Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Послеполуденное солнце в Токийском магическом колледже имело одно мерзкое свойство — оно не грело, а жарило. Особенно в том самом пустом классе на третьем этаже, где кондиционер скончался героической смертью ещё во времена ученичества самого Годжо, а стены, нагревшись за день, излучали тепло, как добротно протопленная печь. Воздух был густым, сладковатым от запаха старого лака с парт и едкой пыли, поднятой после утренней интенсивной тренировки с «Контролем потока в экстремальных условиях», которая свелась к тому, что Годжо создал в спортзале условия, сходные с центром лёгкого тайфуна, и весело наблюдал, как его ученики пытаются не только устоять на ногах, но и попасть энергией по движущейся мишени. Результатом были три выжатых, как грязные тряпки, подростка, разложившихся по разным углам помещения в поисках хоть какой-то прохлады. Юдзи Итадори принял позу «распластавшегося моржа» прямо на прохладном линолеуме у стены. Его лицо было прижато к полу, а рука беспомощно откинута в сторону. Из его груди вырывался ровный, монотонный стон. «Я… я чувствую, как мои собственные кости упрекают меня в неправильном выборе карьеры, — бубнил он в пол. — Даже Сукуна сегодня молчал. Ему, наверное, было стыдно за мои попытки попасть в эту чёртову мишень, когда тебя крутит, как носки в стиральной машине. Я теперь понимаю, что чувствует зубная паста в тюбике.» Нобара Кугисаки, сидевшая на подоконнике и пытавшаяся поймать лицом слабый поток воздуха из щели в раме, лишь флегматично повернула голову в его сторону. Её каре-глаза были полуприкрыты, а голос звучал так, будто каждое слово давалось ей с огромным трудом. «Заткни фонтан жалоб, Итадори. Ты хотя бы не пытался сделать причёску перед этим адом. А я… я потратила двадцать минут на идеальный хвост! Двадцать! А этот живой ураган Годжо разнёс его в клочья за две секунды! Я сейчас похожа на ту самую куклу, которую Панда использовал на тренировке по метанию! Только менее симпатичную и более потную.» Мэгуми Фусигуро сохранял подобие достоинства, сидя за партой, но и его обычно безупречный вид пострадал. Волосы были всклокочены, чёлка беспорядочно спадала на лоб, а тёмная униформа на спине и груди была покрыта большими влажными пятнами. Он молчал, уставившись в одну точку на столе, и лишь нервное подрагивание его правого века выдавало внутреннюю бурю. Он явно мысленно переигрывал каждый свой промах, и каждый раз его внутренний критик в лице собственного сверх-Эго ставил ему жирный «неуд». Тишину, вернее, это гнетущее молчание усталости, нарушило лишь появление Сатору Годжо. Он вплыл в дверь не просто так, а с подносом, на котором красовались четыре стаканчика с чем-то густым, розовым и подозрительно шипящим. На его безупречно белой форме не было ни пятнышка, волосы лежали идеально, а улыбка сияла, как неоновая вывеска в ночи. «Дети мои! Лучики мои уставшие! — возгласил он, ставя поднос на учительский стол с таким звонким стуком, что все трое вздрогнули. — Я вижу, что тренировка зажгла в вас священный огонь самосовершенствования! Или это просто тепловой удар? Не важно! Чтобы потушить этот пожар души и тела, я принёс вам… фирменный, охлаждающий, витаминный «Годжо-смузи «Шоковая Заморозка»! Гарантированно сбивает температуру, восстанавливает душевное равновесие и, по слухам, одной порцией может заморозить мелкое проклятие третьего ранга! Пейте, не стесняйтесь!» Нобара посмотрела на шипящую розовую жижу с выражением, будто ей предложили выпить раствор для прочистки труб. «Сенсей. Что в нём?» «Вопрос не в «что», а «зачем»! — парировал Годжо, раздавая стаканчики. — В нём сила! И немного экстракта алой папайи, пятьсот грамм колотого льда, три ложки энергетического геля для магов-марафонцев и… секретный ингредиент!» «Это тот самый ингредиент, из-за которого он искрит?» — мрачно поинтересовался Мэгуми, наблюдая, как с поверхности его порции срываются маленькие электрические разряды. «Именно! Это и есть витальная искра! Она оживит ваши уставшие синапсы! Ну же, Юдзи-кун, покажи пример!» Юдзи, с трудом отклеив лицо от пола, подполз к стаканчику, посмотрел на него с видом обречённого героя и сделал маленький глоток. Его лицо моментально скривилось в гримасу, а тело пронзила мелкая дрожь. «Оно… оно кусается! И танцует у меня во рту! И пахнет… железами и клубникой, которую забыли в атомном реакторе!» «Вот! Видишь? Уже лучше! Ты уже не стонешь, а даёшь красочное описание! Прогресс налицо!» Разговор, подстёгнутый неестественным приливом энергии от сомнительного смузи, наконец, сдвинулся с мёртвой точки. Сначала, естественно, о еде. «Я всё-таки уверена, что повар в нашей столовой — это замаскированное проклятие, мстящее человечеству через кулинарию, — заявила Нобара, с отвращением отпихнув от себя стаканчик. — Сегодняшний «рыбный паштет» по консистенции и цвету был идентичен тому, что осталось от того полутрансформанта на прошлой неделе. Это не совпадение. Это — злой умысел.» «Может, ему просто не хватает любви? — предположил Юдзи, чей организм, похоже, уже принял смузи и начал воспринимать его вкус как интересный квест. — Или навыков. Или и того, и другого.» «Недостаток навыков — это когда пересолено. А когда в котлете обнаруживаешь предмет, по твёрдости и форме напоминающий подшипник — это уже декларация войны, — парировал Мэгуми, на удивление активно включившись в дискуссию. Видимо, «витальная искра» работала. — Я предлагаю ввести тайную инспекцию кухни. Силами Нобары и её молотка.» «С радостью. Одно условие — после очистки мы нанимаем нормального повара. Или хотя бы учим Панду готовить. У него три ядра-сознания, одно из них наверняка кулинарное.» Тема плавно перетекла в критику административных решений. Годжо, с наслаждением потягивающий свой собственный, ещё более ярко светящийся смузи, с жаром поддержал это направление. «О, вы даже не представляете, что творят эти окаменевшие разумы в Высшем совете! — воскликнул он, размахивая стаканчиком, так что розовые брызги летели на пол. — Мне вчера пришла официальная бумага. С печатями. С изящным канцелярским языком. В ней мне настоятельно рекомендовали «воздержаться от создания в учебных целях локальных атмосферных аномалий сильнее категории «свежий бриз». Они приложили таблицу с классификацией! «Свежий бриз», «умеренный ветерок», «волнующий порыв»! Я, оказывается, вчера устроил не тренировку, а «несанкционированный штормовой инцидент уровня «сметающий дурацкие парики»!» «У них есть классификация ветров? — удивилась Нобара. — А для тех, кого ты отправляешь в полёт через весь зал, у них что, категория «незапланированная аэродинамика живого груза»?» «Должна быть! И, наверное, инструкция по приземлению! В двух экземплярах!» От бюрократии перешли к обсуждению коллег. Нобара, оживившись, начала разбирать по косточкам стиль и манеры всех, кого вспомнила. «Возьмите Иэри-сан. Гениальный врач, золотые руки. Но её борцовский халат… это же крик души, тонущей в море чёрного юмора! Или Инумаки-сенпай. Милейший парень, сила потрясающая, но общение через меню суши — это какой-то интерактивный ребус для голодных! Я однажды полчаса пыталась понять, что значит «икра морского ежа» в контексте вопроса о погоде!» «А Панда? — вставил Юдзи. — Он вообще ходячий парадокс. Миловидный плюшевый вид и разговоры о трансцендентности страдания и экзистенциальном ужасе бытия за чашкой чая. Это сбивает с толку!» «Это не сбивает с толку, это восхитительно! — поправил Годжо. — Это как если бы твой плюшевый мишка внезапно начал читать тебе лекции по философии Канта перед сном. Гораздо интереснее, чем обычные сказки!» И вот, когда смех уже стал естественным, а темы скакали, как блохи на раскалённой сковороде, взгляд Нобары упал на колени Юдзи. На его тренировочных штанах, серых и поношенных, красовались два симметричных, светлых пятна — следы отбеливателя или чего-то подобного. Пятна, удивительно напоминающие… отпечатки от коленей на сырой земле. И её глаза, уже собиравшиеся закатиться по поводу его неумения стирать вещи, вдруг остановились. В памяти чётко и ясно всплыла вчерашняя картина: идеальный серый костюм, испачканный точно в таких же местах. Картина, которую она, в принципе, старалась вытеснить, но которая теперь вернулась с удвоенной силой, подогретая общей расслабленной и язвительной атмосферой. Она не сразу начала говорить. Сначала она просто фыркнула. Фыркнула так, что Юдзи прервал свой рассказ о том, как Панда обыграл его в шахматы, используя только пешки и философские термины. «Что?» — спросил он, видя её пристальный взгляд на своих коленях. И вот тут, на волне всеобщего стёба, усталости и действия того самого «Годжо-смузи», Нобара и бросила в пространство ту самую фразу, которая снова вернула их всех к загадке, ставшей уже почти семейным анекдотом. «Да так, — сказала она, указывая подбородком на его штаны. — Просто вспомнила, что у некоторых людей грязь на коленях — это признак боевых заслуг. А у других… признак трагической потери булавки в условиях тотальной токсичной поддержки. И знаешь, Юдзи, твои пятна выглядят как-то… честнее». В воздухе повисла пауза. Не напряжённая, а скорее узнающая. Все — и Юдзи, и Мэгуми, и даже Годжо — поняли, о чём она. И вместо того чтобы насторожиться, их рты сами растянулись в улыбки. Потому что после вчерашнего шока это уже была не тайна, а материал. Материал для обсуждения, для разбора, для самых нелепых и токсичных теорий, которые только можно придумать в душном классе под жарким солнцем, когда ты молод, жив и только что пережил совместное нечто настолько абсурдное, что его уже нельзя было воспринимать всерьёз. Или, по крайней мере, нельзя было показывать, что воспринимаешь. Разговор после ремарки Нобары повис на паузе, но не из-за напряжения, а скорее из-за ленивой заинтересованности. Все трое переварили её намёк, и на их лицах поползли одинаковые, чуть кривые ухмылки. Юдзи первым нарушил молчание, постучав пальцем по своим запачканным коленям. «Ну, если уж на то пошло, моя грязь хотя бы честно-боевая. От того, что я падал, уворачиваясь от энергетического вихря. А у того… у «Снежного Короля» грязь была какая-то… обиженная. Как будто земля сама набросилась на него за его высокомерие. И проиграла, потому что испачкала костюм, но не сломила дух.» «Дух? — фыркнула Нобара, наконец отрывая взгляд от его штанов. — У того был не дух, а состояние перманентной, ледяной истерики, замороженной на стадии тихого, кипящего шипения. Как у кота, которого посадили в ванну. А его приятель…» Она закатила глаза с таким видом, будто вспоминала не потенциально опасную аномалию, а дурно пахнущего знакомого. «Его приятель наслаждался зрелищем как истинный гурман страданий. Он не просто смеялся. Он дегустировал момент. Каждую секунду унижения он смаковал, как тот свой проклятый кубинский дым.» Мэгуми, до сих пор молча слушавший, наконец вставил своё слово, подперев подбородок рукой. Его голос был ровным, но в нём слышался отчётливый оттенок саркастичного анализа. «Стандартная модель токсичной синергии. Один — источник кристаллизованного, чистого негатива. Другой — катализатор, преобразующий этот негатив в энергию для собственного сардонического удовольствия. Их связь паразитическая, но сбалансированная. Как плесень и сыр. Один без другого теряет смысл существования.» «Боже, Мэгуми, ты прямо как учебник по психологии магических уродцев! — рассмеялся Годжо, хлопая в ладоши. — Но давай отойдём от скучных терминов! Давайте включим воображение на полную! Выдвинем абсолютно бредовые, а потому, возможно, единственно верные теории! Я начну!» Он встал, приняв позу лектора, и начал расхаживать перед классом, жестикулируя своим пустым стаканчиком. «Теория номер раз: Заблудившиеся аристократы из параллельного измерения, где проклятой энергии нет, зато есть невыносимый снобизм. Они попали к нам случайно, через дыру в реальности, и теперь вынуждены сидеть в парках, потому что их дипломатические паспорта тут недействительны, а на такси до дома у них нет местной валюты. Костюмы — всё, что у них осталось от прежней жизни. Сигара — последняя связь с цивилизацией. А булавка — это, возможно, ключ к порталу домой, который один болван уронил, а второй слишком язвительный, чтобы помочь нормально поискать!» Идея была настолько глупой, что Юдзи захихикал. «И они что, ходят по разным мирам и ищут бюро находок?» «Или адвоката по межпространственной миграции! — подхватила Нобара, её глаза загорелись азартом. — А «паскуда» — это их ругательство на все случаи жизни! «Паскуда-такси не едет!», «Паскуда-портал сломался!», «Паскуда-кофе здесь отвратителен!» Они просто несчастные, застрявшие мигранты с плохим характером!» «Слишком скучно! — отмахнулся Годжо. — Теория номер два, моя любимая: Они — живое воплощение какого-то древнего, забытого проклятия на двоих, связанного не с ужасом, а с социальным дискомфортом. Не Чистюля и Дымный, а, скажем… Проклятие Бестактности и Проклятие Пассивно-Агрессивного Подкола. Они материализовались не для убийств, а для того, чтобы портить людям настроение на самом высоком, экзистенциальном уровне. Сидят в парке, чтобы отравлять свидания. Один своим видом бьющегося в истерике идеалиста, другой — своим ядом и дымом. Их «пустота» — это потому что они питаются не энергией страха, а энергией неловкости, досады и испорченного вечера!» «Вот это уже ближе к делу! — оживился Мэгуми, и в его глазах мелькнула искорка. — Тогда их интерес к нам после Инцидента с Обменом объясним. Школа была полна именно таких эмоций: растерянность, гнев, разочарование, фрустрация. Для них это был пир! Они пришли на фуршет негативных чувств. А наш блондин, возможно, ещё и подсознательно искал родственную душу — такого же перфекциониста, чьи планы пошли прахом.» «О, развиваем! — Нобара почти подпрыгнула на подоконнике. — А вдруг они не проклятия, а маги-специалисты совершенно неизвестного нам профиля? Не экзорцисты, а… эмоциональные сапёры? Или ментальные мусорщики? Их работа — собирать избыточный, застойный негатив, чтобы он не кристаллизовался в проклятия. Только делают они это не через медитации, а через провокацию! Блондин своим явным, кричащим дискомфортом притягивает к себе весь этот негатив, как громоотвод. А кудрявый своим ядом его обезвреживает, превращая в нечто безопасное — в свой сарказм и сигарный дым! Они — ходячая система очистки! Только очень, очень токсичная и с плохими манерами!» Юдзи слушал, широко раскрыв рот, а потом медленно сказал: «Значит, когда он кричал «паскуда»… это могло быть что-то вроде профессионального жаргона? Типа «объект очистки принят в работу» или «концентрация скверны выше нормы»?» «Или просто «какая же ты, друже, бестолочь, опять всё испортил», — парировал Годжо, подмигивая. — Но твоя версия, Нобара-чан, гениальна в своей абсурдности! Представьте: весь магический мир Японии бьётся с последствиями, а где-то в тени работает эта парочка, неуклюже и с брезгливостью выполняя свою грязную, но необходимую работу. Они не враги. Они — нелюдимые, заносчивые санитары магической экосистемы! И они ненавидят свою работу всем своим существом, что и объясняет их скверный характер!» Он сделал паузу, его лицо стало задумчивым. «Хотя… есть и теория номер три, самая простая. Они — просто очень сильные, очень старые маги с совершенно иной системой маскировки, которые приехали в Токио по своим делам, а мы для них — не более чем назойливые, шумные местные животные, время от времени попадающие в поле зрения. Наши страдания, наши интриги, наша «проклятая энергия» для них — что-то вроде фонового гула большого города. Интересно, но не более. Сигара и булавка — их личные дела. А слово «паскуда»… — он широко улыбнулся, — …возможно, их местное слово для «голубей», которые слишком нагло воркуют под ногами. Или для «подростков». В общем, для чего-то мелкого, шумного и незначительного.» В классе воцарилась тишина, но на этот раз она была наполнена не страхом, а почти философским весельем. Их собственные теории, нагромождённые друг на друга, создавали такой нелепый, переусложнённый образ этих двоих, что реальная угроза растворялась в нём, как кубик сахара в том самом «Годжо-смузи». Они смеялись, потому что придумали монстрам биографию, мотивацию и даже профессиональную этику. «Значит, — подытожил Юдзи, с трудом сдерживая хохот, — нам, возможно, не стоит готовиться к бою с инопланетными захватчиками или древним злом… а стоит… что? Предложить им помощь в поисках? Или пожаловаться на качество негатива в нашем районе?» «Или просто не мусорить в парке, чтобы не вызывать у «Снежного Короля» приступов экзистенциальной тоски, — добавила Нобара, давясь от смеха. — И не курить дешёвые сигареты на его глазах, чтобы «Дымный Лорд» не страдал от сравнения!» Мэгуми же, чья улыбка стала чуть шире обычного, произнёс самое трезвое, что прозвучало за весь этот бредовый совет: «Какой бы абсурдной ни была теория, все они сходятся в одном: эти двое наблюдают. И у них есть критерии оценки. Нам, возможно, стоит меньше волноваться об их природе и больше — о том, по каким параметрам они нас уже оценили. И почему их вердикт, судя по всему, был вынесен в столь… эмоционально окрашенной форме.» Солнце за окном сделало очередной шаг, и луч сместился, освещая теперь не пыль, а пустой поднос от смузи. Повисшую после слов Мэгуми паузу разрезал бархатный, полный фальшивого умиления вздох Годжо. Он приложил руку к сердцу, изображая внезапное озарение такой силы, что вот-вот свалится в обморок от собственной проницательности. «Ах, мои дорогие, пылкие, заражённые магическим параноидальным мышлением ученики! — воскликнул он. — Вы так увлечённо лепите из этих бедолаг инопланетян, проклятия и демонов-уборщиков, что совершенно упускаете из виду самую простую, самую элегантную и оттого самую унизительную для нашего профессионального эго теорию! Теорию номер четыре, которая бьёт всё ваше многословное шаманство на корню!» Он сделал эффектную паузу, давая всем проглотить слюну в предвкушении. Потом наклонился вперёд, понизив голос до конспирологического шёпота, который, однако, был слышен в каждом уголке класса. «А что если… они самые обыкновенные человеческие подростки? Да-да, не падайте в обморок! Не инопланетяне, не аристократы из иного измерения, а просто студенты какой-нибудь невыносимо пафосной, частной, платной до седьмого колена элитной школы где-нибудь в Минато или Тиёде? Школы, где учат не магии, а тому, как идеально завязывать галстук-бабочку, как одним ледяным взглядом заставить официанта провалиться сквозь землю, и как вести светскую беседу на мёртвых языках просто чтобы позлить родителей одноклассников!» Он выпрямился и начал расхаживать, размахивая руками, рисуя в воздухе картины этой немыслимой реальности. «Представьте! Их «пустота» — это не маскировка! Это — воспитанная, тренированная годами эмоциональная отстранённость будущих руководителей хедж-фондов и наследников корпоративных империй! Их с детства учили: «Эмоции — для прислуги, энергия — для электросетей, а твоё лицо должно выражать только стоимость твоего будущего часового гонорара». Они не «скрывают энергию» — им с пелёнок вбили, что любое излишнее психическое излучение, любая несанкционированная вспышка личности — это моветон, достойный лишь тех, кто ездит в метро в час пик!» Юдзи выпучил глаза. «Но… но они же говорили на странном языке!» «Чешский! Или польский! Или, страшно подумать, венгерский! — с пафосом воскликнул Годжо. — Разве вы не знаете, что в самых топовых токийских семьях сейчас в моде нанимать гувернанток и репетиторов именно из Восточной Европы? Это же тренд! «Мой сын в восемь лет читает Кафку в оригинале и ругается, как пражский таксист — это развивает характер и даёт преимущество на будущих переговорах с европейскими партнёрами!» Они не говорили на языке древних проклятий! Они практиковались! Обсуждали, как лучше досадить учителю латыни или как сорвать экскурсию в музей, притворившись, что обсуждают геополитику!» Нобара, слушавшая со всё более скептической гримасой, не выдержала: «А сигара? Этому их тоже в элитной школе учат? В пятнадцать лет?» «Нобара-чан, Нобара-чан, — покачал головой Годжо с видом разочарованного ментора. — Ты думаешь слишком мелко! Это не сигара. Это — аксессуар. Как запонки с гербом семьи или часы, которые стоят как твой будущий дом. Это «Cohiba» не для курения, а для демонстрации. Он, может, её даже не затягивается! Он просто держит её, потому что это — часть образа «юного мафиозо от финансов», который он для себя выбрал. Это вызов условностям, бунт против школьного запрета на вейпы, доведённый до абсурдного, пафосного максимума! Он не курильщик, он — перформанс-художник, специализирующийся на токсичной эстетике!» Он повернулся к Мэгуми, который смотрел на него с выражением человека, пытающегося понять, где в этой тираде скрыта логическая ловушка. «А их реакция на нас? На наш магический «шум»? Мэгуми-кун, представь: ты — не маг. Ты — избалованный отпрыск, у которого в голове только мысли о предстоящих экзаменах в Оксфорд и о том, как бы не испачкать новые лоферы. И тут мимо проходит группа… как бы это помягче… странно одетых, слишком шумных и явно не из твоего круга подростков, которые ещё и как-то интенсивно на тебя смотрят. Ты почувствуешь лёгкий энергетический всплеск? Нет! Ты почувствуешь глубокую, всепоглощающую социальную неловкость и желание, чтобы эти люди поскорее ушли! Их «невидимость» для нашего восприятия — это просто наша профессиональная деформация! Мы ищем сложное там, где всё объясняется простым социальным снобизмом и плохим воспитанием!» Он закончил свою речь, широко раскинув руки, как фокусник, только что вытащивший из шляпы не кролика, а целую философию. В классе повисло ошеломлённое молчание. Это была настолько антиклиматическая, настолько приземлённая теория, что она казалась самой безумной из всех. «Значит… — медленно начал Юдзи, — …всё это время мы боялись, строили теории о древнем зле, а они… просто делали вид, что не замечают «плебсов»? И искали булавку от дорогого пиджака?» «И сигарой позировали! — добавила Нобара, и в её голосе зазвучала смесь неверия и растущего раздражения. — То есть этот весь цирк с пустотой, с непонятным языком, с этой театральной токсичностью… это всё мог быть просто… кричаще дорогой и натужный стёб богатых мажоров, которые решили, что парк — их личная гостиная?» Мэгуми закрыл глаза и тяжело вздохнул. Его аналитический ум, который только что строил модели паразитической синергии, сломался, пытаясь принять эту версию. «Но их абсолютная тишина для сенсорного восприятия… Этого нельзя имитировать.» «А кто сказал, что они имитируют? — парировал Годжо, снова садясь на край стола с видом победителя. — Возможно, их «пустота» — это и есть естественное состояние! Состояние полной, абсолютной духовной и энергетической стерильности, выращенное в теплицах элитного образования! Их натренировали быть не личностями, а идеальными, полированными социальными инструментами. Инструменты не выносят. Они просто… есть. И иногда один инструмент язвительно смеётся над другим, который уронил свою булавочку.» Он сделал глоток из своего стаканчика, теперь уже пустого, и закончил с убийственной небрежностью: «Так что, мои дорогие параноики, пока вы готовились к войне с тенями из иных миров, вы, возможно, просто стали случайными зрителями скромной бытовой драмы двух невротиков-отличников из «Токийской Академии для Детей, Которые Слишком Хороши Для Этого Мира». И их главная угроза для нас — не в магической силе, а в том, что они одним своим существованием заставляют чувствовать нас немытыми, неотёсанными и дико крикливыми на их фоне. Что, согласитесь, для нас, профессиональных «крикливых борцов с нечистью», является самым страшным оскорблением.» Тишина, которая последовала за этим, была громче любого смеха. Теория была настолько простой, настолько обидной для их профессиональной гордости и настолько идеально объясняющей всю абсурдность ситуации, что на неё даже не было что возразить. Она повисла в воздухе, как приговор: а что, если всё действительно настолько глупо? И от этой мысли стало одновременно и смешно, и невыносимо стыдно за все предыдущие панические построения. Годжо же смотрел на их растерянные лица с сияющей улыбкой человека, который только что выиграл в самой важной игре — игре на разрыв шаблона. Правда это была или нет — не имело значения. Главное, что теперь призрачные «парковые аристократы» были навсегда заклеймены в их сознании ещё и как возможные просто страшно заносчивые школьники. И этот образ был, пожалуй, страшнее любого демона.