву, ворча что-то себе под нос. И не просто ворчал, а изливал поток самого изысканного, многослойного бормотания, полного шипящих и рычащих звуков. Это звучало как заклинание, как проклятие, как разговор со злобным карликом, спрятавшим что-то важное. «…Чёрт, моральный идиот, прекратил бы ржать и помог бы мне, а не махал своей сигой... » – долетали отрывки, произнесённые с ледяным, сдавленным бешенством.  А над ним, прислонившись к стволу клена в позе римского патриция на отдыхе, возлежал его кудрявый компаньон. И он был апофеозом токсичного расслабления. В его изящных, длинных пальцах дымилась та самая сигара – толстая, плотная, с длинным пеплом, который вот-вот грозил обрушиться. Он затягивался с томным, сладострастным видом дегустатора, а выдыхал дым колечками, которые тут же разрывал ветер. Но главным был не дым, а его лицо. Оно светилось беспримесным, чистейшим злорадством. Его зелёные глаза, теперь видимые и поразительно яркие, были прищурены от удовольствия, а уголки губ подёргивались в попытке сдержать смех. И он комментировал. Громко, с пафосом, на том самом непонятном языке, превращая поиски товарища в эпическое представление одного актёра.  «Ах, какая картина! – начал он, и его голос был бархатным, певучим, но насквозь пропитанным ядом. – Наш Великий Инквизитор Грязи уже приближается к эпицентру падения! Священный ритуал очищения лужи начался!» Он жестикулировал сигарой, как дирижёрской палочкой. Блондин что-то рявкнул в ответ, не отрываясь от земли. Судя по интонации, это было что-то вроде: «Заткнись, или я засуну тебе эту вонючую палку в горло».  «О-о-о! – кудрявый притворно испугался, прижимая свободную руку к груди. – Животное тупорылое! Ты понимаешь, кретин, что без моего визуального руководства ты бы искала свой значок до Страшного суда? Я твой проводник, твой компас в океане стыда!" Он сделал паузу, глубоко вздохнул и выпустил дым прямо в сторону ползущего друга. «Скажи спасибо, что я хотя бы не выкурил сигару тебе в ебало, пока ты играешь в «найди и потеряй» со своим достоинством.» «Знайшов! – внезапно взвыл блондин, и его ледяное лицо на миг исказилось триумфом. Он поднял что-то крошечное, блеснувшее в последних лучах солнца. Но триумф длился ровно до того момента, как он разжал пальцы и увидел, что это всего-навсего обёртка от конфеты. Его лицо снова превратилось в маску беспросветного, космического страдания. Он швырнул обёртку прочь и издал звук, средний между рычанием раненого зверя и стоном затравленного аристократа.  Кудрявый не выдержал. Его сдержанный смешок перерос в полноценный, давящийся от восторга хохот. Он откинул голову, тряся своими чёрными кудрями, и бил себя свободной ладонью по бедру.  «Конфетка! – выкрикивал он сквозь смех, задыхаясь. – Он искал свой платиновый значок тысячу и одну ночь и нашёл сокровище всех детей детского сада! Возможно, сама судьба подсказывает тебе изменить свой образ, друг мой! Вместо «Истинного арийца» — «Сладкий Фадж»! О, я плачу! Он действительно вытирал мнимые слёзы с ресниц, его плечи тряслись. Блондин же в это время смотрел на него взглядом, который мог бы заморозить лаву. Если бы взгляды убивали, то кудрявый уже превратился бы в изящную ледяную статую, разбитую вдребезги молотком ярости. Именно в этот момент, когда спектакль достиг своего пика, кудрявый, сквозь смех, сквозь слёзы, сквозь дым сигары, заметил зрителей. Его зелёные глаза, блестящие от весёлой злобы, скользнули по решётке и встретились сначала с бездонно-синим, аналитическим взглядом Годжо. Смех его не стих, но в нём появилась нотка любознательного интереса. Он окинул взглядом всю группу, от Годжо к Мэгуми, к Юдзи, задержался на Нобаре — и тут в его глазах мелькнула искорка узнавания. Он медленно, преувеличенно вежливо кивнул ей, как старой знакомой, случайно встреченной в театре. Затем он наклонился к своему всё ещё копошащемуся другу и что-то сказал, жестом сигары указывая в их сторону. Блондин резко поднял голову. Его голубые глаза, холодные и пустые, как два осколка антарктического льда, уставились на них. Ни тени смущения от того, что его застали в такой унизительной позе. Только оценка. Холодная, безличная, как у сканера в аэропорту. Он что-то буркнул, явное неодобрение, и снова уткнулся в поиски.  А кудрявый, не в силах удержаться от последней шпильки, обернулся к группе, широко улыбнулся (и в этой улыбке было столько фальшивой сладости, что аж зубы сводило) и, подняв сигару в подобие тоста, громко и чётко бросил в пространство, общее для всех, то самое запомнившееся слово:  «ПА-СКУ-ДА!» Он произнёс его с такой театральной интонацией, словно это было и почётное звание, и диагноз, и самая ласковая форма обращения, какая только возможна в его токсичном мире. Затем он махнул рукой, взял своего наконец-то нашедшего булавку и яростно прикалывающего её к лацкану друга под руку, и они, неспешно, как два актёра, сделавшие удачный выход, удалились вглубь парка, растворяясь в сумерках. Последним, что от них осталось, был тягучий шлейф дыма да эхо того странного, цепляющего слова, висевшего в воздухе, как приглашение (или предупреждение) к чему-то, что явно только начиналось.  Группа стояла в полном молчании. Юдзи первый выдохнул:  «Вау. Они… они как в каком-то очень странном сериале.»  «Криминальном сериале, — поправила Нобара, не отрывая глаз от места, где они только что были. — С элементами абсурдного театра и явным бюджетом на костюмы.»  Мэгуими молчал, его мозг пытался проанализировать увиденное не как комедию, а как угрозу. Но даже у него в уголках губ дрогнуло что-то, похожее на недоумённую усмешку. А Годжо, наконец, рассмеялся. Искренне и громко. «Ох, детки! — сказал он, вытирая несуществующую слезу. — Похоже, наши новые соседи по району не просто загадочные. Они — невыносимо драматичные. И один из них, кажется, страдает острой формой потери булавки и избытка язвительности. Это… это даже весело! Почти жаль, что они, скорее всего, смертельно опасны. Почти.» И его смех постепенно стих, сменившись той самой хищной, заинтересованной улыбкой, которая появлялась, когда на горизонте возникала настоящая головоломка.  Группа миновала парк, но его аура — смесь влажной листвы, дорогого табака и леденящей неловкости — ещё цепко держала их. Они вышли на оживлённую улицу, где мир снова стал привычным: гул машин, неоновая реклама, поток людей. Но внутри их маленькой группы царила иная реальность. Напряжение, скопившееся у решётки, начало искать выход. И выходом стал нервный, пока ещё неуверенный, смех.  Первой не выдержала Нобара. Она шла, уставившись перед собой, а потом фыркнула. Звук получился резким, как выстрел пробки. «Не могу… — выдавила она, давясь смешком. — Его лицо… Когда он нашёл эту обёртку… Я думала, он сейчас или заплачет, или спалит взглядом весь парк. А его друг… О, его друг!» Она затряслась от беззвучного хохота, прижимая руку ко рту. Это стало спусковым крючком. Юдзи хмыкнул, и его улыбка, наконец, вернулась — растерянная и широкая.  «Он же ему сигарным дымом прямо в затылок пускал! Как в детстве, когда старшие братья вредничают! Только вместо сигареты — эта… дубина целая!»  «Behike, скорее всего, — мечтательно поправил Годжо, идя рядом, заложив руки за голову. На его лице играла та же знакомая беспечная улыбка, но в глазах, скрытых очками, прыгали весёлые чертики. — Или что-то схожее по выдержке. У парня, надо отдать должное, вкус есть. И чувство юмора… своеобразное. Настоящий токсичный дипломат.» Они свернули в более тихую аллею. Смех, сначала сдержанный, начал вырываться наружу, сбивчивый и нервный, как пар после долгого кипения.  «А этот ворчуный шёпот! — передразнил Юдзи, скорчив мрачную гримасу и бормоча под нос бессмысленный набор шипящих звуков: — «Шшчч-ррр-бздыщь…» Да он, кажется, там целую поэму нецензурную сочинил! «На древне-славянском проклятий, — с невозмутимым видом добавил Мэгуми, и это прозвучало так нелепо, что Нобара фыркнула снова. — Возможно, ритуальный плач по утерянному статусу. Или булавке. Скорее, булавке.» Атмосфера потеплела, лёд растоплялся под напором абсурда. Годжо, наблюдая за ними, решил подлить масла в огонь. Он замедлил шаг, и его голос приобрёл заговорщицкий, игривый оттенок. «Вы знаете, дети мои, меня просто осенило одним ужасно стереотипным сравнением. Настолько стереотипным, что даже мне за него немного стыдно. Но картина, представшая нам, просто кричала о нём!» Он сделал паузу для драматизма. «Наш кудрявый друг с его сигарой, с этими ядовитыми, но чертовски меткими комментариями, с его умением превратить чужое унижение в высокое искусство сарказма… Он же прямо-таки ходячий штамп расчётливого, ироничного еврейского банкира из плохого американского сериала! Того самого, что скупает чужие долги, а потом приходит забирать душу, но делает это так виртуозно и с таким изящным ядом, что ты сначала хочется ему аплодировать, а только потом — плакать.»  Он сказал это с такой театральной непринуждённостью, что это прозвучало не как оскорбление, а как гротескное, почти карикатурное наблюдение. Нобара закатила глаза, но усмехнулась. «Сенсей! Это же ужасно стереотипно!»  «Ужасно! — с готовностью согласился Годжо. — Но, признайтесь, на 100% в тему! Он же даже осанку ту держал — «я здесь не просто так, я здесь по делу, и ваше падение в грязь лишь подтверждает мои финансовые прогнозы». А сигара! Это же не просто сигара. Это символ. Символ того, что пока вы суетитесь в грязи, у меня хватает времени и ресурсов наслаждаться сорокалетней выдержкой с Острова Свободы.» Юдзи смотрел на него, широко раскрыв глаза, не совсем понимая, но чувствуя, что шутка чёрствая, но смешная именно своей наглостью.  «А… а блондин?» — спросил он.  Годжо повернулся к нему, и его улыбка стала ещё шире. «О, а вот его коллега — это же чистейшей воды разочарованный ариец из учебника пропаганды, у которого всё пошло не по плану! Всё должно быть идеально: костюм, причёска, холодная красота, презрение к слабым. Но вот незадача — мир оказался недостаточно стерильным. В нём валяются обёртки от конфет! И он не готов к этому! Его великая миссия терпит крах на уровне «найти булавку в траве»! Его ярость — это ярость перфекциониста, столкнувшегося с хаотичной, отвратительно неидеальной реальностью, которую олицетворяет его же кудрявый напарник с его дымом и смехом!» Мэгуми, обычно сдержанный, не удержался и крякнул — короткий, сдержанный звук, который у него означал взрыв хохота.  «Получается, мы наблюдали не эзотерическую угрозу, а… ситком о межрасовом конфликте в магическом подполье?»  «Да! — воскликнул Годжо, указывая на него пальцем. — «Всё схвачено», магическая версия! Только вместо смешных соседей — потенциально опасные аномалии, а вместо курьёзных ситуаций — полное игнорирование законов физики и энергетики!» Нобара, окончательно расслабившись, присоединилась к травле. «Значит, так. Кудрявый — «Соломон Дымный», специалист по токсичным финансам и словесным контрактам с дьяволом. А блондин — «Зигфрид Чистюля», чья миссия по очищению мира провалилась на этапе очистки собственных брюк от грязи. И их общее дело — сидеть в парках мировых столиц и… что? Выискивать магические «активы»? Оценивать «кредитоспособность» магических школ?» «А слово «паскуда» — это их корпоративный слоган! — с энтузиазмом подхватил Юдзи. — Типа «Мы — «Паскуда&Ко», превращаем ваш бардак в нашу прибыль с ровно непонятно какого года!»  Они смеялись теперь уже открыто, их голоса звенели в вечернем воздухе. Этот смех был защитной реакцией, способом переварить немыслимое. Потому что за всеми этими шутками про банкиров и арийцев скрывалась простая, леденящая истина, которую все они понимали, но пока предпочитали не озвучивать: эти двое были пустым местом в энергетическом смысле. И это делало их страшнее любого вопящего проклятия. Шутки Годжо были остро отточенным лезвием, которое рассекало страх, превращая его в материал для чёрной комедии. «Самое смешное, — сказал Годжо, когда смех поутих, и его голос снова приобрёл лёгкий, задумчивый оттенок, — что в каждой шутке, как известно, есть доля правды. Стереотипы — они ведь на пустом месте не рождаются. Они рождаются из преувеличенных, но узнаваемых черт. И эти двое… они намеренно или нет, но играют роли. Очень старые, очень знакомые миру роли. Хладнокровного расчётливого стратега и яростного, слепого в своём идеализме исполнителя. Только вот…» Он снял очки и протёр их краем мантии. Его синие глаза, теперь открытые, смотрели в наступающие сумерки без тени улыбки. «…только вот что стоит за этими ролями на самом деле? И чью именно пьесу они разыгрывают в нашем, таком нескладном, токийском парке? Вот это уже не смешно. Это, детки, уже наша домашняя работа.» Смех окончательно угас. Но лёгкость, пусть и нервная, осталась. Страх не исчез, но он был укрощён, помещён в клетку из сарказма и анализа. И слово «паскуда», теперь уже обросшее целым ворохом нелепых ассоциаций, висело в воздухе не как мистическая угроза, а как вызов. Вызов разгадать игру, в которую они только что невольно подглядели. И Годжо, судя по его хитрой, предвкушающей ухмылке, уже с нетерпением ждал, когда можно будет в неё включиться.